5

В 1984 году Краснознамённый Институт, учебное заведение КГБ по подготовке офицеров разведки, включал четыре комплекса корпусов, расположенных в Подмосковье. Это были строго засекреченные объекты, а разглашение их адресов считалось государственной изменой. Каждый комплекс находился в лесу и был огорожен колючей проволокой с табличками "Проход строго запрещен". Каждый задержанный патрулем внутри периметра подвергался аресту и допросу, а его имя вносилось в "чёрные списки" местной милиции. Администрация института занимала здание в самом большом комплексе в районе деревни Челобить-ево, к северу от Москвы. Ежегодный набор составлял всего триста человек, собранных из всех подразделений КГБ Советского Союза. Конкурс был очень высокий, так как окончание института практически гарантировало назначение за границу. С самого начала Сергей отметил, что многие из его сокурсников были детьми гебешных начальников или партийных бонз. Позже вокруг института разгорелся скандал, когда выяснилось, что один из генералов, принимавших решения о приёме, брал взятки.

Программа обучения занимала от одного года до трёх лет, в зависимости от уровня владения иностранными языками и профессионального опыта студента. Так как Сергей довольно хорошо владел английским и французским, а также проработал аналитиком в НИИРПе пять лет, его зачислили на одногодичную программу. Сразу после зачисления каждый студент получал фальшивые документы и легенду. Считалось, что удобнее менять только фамилию и Сергей Третьяков стал Сергеем Турановым. Новые имена и биографии служили не для защиты личных данных студентов, а просто для того, чтобы они привыкали к работе на нелегальном положении.

Первый месяц обучения Сергей провёл в Пскове, где была расквартирована дивизия ВДВ СССР. Там его учили прыжкам с парашютом, рукопашному бою, стрельбе, выживанию на местности и другим азам военного ремесла. Позже он говорил, что это была пустая трата времени. «Разведка — это состязание умов, как в шахматах. Шпионы работают тайно и бесшумно. Это не пальба из автоматов и бои кунг-фу, как в кино».

Вернувшись в Челобитьево, Сергей продолжил занятия в аудиториях, пять с половиной дней или 44 часа в неделю. Студентам разрешалось отсутствовать на территории комплекса только с 15:00 субботы до 9:00 понедельника. Зная, что в КГБ женщины традиционно считались недостаточно "морально устойчивыми" для работы в разведке, Сергей был удивлён, узнав, что в институте все же учились четыре студентки. Все они были женами офицеров разведки, но ни одна из них в учёбе не преуспела. Отчасти из-за постоянных сексуальных домогательств и попыток со стороны сокурсников выжить их из института.

В Челобитьево преподаватели жили в одном общежитии со студентами. Это гарантировало постоянное наблюдение первых за жизнью вторых. До того, как Сергей туда попал, студентам в общаге разрешалось по вечерам употреблять алкоголь и играть в карты. Потом это запретили, так как советское руководство потребовало поддерживать в учебном заведении железную дисциплину. Нарушителей ждало отчисление.

Сперва принятых студентов разделяли на две группы. Выпускников гуманитарных ВУЗов направляли на факультет политической разведки. А инженеров, математиков и физиков определяли на научно-технический факультет. В течение первого года учёбы студенты с политического отделения опять проходили отбор. Те, что делали успехи в изучении иностранных языков, продолжали подготовку на том же факультете, чтобы стать офицерами разведки и работать за границей. Тех же, кто учился хуже или кому просто не хватало воспитания и манер, переводили в группу заграничной контрразведки. По окончании института они должны были шпионить за своими коллегами, работавшими за границей.

Когда студентов учили вербовать агентуру, им объясняли, что есть три причины, по которым человек может предать свою Родину и стать агентом КГБ. Мотивы были следующие: 1. Идеологические или политические убеждения, 2. Психологические факторы и 3. Материальная заинтересованность. Прежде чем офицер КГБ мог успешно завербовать шпиона, ему предстояло выяснить, с каким именно фактором или сочетанием таковых придется иметь дело. Преподаватели говорили, что легче всего вербовать товарищей коммунистов. В качестве примеров приводили британского шпиона Гарольда Адриана Рассела Филби, более известного как Ким Филби, и так называемую "кембриджскую пятерку" — группу молодых англичан, ставших сотрудничать с КГБ под воздействием идей коммунизма, вскруживших им голову ещё в университете.

Определить психологические мотивы было сложнее, предупреждали педагоги. Гомосексуализм считался одним из таких мотивов, так как объект вербовки можно было склонить к сотрудничеству путём шантажа. Лесть была ещё одним инструментом из этой группы, особенно если человек считал, что на Родине не ценят его выдающихся способностей и препятствуют карьерному росту. Когда же речь заходила о вербовке американцев, все преподаватели Сергея твердили одно и то же. Американцев интересуют только деньги. "Их услуги всегда можно купить", — говорили ему. Работа разведки превратилась в институте в целую науку со своими законами, аксиомами и терминологией. Студенты должны были знать специфические термины и пользоваться ими в общении с коллегами из КГБ для обеспечения полного взаимопонимания. Например, было четыре типа "источников" КГБ.

Самым распространённым был "нейтральный контакт". Это были случайные люди, не являвшиеся агентами, с которыми офицер КГБ завёл знакомство за границей. Это мог быть швейцар или горничная в отеле, продавец из соседней лавки и т. д. Хотя "нейтральные контакты" не добывали никакой ценной информации, они могли оказаться весьма полезными при выполнении заданий. Например, во время прогулки с собакой разведчик останавливается поболтать с десятком людей, из которых только один является источником информации. Все остальные — это нейтральные контакты, используемые для того, чтобы запутать ФБР или ЦРУ, если за разведчиком ведется слежка.

Следующей категорией были "информативные контакты", которые также не являлись завербованными агентами. Это могли быть дипломаты, журналисты, бизнесмены, политики, в общем, все те, у кого был доступ к полезной информации. Если кагебисту нужно было узнать, сколько тонн стали было произведено в Германии в определенном году, он мог выяснить это у знакомого чиновника из министерства. Часто "информативные контакты" даже не знали, что имеют дело с сотрудником КГБ, так как те выдавали себя за советских журналистов, торговых представителей или дипломатов.

"Нейтральные" и "информативные" контакты в КГБ еще называли "вспомогательными источниками". Они могли приносить определенную пользу, но не приносили "конкретных результатов". Это выражение было эвфемизмом, заменявшим в КГБ слово "вербовка", его нельзя было употреблять в служебных телеграммах, которые могли быть перехвачены. Таким образом, вместо того, чтобы написать "объект был завербован", офицер разведки писал, что ему удалось достичь с объектом "конкретных результатов".

Шпионы по классификации КГБ делились на две группы: "агенты" и "надежные источники". Вообще, само слово "шпион" очень часто используется неверно. Например, офицер разведки КГБ — не шпион. Шпион — это тот, кто шпионит для сотрудника КГБ, ЦРУ или ФБР, тот, кто предает свою страну. Так как ЦРУ и ФБР называют своих сотрудников "агентами", этот слово также употреблялось на Западе неправильно по отношению к советским разведчикам. В КГБ никогда не называли своих сотрудников агентами. Только офицерами или оперативными работниками. Агентом же, по терминологии КГБ, являлся шпион, о связи которого с КГБ не было известно иностранной контрразведке. "Надежным источником" являлся шпион КГБ, который встречался с советским разведчиком открыто, на виду у иностранных спецслужб, но факт его сотрудничества с КГБ оставался тайной. В свою очередь, о контактах "агента" КГБ с сотрудниками разведки не должен был знать никто. В качестве примера "надежного источника" можно привести дипломата из ООН, который регулярно общался с советскими коллегами по долгу службы, будучи одновременно тайным шпионом КГБ.

Часть занятий Сергея была посвящена обучению приемам вербовки шпионов. Процесс вербовки был довольно долгим и мог занимать 12 и более месяцев. Преподаватели подчеркивали, что, хотя офицер КГБ и проделывает всю подготовительную работу на месте, только Центр может принять решение, когда и как именно приступать к вербовке кого бы то ни стало. В головы студентов вбивалось, что офицер не может работать независимо от Центра, что в КГБ не место са модеятел ьности.

Первым шагом в процессе вербовки был выбор "объекта", на которого стоило тратить усилия. Он должен был иметь доступ к информации, которая интересовала КГБ. Если наличие доступа подтверждалось, Центр давал разрешение одному из своих офицеров пригласить "объект" на чашечку кофе или на ланч. Во время первой встречи оперативнику КГБ строго-настрого запрещалось говорить о какой-либо шпионской деятельности или пытаться завербовать потенциального агента. Его единственной целью было завязать приятельские отношения с "объектом" и незаметно выудить основные сведения о нем самом. Для передачи личных данных в Центр использовалась так называемая "Форма 21А", состоящая всего из одной страницы. В этой форме указывались следующие данные: имя, возраст, этническая принадлежность, занимаемая должность, образование и основная профессия. Там же офицер КГБ должен был подробно описать, как он познакомился с потенциальным агентом и, что особенно важно, указать, кто первым пошёл на контакт. Важным это было потому, что в КГБ всегда боялись "подставных" — сотрудников вражеских разведок, которые якобы "прозрели" и были готовы работать на СССР. Студентам объясняли, что разведслужбы США не раз подсылали армейских офицеров под видом таких "добровольцев" в советские посольства. Естественно, что в этом случае с ними проводили собеседование сотрудники КГБ, после чего незваный гость докладывал своему руководству в ЦРУ или ФБР о том, с кем именно он встречался в посольстве. Это был довольно простой способ узнать, кто из дипломатов на самом деле является офицером советской разведки.

Далее информация из "Формы 21А" сверялась с базой данных Центра, в архивах которого хранились сведения о нескольких миллионах человек. Иногда такая проверка выявляла "подставного" цэрэушника, который засветился когда-то на другом континенте и до сих пор числился "тайным агентом".

Если "объект" проходил проверку Центра, разрешалось договориться о следующей встрече, например, вместе поужинать. И опять ни слова о возможном сотрудничестве. На этот раз задачей было получить более глубокое представление о личности "объекта" и оценить его поведение. Нервничает ли он или спокоен, склонен ли к общению. Также нужно было выяснить его политические взгляды и, что особенно важно, отношение к Советскому Союзу.

Любое упоминание "объектом" шпионской деятельности или желания сотрудничать с КГБ вызывало в Центре подозрение в том, что объект был подослан. Если "объект" проявлял инициативу в процессе вербовки, реакция Центра была такой же. Студентам Краснознамённого Института рекомендовали избегать кандидатур, идеально подходящих для вербовки. Например, сотрудник КГБ пригласил на ужин специалиста по торговым переговорам, и во время беседы разговор перешёл на тему биологического оружия. Если эксперт в области торговли вдруг предложил попробовать разузнать подробнее о таком оружии на своей работе, советский разведчик должен был насторожиться. "Откуда у специалиста по торговым переговорам доступ к информации о биологическом оружии?" — задавал вопрос преподаватель. После второй встречи офицер КГБ должен был послать в Центр еще один подробный отчёт, стараясь не упустить ни одной мелочи. Где был ланч? Кто оплатил счет? Если "объект" предложил заплатить за трапезу в дорогом ресторане, была вероятность, что он "подставной". Почему? Потому что он, скорее всего, рассчитывался деньгами не из своего кармана и мог позволить себе быть таким щедрым. Такие незначительные детали были "сигналами", которые студент должен был научиться распознавать. Например, рядовой дипломат, жалующийся на своего посла, скорее всего, был подослан. "Только сотрудник иностранной разведки, выдающий себя за дипломата, может набраться храбрости критиковать посла своей страны", — наставляли в институте.

Центр рекомендовал не ранее чем после семи встреч делать следующий шаг, переходить к стадии Начальной Оперативной Разработки (НОР). Именно тогда Центр присваивал "объекту" оперативный псевдоним, к которому добавлялся шестизначный номер, начинавшийся с двойки. Это означало, что он еще не завербован.

В Центре считали, что вербовать еще рано. Оттуда запрашивали дополнительную информацию о прошлом "объекта", включая имена родителей и историю его семьи, а также больше деталей о его личности, особенно о слабостях и уязвимых местах. Много ли пьёт? Употребляет ли наркотики? Изменяет ли жене? Есть ли проблемы с выплатой кредита? Стадия НОР могла включать в себя до пятнадцати встреч или коротких бесед с "объектом". И только после этого Центр давал добро на следующий шаг. Им было Досье Вербовки (ДВ), заключительная стадия процесса. Оперативный псевдоним оставался тот же, но шестизначный номер теперь был другой и начинался он с единицы. В базе данных КГБ этот номер оставался закреплённым за "объектом" на всю жизнь.

Именно на этой стадии "объекту" предлагалось выкрасть какой-либо документ, причем, совсем не обязательно секретный. Это делалось для того, чтобы постепенно втянуть завербованного в шпионскую деятельность. Кроме того, он мог оценить на практике сложность и степень риска при выполнении поставленной задачи. Как только секретный документ был получен, новый агент получал материальное вознаграждение. Причем, независимо от того, рассчитывал ли он на оплату или требовал ее. Преподаватель объяснял, что дорогие подарки и наличные деньги играли очень важную роль. Как только "объект" принимал вознаграждение, все игры заканчивались. Деликатные "ухаживания" превращались в деловые отношения. Центр мог уже открыто требовать у вновь испеченного шпиона добывать нужные материалы.

Теоретические знания, полученные в классных комнатах, закреплялись практическими занятиями, в основном на московских улицах. Студенты учились передавать предметы своим агентам, оставаясь незамеченными в толпе, оставлять "закладки" и забирать их из тайников, вести слежку и уходить от нее.

Излюбленным местом для практических занятий по работе с тайниками-закладками был парк Горького. Как правило, офицер КГБ и его "агент" заходили в парк одновременно, но с противоположных концов, и двигались по часовой стрелке по одному и тому же маршруту, что исключало их случайную встречу. Во время такой прогулки каждый из них незаметно оставлял в заранее оговоренном месте условный сигнал. Например, первый мог остановиться возле фонарного столба, чтобы закурить, и чиркнуть по нему специальной спичкой, оставив на поверхности белую черту. Второй же, в свою очередь, бросал смятую пачку сигарет под определенным деревом у лодочной станции. Продолжая движение по кругу, каждый из них проходил мимо знака, оставленного другим. Таким образом они давали друг другу знать о своём присутствии в парке и готовности произвести обмен.

Идя дальше по тому же замкнутому кругу, они опять возвращались к тем местам, где раньше оставляли сигналы, и на этот раз уже делали там "закладки". Офицер КГБ оставлял возле фонарного столба контейнер, выглядящий как обычный камень. Внутри была туго скрученная пачка рублей. Агент же, в свою очередь, оставлял возле лодочной станции кассету с микропленкой, также спрятанную в замаскированном контейнере. Их "прогулка" по парку продолжалась. Когда офицер опять проходил мимо лодочной станции, он забирал микропленку и оставлял сигнал о том, что передача получена. Его агент в это время на другом конце парка подбирал возле фонарного столба "камень" с деньгами и тоже подтверждал получение условным знаком. Это была самая опасная стадия обмена, никто не хотел быть пойманным с микрофильмом или пачкой купюр в кармане. Наконец, они делали последний круг, убеждались, что обмен "закладками" прошел успешно, и могли покинуть парк. Такая система позволяла проводить обмен без личной встречи кагебешника и его агента.

Студентов также учили обращению с мини-магнитофонами, "жучками", микро-фотокамерами и даже составлению шифрограмм. Железным правилом при этом было: одна шифрограмма — одна тема. В случае, если ее перехватят и расшифруют, враг узнавал только один секрет.

Некоторые студенты были обязаны посещать занятия, где их знакомили с образом жизни на Западе. В середине 80-х Советский Союз был все еще довольно изолирован от остального мира, и многие студенты, особенно те, кто не бывал за границей, были не знакомы с такими вещами как банковский счёт, кредитная карточка, ипотека и налоги. Еще в институте была своя автошкола. Она была нужна вовсе не для обучения каким-то особым приёмам вождения автомобиля и разным трюкам, а просто потому, что многие студенты не умели водить машину, так как не могли себе позволить её купить. Иных же учили вождению в условиях забитых автотранспортом западных столиц.

Частью домашних заданий студентов был анализ различных операций КГБ, имевших место на самом деле. Естественно, некоторые детали были зменены, чтобы не раскрывать личности участников событий. Например, место действия переносилось из Франции в Испанию. Студенты в своих работах должны были изложить, что, на их взгляд, было сделано правильно, а что — нет. Это были любимые задания Сергея. Каждый вечер он с жадностью изучал и анализировал столько операций, сколько мог.

Вскоре после поступления в институт Сергей подружился с Владимиром Ивановичем Бельченко, преподавателем Отделения Политической Разведки. В 70-х годах Бельченко был направлен в Тель-Авив, где основным объектом его деятельности была Голда Меир, тогдашний премьер-министр Израиля. Он даже показывал Сергею фотографии, на которых было запечатлено, как он с ней беседует. В то же время Бельченко всегда уходил от ответа на вопрос, была ли Голда Меир "источником" КГБ.

Сергей обратился к нему за помощью, когда объявили, что каждый студент должен бежать кросс. Сергей не переживал, что не выполнит норматив. Его волновало то, что произойдет после пересечения финишной черты. Сразу за ней будет находиться врач, производящий осмотр и меряющий давление у каждого участника.

Вечером накануне кросса Сергей обо всем рассказал Бельченко. "Дома, у Лены, есть импортные таблетки для понижения давления, с их помощью мне никакой осмотр не страшен," — объяснил он. Но как их забрать, если он не может покидать территорию института в течение недели? После такого вступления Сергей спросил Бельченко, не смог ли бы тот встретить Лену утром следующего дня у станции метро и забрать у нее лекарство до начала кросса.

Бельченко согласился. Он передал таблетки Сергею, и послекроссовый медосмотр прошел без осложнений. "Конечно, он мог меня сдать, — рассказывал Сергей. — Но на тот момент я уже общался с ним довольно долго и понимал ход его мыслей, а еще знал его доктрину о том, что разведчик никогда не добьется успеха, если будет во всем следовать инструкции. Поэтому вместо того, чтобы рассердиться, он расценил мою просьбу, как подтверждение того, что я хорошо усвоил его уроки".

Уже в начале обучения Сергей понял, что преподаватели института перегружают своих студентов. Выполнить все задания было физически невозможно. И делают они это умышленно, пытаясь определить, каким образом их студенты распределяют свое время и расставляют приоритеты.

Постановка невыполнимых задач была не единственным "развлечением" преподавателей. "Скажем, ты готовишь доклад на заданную тему, и, вдруг, перед самым началом выступления преподаватель меняет ее на совершенно другую», — вспоминал Сергей. — Они следили за твоей реакцией. Запаникуешь? Впадешь в ступор? Отнесешься ко всему с юмором? Если ты слишком серьезен, плохо. Слишком беззаботный — тоже плохо. На тебя давили со всех сторон и при этом всегда критиковали. Ни слова похвалы. Никогда».

Каждому студенту указывалось на то, что любое выполненное им задание, можно было сделать еще лучше. "Твои успехи постоянно старались принизить, а тебе самому устроить разнос". Каждый момент, каждая беседа использовалась для того, чтобы изучить и оценить самого студента и его поведение. Однажды один из преподавателей отчитал Сергея за то, что тот шел по коридору, засунув руки в карманы. "Если хочешь почесать яйца, делай это наедине, — прорычал он. — Мы из тебя дипломата делаем, и ты должен вести себя как аристократ, а не бомж. Мы тебя в Африку пошлем, если не перестанешь играться со своими бубенчиками".

Как правило, Сергей спал не более трех часов в сутки. Он одним из последних покидал институтскую библиотеку, которая работала до 3-х часов ночи. Как-то выстояв в длинной очереди, чтобы сдать папку с материалами, он уже был почти у цели, когда его отодвинул пожилой грузный мужчина и встал впереди.

— Извините, но следующий я, — возмущенно сказал Сергей.

— А кто ты такой? — последовал вопрос.

— Студент Туранов, — ответил Сергей. — А кто вы такой, что лезете без очереди?

— Я новый секретарь партийной организации института, — ответил Владимир Пигузов. Сергей тут же извинился и сказал: "Пария всегда должна быть впереди".

Несмотря на поздний час, Пигузов позвал Сергея к себе в кабинет и стал подробно расспрашивать о нем самом. В разговоре Сергей упомянул, что его назначили редактором "Советского Разведчика", журнала, который издавался в институте для внутреннего пользования.

"Понимаешь, я сочинения писать не мастак, — сказал Пигузов. — Сделай одолжение, раз ты журналист". И он попросил Сергея написать заметку об одном из эпизодов его службы в Индонезии. Как-то раз Пигузов был вынужден встречаться со своим агентом глубокой ночью в зарослях джунглей, чтобы забрать у него выкраденные документы. После передачи бумаг Пигузов выбрался на поляну, где его должен был забрать другой сотрудник КГБ и отвезти в город. Но тот так и не появился, и Пигузову пришлось провести всю ночь в джунглях среди змей и хищников. Сергей создал из этого незамысловатого сюжета такую героическую историю, полную драматизма и подвигов, что после ее публикации Пигузов в знак благодарности стал приглашать Сергея к себе в кабинет по нескольку раз в неделю. Естественно, что Сергей использовал эти встречи, чтобы получить как можно больше информации о работе за границей.

Он уже знал, что после окончания учебы его отправят работать в одну из стран Латинской Америки. Сергей был не против, но все же очень хотел стать сотрудником Первого Управления, которое занималось США и Канадой. Работать там было и престижней, и интересней. Один из преподавателей как-то сказал ему, что единственный способ попасть туда — это стать лучшим студентом в группе. Так как США считались главным противником Советского Союза, начальник Первого Управления имел "право первой ночи" при отборе выпускников, то есть мог забрать себе любого студента, даже если тот уже был распределен в другой отдел.

Руководил Первым Управлением генерал Дмитрий Иванович Якушкин, легендарная личность вызывавшая страх и уважение у многих сотрудников КГБ. Тем не менее, на Западе у Якушкина была несколько иная репутация. В середине 1970-х годов он был резидентом КГБ в Вашингтоне и допустил тогда целый ряд серьезных ошибок. Назначили его туда вскоре после вынужденной отставки президента Никсона. Якушкин не хотел признавать, что тот ушел с должности под давлением общественного мнения из-за Уотергейтского скандала. Более того, в своих докладах, которые он отправлял в Центр, Якушкин писал, что Никсон стал жертвой заговора сионистского лобби и американского военно-промышленного комплекса. Якобы, и те, и другие пытались сорвать процесс разрядки напряженности между СССР и США. Будучи ярым антисемитом, Якушкин в своих донесениях во всем обвинял заговор мирового еврейства и заявлял, что евреи полностью контролируют американские СМИ.

Но грубое искажение информации в его отчетах Центру было не единственным грехом Якушкина. Он еще умудрился упустить возможность завербовать американского агента. Однажды утром он получил анонимную записку, в которой предлагалось купить секретную информацию ЦРУ. Якушкин связался с Центром и, посоветовавшись с тамошними генералами, решил, что это очередная ловушка американских спецслужб. Спустя несколько дней он вновь получил записку, в которой его спрашивали, почему он не ответил на первую. Он проигнорировал и это послание. Тогда автор записок перебросил через забор советского посольства пакет. Дежурный доставил его в нераспечатанном виде Виталию Юрченко, офицеру контрразведки, работавшему при посольстве. Но вместо того, чтобы заглянуть внутрь свертка, тот решил, что там бомба, и сдал его в вашингтонскую полицию. На самом же деле там были выкраденные из ЦРУ документы и записка с просьбой оставить 3000 долларов в указанном месте. Автор записки предлагал передать КГБ остальные документы, которыми он располагал, в обмен еще на 197000 долларов. Столичные полицейские передали пакет коллегам из ФБР, которые, в свою очередь, подготовили операцию по захвату. Когда Эдвин Дж. Мур пришёл к тайнику, чтобы забрать деньги, якобы оставленные там КГБ, на него набросились люди из ФБР. Дома у Мура, бывшего агента ЦРУ, вышедшего на пенсию три года назад, обнаружили десять коробок с секретными документами. Его осудили на пятнадцать лет тюремного заключения, но через три года выпустили, поменяв срок на условный.

Несмотря на все его грубейшие промахи, Якушкина назначили главой Первого Управления, когда он в 1982 году вернулся в Москву. Произошло это благодаря покровительству со стороны Юрия Андропова, тогдашнего главы КГБ. В скором времени он стал Генеральным Секретарем Компартии СССР и вытащил из глубинки Михаила Горбачева, открыв ему дорогу к самой вершине вертикали власти Советского Союза. Сергей был полон решимости произвести впечатление на Якушкина, и, когда закончился учебный год, он был первым по успеваемости в своей группе. Через некоторое время Сергею передали, что генерал Якушкин хочет с ним встретиться. Стараясь не проявлять сильное волнение, охватившее его, Сергей прибыл в расположенный в самом центре Москвы старинный особняк, который КГБ использовал для конспиративной работы. В комнате для совещаний, за столом, заваленным папками с личными делами студентов, сидели Якушкин и офицер из отдела кадров. Сергей терпеливо ждал, пока Якушкин обратит на него внимание.

"Насколько я знаю, ты еще в институте ездил во Францию, — сказал Якушкин. — Ну и как тебе француженки? Отличаются от наших в постели?"

Сергей не знал, что ответить. После затянувшейся паузы он, запинаясь, сказал: "Товарищ генерал, я женат и про француженок ничего не знаю".

"Ну и дурак", — заявил генерал, после чего повернулся к кадровику и какое-то время разговаривал с ним. Потом он опять обратился к Сергею и спросил: "Скажи, мы правильно сделали, что прекратили переговоры с американцами в Женеве? Как ты считаешь?" Речь шла о заявлении Андропова по поводу его решения прервать текущие переговоры с администрацией Рейгана по ратификации договора ОСВ-2, ограничивающего производство ядерного оружия.

"Это было очень мудрое решение, — быстро ответил Сергей. — Надо показать им нашу силу".

"Тогда ты точно дурак, — воскликнул Якушкин. — Зачем тебе работать у меня? Тебе надо работать у Громыко (тогдашний министр иностранных дел СССР) в МИДе. КГБ не для тебя, иди, работай у него".

Генерал опять отвернулся от Сергея. Минут через пять он собрался с духом и обратился к Якушкину: "Извините, товарищ генерал…" Тот удивленно обернулся: "Ты почему еще здесь?! Вон отсюда!"

Сергей вернулся в институт мрачнее тучи.

— Как прошла твоя встреча с Якушкиным? — спросил один из преподавателей.

— Все пропало. Он меня к себе не возьмет, я ему жутко не понравился.

— Плохой из тебя психолог. Генералу Якушкину твои ответы пришлись по душе, — последовал ответ.

Сергею объяснили, что генерал его просто проверял. Если бы он начал хвастаться своими амурными похождениями во Франции, Якушкин бы расценил это как проявление неуважения к его персоне. Они с ним не друзья, которые за рюмкой водки делятся друг с другом своими постельными историями. Так что он ответил на вопрос правильно. Впрочем, как и на вопрос про ОСВ. Офицер КГБ должен с энтузиазмом поддерживать любое решение, принятое в Кремле. Что Сергей и сделал.

— Вы думаете, он меня возьмет к себе?

— Кто знает.

Вдень получения распределений студентов вызывали по одному в кабинет и объявляли о назначении. Когда очередь дошла до Сергея, он предстал перед комиссией, состоящей из начальника отдела кадров внешней разведки, Николая Ивановича Назарова, и десятка генералов, начальников отделов КГБ, среди которых был и генерал Якушкин.

Назаров, известный своими жестокими шутками над молодыми офицерами, зачитывал вслух характеристику Сергея.

"Студент Туранов, Вы продемонстрировали отличные результаты в учебе и практических занятиях. Прошли все психологические, медицинские и моральные тесты с хорошими результатами. В соответствии с вышесказанным, мы решили вернуть Вас на работу в Научно-исследовательский Институт Разведывательных Проблем, НИИРП. Если у Вас нет никаких вопросов, Вы можете идти".

Сергей был оглушен. Мало того, что генерал Якушкин не берет его к себе, его даже не посылают работать в Латинскую Америку. Ему суждено возвратиться на работу, которую он ненавидел. В то же время Сергей не подал и виду, что он так жестоко разочарован.

— У меня нет вопросов, — ответил он. — Спасибо, товарищи.

— Тогда Вы свободны, — сказал Назаров.

Сергей повернулся и направился к выходу, когда у самой двери его окликнул генерал Якушкин: "Это шутка была. Я тебя забираю к себе в Первое Управление".

Из-за сильных эмоций, пережитых тогда, эта сцена стояла у Сергея перед глазами даже много лет спустя. "Все это было довольно типично для КГБ. Генералы обладали неограниченной властью и всячески стремились это продемонстрировать. Они хотели, чтобы ты понимал, что тебя могут раздавить в любой момент, что ты для них ничего не значишь, ты — никто".

Студент, которого вызвали в кабинет вслед за Сергеем, отреагировал на шутку Назарова иначе. Он стал возражать против "назначения" и тем самым подписал себе приговор. Вместо того чтобы направить его на службу туда, куда он хотел, его распределили в то место, которое изначально было названо в качестве шутки. Лишь много лет спустя он узнал о своей ошибке и о том, чем заканчиваются споры с генералами.

Сергей же наконец вышел на финишную прямую по пути к получению звания офицера внешней разведки КГБ, так он, по крайней мере, тогда думал.