26 ОКТЯБРЯ 1854 г.: БОЛЬШАЯ КРОВЬ МАЛОГО ИНКЕРМАНА

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

26 ОКТЯБРЯ 1854 г.:

БОЛЬШАЯ КРОВЬ МАЛОГО ИНКЕРМАНА

«… Фронтальная атака какого бы то ни было местного предмета может быть оправдана только как крайняя мера».

Леер Г.А., российский военный теоретик, историк, генерал от инфантерии, начальник Николаевской Академии генерального штаба.

Замысел

Сражению, чаще всего именуемому как Малый Инкерман, многие исследователи не придают должного значения, почти как и случившейся за сутки до него Балаклаве. Иногда просто игнорируют, иногда объединяя с Большим Инкерманом, который состоялся вскоре, — ошибаются. Дальнейший ход событий показывает, что логичнее считать этот бой развитием событий, происшедших накануне 25 октября 1854 г. у Балаклавы, ставшей «прелюдией»{1100} скорого еще большего кровопролития.

Примерно об этом говорит Стеценко, конечно же знавший по должности основу дальнейших планов главнокомандующего: «…Еще до прибытия Павлова с Соймоновым были атакованы неприятельские редуты в Балаклавской долине; блестящая атака и овладение редутами были весьма радостным эпизодом войны. Но это было бы только случайным удачным делом, если бы оно не связывалось с общим планом большой инкерманской вылазки, для коей это дело служило необходимым подготовлением, а редуты — опорным пунктом, так как невозможно было через инкерманский мост и одновременно с бастионов направить столь большую массу войск на инкерманские высоты… По всем этим причинам генерал Липранди оставлен был в Балаклавской долине».{1101}

Таким образом, весь цикл действий от Балаклавы и до Инкермана можно считать одной большой военной операцией, конечной целью которой были деблокада осажденного Севастополя и подготовка к большому военному поражению союзных войск в Крыму.

Нет сомнения, что подобные действия могли произойти исключительно после тщательного их планирования. Распространенная точка зрения на причины, побудившие Меншикова провести атаку в сторону союзных позиций от Килен-балки, кажется не вызывает сомнений в правильности такого решения. Прибытие подкреплений «ободрило» его штаб и несомненно подтолкнуло к подготовке «быстрого перехода наших войск в наступление».{1102}

Генерал-лейтенант Константин Романович Семякин. В 1854 г. — генерал-майор, командир 1-й бригады 12-й пехотной дивизии.

Для того чтобы выяснить намерения неприятеля, отвлечь его внимание от усиливающегося отряда Липранди, который становился отныне главной угрозой осадным войскам союзников, было принято решение сделать сильную вылазку в направлении Сапун-горы. Штаб главнокомандующего 13 октября выработал с начальником 4-й дистанции адмиралом Истоминым состав войск и порядок их поддержки со стороны крепости.{1103}

Андрианов вполне точно определяет задачи готовившегося сражения: «…Одна только воистину специальная рекогносцировка предпринята была по распоряжению прозорливого князя Меншикова. Она предназначалась для разузнавания характера той местности, на которой впоследствии мы дрались в Инкерманском сражении и могла быть для нас очень полезной».{1104}

К акции привлекались шесть батальонов пехоты (от Бутырского и Бородинского полков) и легкая №5 батарея 17-й артиллерийской бригады. Общее командование возлагалось на командира Бутырского полка полковника Федорова.{1105}

Как всегда, проявились «подводные камни», связанные с характером князя, его невероятной амбициозностью. Как мы уже знаем, Меншиков был сторонником действий от крепости,{1106} и успех Липранди, осмелившегося не только настоять на акции со стороны Федюхиных высот, но и добиться успеха, в чем-то раздражал его. Ему было необходимо доказать свою правоту, чему новая атака как раз могла содействовать.

При всем этом князь не был способен к авантюрам и его ошибки скорее происходили от недостатка решительности и чрезвычайного увлечения выстраиванием сложных управленческих вертикалей: «Меншиков, конечно, не может быть отнесен к людям передовым, потому что это был завзятый консерватор с военным пошибом; но все же он принадлежал к числу министров образованных».{1107}

Уже на уровне замысла «вылезли» проблемы, традиционно связанные с трудно объяснимой психологией главнокомандующего. В столице прекрасно знали, что князь «… не обладал ни дарованиями, ни опытностью полководца и не имел при себе ни одного доверенного лица, кто мог бы его именем вести дело с умением и энергией».{1108}

Во всех присылаемых ему из столицы помощниках он видел соглядатаев, назначенных за контролем его действий и оперативного информирования столичного начальства. Доля смысла в этом была, но игнорируя то, что у него было и тем более что ему давали, Меншиков не хотел или не сумел составить себе хороший штаб.{1109}

Вспомним историю с полковником Поповым, считавшимся одним из способнейших офицеров гвардейского генерального штаба. При назначении его исправляющим должность начальника штаба войск в Крыму последний имел «неосторожность» попасть на аудиенцию к Николаю I. Этого было достаточно, чтобы Меншиков, узнав о встрече, по прибытии Попова в Севастополь принял его весьма нелюбезно и даже не допустил вступить в должность. Устраненный от всякого участия в делах штаба, Попов состоял то при князе Горчакове, то при начальнике Севастопольского гарнизона генерале Моллере. После краткого периода «милости» главнокомандующего и допущения к работе над планированием и подготовкой Балаклавского сражения был возвращен обратно в Петербург.{1110}

Основной удар планировался на северную оконечность правого фланга оборонительной линии союзников, защищаемой батальонами 2-й дивизии, считавшуюся слабым местом британской позиции.{1111} Успех достигался внезапностью нападения, последняя, в свою очередь, — скрытностью выдвижения.