Глава 12 АФРИКАНСКИЙ ВАРИАНТ КАМАСУТРЫ
из личного дела № 00000 агента Второго Главного управления КГБ РАСПУТИНОЙ
По окончании принудительного курса лечения в кожно-венерическом диспансере Валентина вернулась в ставшую после смерти академика ее собственной квартиру в высотке на площади Восстания. Едва переступив порог, она первым делом забралась на антресоли и достала пыльную сумку с письмами от Мальвины. Писем было много — подругу одолевала ностальгия.
С жадностью, будто боясь, что желание заочно общаться с подругой исчезнет, Валентина рассыпала письма по столу и стала читать. Она читала их все, все — одно за другим, с неутолимой жаждой, будто только что вынула из почтового ящика.
Конверты, длинные и красивые, с множеством марок, хрустящая гербовая бумага, разноцветные фотографии — все влекло таинственным ароматом нездешней жизни. Париж! Там не пахнет карболкой больничных палат, там нет откровенных насмешек надсмотрщиц-медсестер, норовящих превратить твое тело в решето — десяток уколов каждый день, — там нет домогательств молодых врачей-практикантов, которые видят в тебе не попавшего в беду человека, а доступную их вожделениям плоть пациента. Там все — по-другому!
Закончив чтение, она уронила руки на колени и неподвижным взглядом уставилась на разбросанные вокруг листки. Что толку заниматься самоистязанием?!
Внутри нарастало смутное негодование. Негодование против всех и вся. Против живых и мертвых.
Она злилась на своего покойного мужа — слишком рано ушел, оставив ее без средств к существованию.
На своих погибших в автокатастрофе родителей — сделали сиротой в тринадцать лет.
На Видова — не поверил в ее любовь и преданность.
На Христоса — предал, заразил, надругался.
На Мальвину — обманула, тайком подготовив бегство во Францию.
На жизнь — бьет наотмашь!
В ярости порвала письма и фото, подошла к зеркалу, увидела себя осунувшуюся и совсем чужую. Расплакалась навзрыд. Будто вспомнив что-то, бросилась в ванную, ополоснула лицо ледяной водой и вновь уставилась на свое отражение в зеркале.
«Надо уезжать! Надо немедленно бежать отсюда! Надо бросить все и мчаться куда глаза глядят, только бы подальше от этого дерьма! Но куда и как?! Стоп! А Поль зачем? Не закончились же на Жане иностранцы-холостяки! Да, действовать нужно быстро и решительно, не откладывая отъезд ни на один день, иначе эта блядская жизнь засосет по пояс, по горло… Но сначала надо выбросить из головы Видова, Христоса. Воспоминания о них — помеха!»
Снова на память пришла Мальвина и гомик Жан.
Валентина с настырностью сироты взялась за дело, применив весь свой талант обольстительницы и начав постигать африканскую разновидность секс-трактата Камасутра.
Негры из Заира, Танзании, Уганды теперь дневали и ночевали в ее квартире. Черная карусель! Все, как один, — помощники военных атташе своих стран. На большее их фантазии не хватало. Это значило, что все они, как и Поль, — шоферюги! Но… На безрыбье и сам раком станешь. И становилась. Чему удивляться? Три месяца заточения в кожно-венерическом диспансере сделали свое дело.
Валентина, молодая женщина с развитым, требующим постоянного утоления половым чувством, покинула стационар бунтующей нимфоманкой с непреходящим зудом между ног, опасным, как граната с выдернутой чекой. Плотские желания скользили по ее телу, как огонек по бикфордову шнуру, а чувство сексуальной неудовлетворенности заставляло быть неразборчивой в выборе партнеров — негры так негры! Кроме того, пребывание в КВД — заведении для отвергнутых — породило в ней своеобразный комплекс неполноценности.
Ей срочно требовалось ощутить уверенность в себе, в привлекательности своего тела. Бесшабашный флирт и повышенная половая активность должны были снять «постдиспансерную» депрессию и болезненное ощущение своей ущербности. Если раньше она продавала свое тело в розницу, то негры стали оптовыми покупателями. В ее сексуальной жизни наступил «черный» период…
Самобичевание и бегство от самой себя в страну плотских наслаждений и мужских ласк длилось недолго.
Сначала каждая роскошная ночь, проведенная с еще одним африканцем, вдохновляла на новые подвиги, дразнила фантазию, сулила обернуться захватывающим романом, который по логике должен был завершиться супружеством, но всякий раз монетка, мгновенно прокрутившись на ребре, со звоном падала решкой вверх: что-то обязательно не складывалось!
Еще через некоторое время выяснилось, что Поль — дорога, ведущая в никуда. Один африканец открыл Валентине тайну, что Поль не сват — сутенер, который, паразитируя на ее желании выехать за рубеж, торгует ею, получая со своих соплеменников огромные комиссионные за сдачу в аренду ее женских прелестей. Валентина, не раздумывая, тут же порвала со всей этой черной братией.
Ищущий да обрящет. Однажды, застряв в лифте, она провела около часа в обществе интеллигентной девушки. Познакомились. Светлана Молочкова — студентка института международных отношений, дочь посла в Сомали. Оказалось, они живут на одном этаже, даже в одной секции.
Подружились. Стали ходить друг к другу в гости. Скоро выяснилось, что Светлана (себя она называла уменьшительным именем Лана, а Валентину на этот же манер Тиной) оформляет документы для поездки к отцу в Могадишо. Дело за малым — получить загранпаспорт. И Валентина вдруг заинтересовалась Сомали, вечера напролет дотошно расспрашивала новую подругу обо всем, связанным с этим государством и с ее предстоящей поездкой. Лана с улыбкой наставника показывала фото, рассказывала об обычаях и традициях народа и страны, где ее отец был не просто послом — дуайеном корпуса послов.
Больше всего Валентину поразили рассказы Ланы о том, кг к сомалийцы зашивают (в буквальном смысле слова!) девочек и как употребляют растительный наркотик — кат.
Банан как мерило светской зрелости
— В 1972 году я во время летних каникул ездила к отцу в Сомали. Летала я туда спецрейсами с группами наших военных советников и переводчиков.
Перед отправкой все офицеры нашей группы войск в Сомали проходили подготовительные курсы, на которых ответственные дяди со Старой площади знакомили их с обычаями и традициями сомалийского народа.
С теми офицерами, кто выезжал за рубеж в качестве советников, работа велась на самом высоком уровне. Спецкурсы длились целый месяц.
Немудрено, ибо набирали советников, как правило, из числа военнослужащих, всю жизнь просидевших по медвежьим углам, в богом и командованием забытых гарнизонах.
Их, советников, учили, в какой руке держать вилку, а в какой — нож, как пользоваться зубочисткой и чем банан отличается от арбуза.
Что из этого вышло, я имела возможность убедиться, прилетев в Аден, столицу НДРЙ — Народную Демократическую Республику Йемен, где наш самолет делал промежуточную посадку.
…Аден — бывшая английская военная база, о чем тогда напоминали бесчисленные надписи на английском языке, машины с правым рулевым управлением и трепетное отношение аборигенов к белому человеку.
В гибельном аденском климате жизнь текла вяло. До самой гостиницы мы не встретили ни одного человека — по улицам бродили только верблюды, ослики и стада козлов, которые в поисках пищи рылись в мусорных кучах, с жадностью пожирая газеты и журналы. Сопровождавший нас араб со смехом пояснил, что особым спросом у животных пользуется английская многостраничная «Times», реже — «Sundy telegraph».
Следовавший вместе с нами заместитель Главного военного советника по политработе полковник Ермолаев одобрительно закивал: «Политизированный скот — это хорошо! Значит, деколонизация пошла вглубь».
На следующее утро перед отлетом нас накормили завтраком: роскошная яичница с сыром и беконом, свежей выпечки белый хлеб, масло, джем, стакан ледяного апельсинового сока и банан на десерт. Я и переводчики, все москвичи, быстро управились со снедью, привычно расчехлили банан, запили соком, утерлись матерчатыми салфетками и молча уставились на замполита, который, обливаясь потом от внутреннего напряжения, с трудом справлялся со столовыми приборами: все время норовил взять вилку правой рукой, ронял на пол салфетку, чертыхался и жадно чавкал.
Наконец он добрался до банана.
«Товарищи дорогие, коллеги, — ужасно окая, обратился к нам полковник, — это что за плод или овощ такой? Впервые вижу!»
Отворачивая головы в сторону, чтобы не ввести в краску замполита, мы хором ответили:
«Это — банан, Василий Ефимович!»
«Так вот он какой, банан-то! — обрадованно вскричал полковник, в течение месяца постигавший на спецкурсах премудрости застольного этикета и ассортимент африканских базаров. — Надо же, а я-то смотрю, что-то уж больно знакомое!»
Схватив нож и вилку (опять, кстати, перепутав руки), полковник начал резать колониальный плод на мелкие кусочки, пожирая его вместе с кожурой…
Воистину: в какой руке джентльмен должен держать нож, если правой он держит котлету?
Сомалийский пояс верности
Каждый сомалийский мальчик проходит через циркумцизию — обрезание, а каждая девочка в возрасте 4–5 лет должна быть зашита. Даже дочери дипломатов, постоянно проживающих за пределами Сомали, проходят эту процедуру. Для этого их специально доставляют на родину.
На рассвете обусловленного дня мулла в специальном помещении мечети разжигает костер и прокаливает на огне острый, как змеиное жало, ритуальный нож.
Группа девочек, приготовленных для «заклания», в сопровождении родственника-мужчины ожидает у входа.
После исполнения намаза обезумевшая от страха девочка, поддерживаемая своим крестным отцом, попадает на стол к мулле-живодеру. Ей раздвигают ноги и… Несколько взмахов горячим тесаком, и в руках муллы оказывается окровавленный клитор и малые срамные губы.
Под истошные крики, а иногда в полной тишине — от боли девочки часто впадают в обморочное состояние — священник-резник приступает к основной цели обряда — зашиванию. В ход идет игла, такая же ржавая и прокаленная, как нож. Большие срамные губы сшиваются толстой овечьей жилой. Оставляют лишь малюсенькое отверстие для естественных отправлений — мочеиспускания и менструальных выделений.
По достижении четырнадцати-пятнадцати лет — возраста, когда сомалийки обычно выходят замуж, — срамные губы срастаются настолько плотно и ровно, что на их месте едва заметный шрам-рубец. На душе он еще менее заметен, но сохраняется до конца жизни.
Ритуал сопровождается чтением молитв и ласковыми увещеваниями. Наркоз и местная анестезия начисто отрицаются: познание физической боли в детстве — лучший способ воспитать будущую жену и мать в целомудрии и предотвратить случаи адюльтера.
Вся операция занимает десять-пятнадцать минут. Укутанную в ритуальное рубище, зашитую девчушку (живую или мертвую, ибо некоторые умирают от болевого шока) крестный отец на руках выносит наружу. Следующая!
Можно себе представить, какие кошмары переполняют душу каждой очередной девчонки: ведь она видела, что предыдущая сверстница входила в мечеть своими ногами, а оттуда ее выносят на руках. А крики, доносящиеся изнутри?!
Обрядом зашивания достигается сразу несколько целей.
Во-первых, он гарантирует появление жизнеспособного, физически крепкого наследства — больной мужчина ватным пенисом не сможет взломать спайку из срамных губ.
Во-вторых, удаление клитора — своеобразная профилактика лесбийской любви и женской мастурбации.
В третьих, ни одна сомалийка, собирающаяся завести семью, не рискнет до замужества отдаться мужчине — результат дефлорации виден невооруженным глазом. Ведь после первого полноценного полового акта отверстие, размером с ноздрю, многократно увеличивается, а это позор и одиночество — замуж берут только девственниц.
Кроме того, всякую созревшую в половом плане девицу останавливает страх боли, вернее, воспоминание о ней, поэтому можно с уверенностью констатировать, что в основе целомудрия сомалиек лежит сохранившийся в памяти кошмар зашивания.
Еще одна цель, которую преследует зашивание, — экономико-гигиенического свойства.
Сомалийской девушке требуется совсем мало воды, даже меньше, чем мужчине, чтобы содержать свои интимные прелести в чистоте. Ведь они, по сути, отсутствуют!
С экономической точки зрения это очень важно: в Сомали литр воды стоит столько, сколько грамм золота. И никаких расходов на гигиенические прокладки — запаха нет, его загнали внутрь.
Некоторые сомалийцы-националисты считают, что обладание зашитой женщиной более эстетично, чем половой контакт с европейками, у которых, по их словам, «не грациозная игрушка между ног, а шапка-ушанка…»
Кстати, об отношении сомалийцев к сексу. Секс для них — такое же естественное отправление, как утреннее или вечернее опорожнение кишечника.
Сомалийцы — мусульмане, и процесс дефекации возведен у них в своего рода культовый обряд. Их кишечники работают, как часы. Вслед за утренней побудкой сомалиец с кувшином воды устремляется к выгребной яме. Опорожнившись, подмывается и тут же бросается на жену, побуждая ее к половому акту. Если у него их несколько, то он оприходует всех поочередно.
В течение дня, как правило после обеда и ужина, эта процедура повторяется с неизменной регулярностью.
Женатых солдат и сержантов могадишского гарнизона, находящихся на казарменном положении, офицеры отпускают домой для исполнения супружеского долга трижды: утром, после обеда и ужина.
В интимных отношениях сомалийцев, женщин и мужчин, мало поэзии — сплошная физиология. Совокупиться с женщиной для сомалийца — то же, что поставить клизму или выпить стакан чая.
Эти процедуры обходятся даже дороже: медицинское обслуживание и чаепитие — удовольствия не из дешевых.
Никакого орального и — боже упаси! — анального секса в Сомали нет. Это запрещено Кораном и властями. Семя — дар аллаха, и оно должно излиться, куда назначил Всевышний — в женское чрево!
Соитие — только лежа. Мужчина сверху. В крайнем случае, во время кочевья в саванне, из-за боязни ядовитых змей и диких животных, коим несть числа, — сомалийцы сношаются стоя.
Чтобы предупредить распространение онанизма, Коран запрещает неженатому мужчине прикасаться рукой к своему детородному члену. Они даже мочатся по-женски, сидя на корточках.
Мастурбация — смертный грех, потому что потенциальные дети, дремлющие в сперматозоидах, будучи сброшены наземь, погибают. Поэтому застигнутого за процессом самоудовлетворения — онанизмом — могут покарать как детоубийцу.
Даже единичные случаи скотоложства и гомосексуализма в Сомали отсутствуют.
Любой сомалиец наделен правом выступить в роли карающей десницы аллаха. Заставши своего единоверца за этим богоненавистным промыслом, он должен немедленно убить его. Если речь идет о гомосексуализме, то — обоих. Шариатским судом борец за чистоту веры будет оправдан. Однако для этого он должен представить суду неопровержимые доказательства вины отступника — мало ли как до убийства складывались взаимоотношения убиенного и палача.
Сомалийские власти считают, что обряд зашивания стоит на страже сохранения брака и семьи. Он — своего рода пояс верности, принятый в средневековой Европе.
А вообще женщина в Сомали, как, впрочем, и во всех мусульманских странах, — это фабрика по производству наследников, которые лет через пятнадцать после рождения возьмут ее на попечение. Сомалийка рожает каждый год, начиная с 14–15 лет…
Когда я первый раз приехала в Сомали к отцу, мне довелось встретить замужнюю сомалийку, ставшую матерью и раньше.
…Уборщицей в посольстве была неказистая женщина по имени Аша. Странно было видеть такую низкорослую сомалийку — как правило, все они стройные и рослые, потому что основным продуктом питания в Сомали, в отличие от других стран Африканского континента, является мясо: говядина, козлятина, верблюжатина.
Однажды мой отец хватился своей красивой закладки для книг. Закладка — одновременно ножик для разрезания книг — была украшена золотыми блестками и разноцветными стеклышками, и неизменно привлекала внимание всех посетителей. И вдруг ее не стало. Подозрение пало на Ашу.
Отец начал защищать ее, мол, разве может проверенная уборщица взять закладку? Зачем ей, взрослой женщине, матери троих детей, какая-то детская игрушка?!
Но Аша после доверительной беседы, проведенной начальником отдела собственной безопасности посольства подполковником Тимошкиным, во всем призналась.
Размазывая слезы по щекам, она умоляла не увольнять ее. Пояснила, что никогда в детстве (!) у нее не было такой красивой игрушки! Тимошкин спросил, сколько ей лет. Оказалось — тринадцать… Аша была выдана родителями замуж и начала рожать с десяти лет!..
А мой отец приказал не только оставить Ашу — уж больно старательная уборщица, — но и затребовал из Союза для нее и ее детей ящик игрушек…
Надо сказать, что в 25 лет сомалийская женщина находится в зрелом возрасте, а в 35 она — глубокая старуха…
— Лана! — вскричала Тина. — Эти сомалийские муллы, они же — изверги, вурдалаки, африканские Дракулы! Где-нибудь еще в мире проделывают нечто подобное с девочками?!
— Да, в кушитских племенах, населяющих Африку… Но только в Сомали зашивание девочек возведено в ранг социальной политики…
— Но это же ужасно! А если женщина захочет развестись со своим мужем или вдруг овдовеет, тогда как?
— Все сначала…
— Что? Опять зашивают?!
— Ну да…
Не жуй, Иванушка, кат — козлом станешь!
С катом все много проще и обыденнее, чем с зашиванием девочек. Жевание ката для сомалийцев — самый доступный, в силу своей дешевизны, способ проведения досуга[2].
Вечером на вилле какого-нибудь богатого скотопромышленника — Сомали, страна, где на 3 миллиона жителей приходится около 20 миллионов крупного и мелкого рогатого скота и верблюдов, которых экспортируют в Саудовскую Аравию, — собираются друзья.
Зажигается свет, нежно льющийся через витражи, расписанные народными умельцами, звучат магнитофонные записи сомалийских песен в исполнении национальных кумиров эстрады.
Посреди комнаты наваливают копну ката, как сено для коров, и расставляют термосы с горячим чаем (жевание ката вызывает горечь и повышенную сухость во рту).
Разлегшись на подушках, разбросанных по мягким, похожим на цветочные клумбы коврам, мужчины ведут неторопливую беседу и начинают жевать кат, запивая его очень сладким чаем. Откровенничают о семейных делах, о заключенных сделках на поставку верблюдов и коровьих шкур в соседние страны, открывают тайны браков, разводов, измен.
Листья и стебли ката зубами перетираются в порошок, который, смешавшись со слюной, превращается в комок. Это подобие жвачки языком заталкивают за щеку и держат в таком виде часа два-три. И опять чай, чай, чай и… неторопливая беседа, во время которой горьковатый сок всасывается кровеносными сосудами щеки и стенками желудка…
Почувствовав прилив энергии, легкость в мыслях и движениях — кайф! — участники ритуального сборища переходят ко второй части программы: в комнату запускаются обнаженные девицы — их количество зависит от размеров кошелька каждого члена клуба. Начинается групповой секс. Оргия продолжается до утра.
Адреналин в огромных количествах впрыскивается в кровеносные сосуды, сердце работает, как мотор танка, голова чистая и свободная от проблем и забот, эрекция длится бесконечно долго — пока есть кат. За ночь его сжевывают пять-шесть деревьев.
Даже после выброса семени член продолжает оставаться в боевом состоянии, поэтому за ночь — небывалое дело! — каждый мужчина, участник катовых посиделок, безо всякого напряжения по три-четыре раза удовлетворяет всех присутствующих весталок.
Обжевавшись катом, сборище горит желанием свернуть горы, начать сотню дел, им кажется, что весь мир у них в кармане. В перерывах между половыми актами обсуждаются оригинальнейшие проекты, принимаются самые смелые решения, которые живут в их воспаленном воображении и погибают с наступлением рассвета…
Сомалийцы утверждают, что кат — это не наркотик, хотя, например, в соседней Саудовской Аравии за его употребление рубят голову. Катофагии — регулярному жеванию ката, а отсюда — катовой интоксикации, или, попросту, катовой наркомании, — подвержены все социальные слои населения Сомали.
Кат жуют генералы и офицеры генерального штаба сомалийской народной армии во время многодневных военных учений.
Без него не обходится ни один сомалийский дипломат в ходе затяжных переговоров.
Его употребляют скотоводы, перегоняя стада верблюдов на огромные расстояния — до тысячи километров, по сто каждые сутки.
Зелье помогает сомалийским сказителям ночи напролет читать по памяти былины местного эпоса.
Существуют разные виды ката — одни возбуждают физическую энергию, другие — умственную. Это зависит от места, где произрастают деревья. Цена на кат тоже разная, но пара пучков стоит дешевле, чем билет в кино…
— Лана, но у нас есть свой, «русский» кат…
— Вот как? И где же он произрастает?
— Он не произрастает, его делают на ликеро-водочных заводах… Водка — вот наш кат!
— Нет, милая моя, водка усыпляет и расслабляет, а сомалийский кат будит африканцев к жизни и подвигает к действиям. Хотя, по большей части, иллюзорным…