ГЛАВА 3. СЛОН В ПОСУДНОЙ ЛАВКЕ ЦРУ

ГЛАВА 3.

СЛОН В ПОСУДНОЙ ЛАВКЕ ЦРУ

Гаст Авракотос не учился в Гарварде. Он не имел влиятельных родственников и не проводил летний отпуск в экзотических странах. Он не унаследовал денег, теннисных кортов или хотя бы классической приятной внешности. Он был сыном греческих иммигрантов из Эликиппы, штат Пенсильвания, а ЦРУ просто не заглядывает в такие места для вербовки своих элитных сотрудников. Элекиппа была обычным сталелитейным городком; между тем в Агентстве с самого начала его существования было принято комплектовать тайную службу людьми с хорошей родословной. Британцы выбирали своих лучших шпионов по этому принципу, и основатели ЦРУ приняли за образец британскую модель. Они одевались по-джентльменски. В детстве их высшие чины ходили в привилегированные частные школы, а в юности обзаводились полезными знакомствами в Оксфорде и Кембридже. Они представляли особую касту, столетиями принимавшую участие в шпионских играх, и привыкли считать, что происхождение и образование многое значит.

Во всяком случае, такие легенды ходили о британцах. Вполне естественно, что в 1947 году, когда Конгресс утвердил создание ЦРУ, американцы стали привлекать на секретную службу представителей того же класса. Им в значительной степени удалось пополнить свои ряды отпрысками истэблишмента.

Взять, к примеру, Арчи Рузвельта, внука Теодора Рузвельта. Блестящий выпускник Гротона и Гарварда, типичный гуманитарий со знанием шести языков и здоровой тягой к приключениям, он принадлежал к первому поколению оперативников Агентства. На первый взгляд, он влачил довольно унылое существование в качестве чиновника среднего уровня в иерархии госдепартамента. Но «все» знали, что Арчи работает на ЦРУ, и лишь немногие уклонялись от приглашения на одну из его элегантных вечеринок в Джорджтауне.

В гостях у Рузвельтов всегда возникало ощущение, что находишься одновременно в центре прошлого и настоящего. Дальний родственник Арчи, журналист Стюарт Олсон, любил говорить: «Мужчина не должен покупать мебель; он должен иметь ее». В доме Арчи на стене были развешаны портреты его предков и господствовала патрицианская атмосфера, создаваемая сочетанием старого дерева, восточных ковров, сияющего серебра и добродушных лиц верной прислуги.

Арчи умелой рукой направлял ход своих званых вечеров, которые считал «неформальными», потому что гостям дозволялось приходить в темных костюмах, а не в смокингах. За столом было мало общих разговоров. В соответствии с требованиями ритуала, каждый мужчина должен был сначала обратиться к женщине, сидевшей справа от него, а потом, выждав удобный момент, повернуться и завести разговор с партнершей по ужину слева от него. Лишь после того как дамы оставляли мужчин наедине с бренди и сигарами, разговор мог перейти на государственные дела.

Тогда Арчи мог рассказать о последнем восстании курдов или о том, что сейчас на уме у его друга, иранского шаха. Но даже здесь информация выдавалась крайне тщательно и осторожно. ЦРУ никогда бы не пришлось подвергать одного из Рузвельтов испытанию на детекторе лжи — благоразумие было частью noblesse oblige[12] человека, интуитивно умеющего хранить секреты.

Независимо от того как долго он служил в ЦРУ и как далеко продвинулся по служебной лестнице, Гаст Авракотос всегда испытывал нечто общее с нищим уличным мальчишкой, который прижимается носом к стеклу и наблюдает за светской вечеринкой, зная о том, что его никогда не пригласят на такое мероприятие. Ужин у Арчи был далеко не единственной вещью, заставлявшей Авракотоса чувствовать себя чужаком. «В 1961 году, когда я поступил на службу, почти все сотрудники ЦРУ кичились своей долбаной голубой кровью, — говорит он. — В том году они только начали допускать евреев в свой круг, но по-прежнему не было никаких чернокожих, испанцев или женщин и лишь жалкая горстка греков и поляков».

Некоторые знакомые Авракотоса пускались на разные уловки в своем стремлении получить приглашение на званый ужин к Арчи. Они считали, что, если их хотя бы увидят рядом с этим патрицием, их карьера будет обеспечена. Но Авракотос не лебезил перед сыновьями управляющего сталелитейного заюда в Эликиппе и не боялся говорить, что он думает об «аристократах» из ЦРУ. По его мнению, они были связаны круговой порукой, чтобы не пускать наверх таких, как он, и более того, «половина из них получала свои должности только потому, что они отсасывали у внука Генри Кэбота на заднем дворе какой-нибудь частной средней школы».

Не сомнений, что Авракотос вел себя вызывающе и был готов к драке. Но он все-таки подружился с несколькими сотрудниками, происходившими из хороших семей, и признавал, что некоторые настоящие аристократы, вроде Рузвельтов, по крайней мере заслуживают этого звания. Тем не менее, продвигаясь по служебной лестнице, он проникся к определенным представителям высшего света нескрываемым отвращением, граничившим с классовой ненавистью.

ЦРУ не открывало свои ряды для одаренных «новых американцев», таких как Авракотос, до 1960 года, но это не имело ничего общего с общественной сегрегацией. В те дни никаких квот по приему на работу уже не существовало. Но у представителей первого поколения иммигрантов, выросших на улицах Америки и говоривших на языках Старого Света, имелись определенные преимущества, которые ЦРУ научилось ценить.

В начале холодной войны Вашингтон захлестнула волна паники перед коммунистической угрозой. В каждом городе в 1950-е годы регулярно включались сирены воздушной тревоги. Десятки миллионов детей привыкли спускаться в бомбоубежища или залезать под стол во время учебных занятий по подготовке к советскому ядерному нападению. В каждом уголке земного шара чудились темные происки коммунистов.

Задача, поставленная перед ЦРУ в те годы, лучше всего изложена в одном красноречивом параграфе из обращения к президенту Трумэну, где ему объясняли, почему Соединенные Штаты должны отказаться от традиционной «честной игры» в схватке за господство над миром:

«Теперь ясно, что мы столкнулись с беспощадным противником, который открыто заявляет о своем стремлении подчинить весь мир… В такой игре нет правил, поэтому в ней неприменимы общепринятые нормы человеческого поведения. Если Соединенные Штаты собираются выжить, они должны использовать более хитроумные, изощренные и эффективные средства, чем те, которые используются против нас».

Детство и юность Авракотоса как будто специально подготовили его к превращению в такого шпиона, каких советники Гарри Трумэна рекомендовали взращивать в ЦРУ и натравливать на коммунистов. Этого человека не нужно было учить, как «подрывать и уничтожать» своих противников.

Эликиппа — один из тех американских промышленных городов, которые называют «плавильными котлами». Иммигранты со всего мира стекались сюда в поисках работы на огромном сталелитейном заводе, построенном компанией «Джонс и Лафлин». Но жители этого стального города не теряли своей национальной гордости, как и чувства этнической ненависти. Вы по-прежнему можете слышать нотки рабочего гнева в голосе Авракотоса, когда он едет вверх по склону холма к Шестому кварталу, где когда-то жили менеджеры завода в своих каменных домах с пятью или шестью спальнями. Он называет их «бездельниками» и отзывается о них с таким же презрением, как и об «аристократах» из ЦРУ.

Когда компания «Джонс и Лафлин» основала производство в Эликиппе, раскинувшейся посреди пологих холмов к северу от Питгсбурга, она не давала конкретных рекомендаций по поводу того, где должны жить ее работники. Но в каждой этнической группе хотели жить, жениться, гулять и ходить в церковь только со «своими». Еще в 1980 году на местном сталелитейном заводе трудилось 18 000 рабочих.

Сейчас это место выглядит как после бомбардировки. Не осталось ничего, кроме огромных перекрученных стальных ферм и куч ржавеющего железа. Пожалуй, единственный признак жизни — это несколько групп рабочих, демонтирующих остатки одного из сталеплавильных цехов для продажи японцам в качестве металлолома. Но Авракотос помнит Эликиппу в те времена, когда она росла как на дрожжах и на автобусах прибывали целые японские делегации для изучения этого чуда индустриальной Америки. Они привозили с собой видеокамеры и блокноты, чтобы подробно описать устройство крупнейшей в мире сталелитейной фабрики полного цикла. Люди гордились заводом, работавшим круглые сутки и выбрасывавшим огромные облака розового и черного дыма, оседавшие в рабочих пригородах Эликиппы.

«Это Седьмой квартал, где жили даго[13], — говорит Авракотос словно экскурсовод, показывающий руины некой древней цивилизации. — В Двенадцатом квартале жили только ирландцы. Поляки обосновались в Пятом квартале, а в Одиннадцатом были ниггеры».

За все годы работы в ЦРУ Авракотос так и не отвык от жестокого уличного сленга своей юности. Он гордится им, как и шрамами от подростковых драк на ножах, испещрившими его тело. «В каждом квартале была своя шайка, и они грызлись между собой как кошки с собаками, — объясняет он. — Были и внутренние разборки, но, когда приходили ниггеры, вы выступали все вместе. Элементарный здравый смысл… У парней, которым удалось вырваться из Эликиппы, имелось кое-что общее. Здесь нельзя было околачиваться целыми днями, пытаясь принять решение, иначе ниггеры пускали вас на ремни».

Кого-то могут неприятно резануть такие слова, но это был язык Эликиппы, сформировавший убийственное чутье Авракотоса. В городе ходили легенды о тех, кто порвал со своим прошлым и нашел лучшую жизнь: о Генри Манчини, который начал свою карьеру в музыкальных и политических итальянских клубах, о Майке Дитке, школьном товарище Авракотоса из Седьмого квартала и бывшем полузащитнике «Чикагских Медведей», чье имя стало синонимом жесткой игры, и о Тони Дорсетте из «Ковбоев». Стать спортивным героем — это был один выход.

Другая дорога вела к мафии. В Эликиппе проживало около трех тысяч сицилийцев. Большинство друзей Авракотоса были сицилийцами, и он знал членов семьи Аламента как «людей чести». Отец Гаста, Оскар Авракотос, поставлял им пиво Rolling Rock, и они всегда относились к Авракотосам с уважением. Но сицилийская мафия не могла стать выбором для греко-американца. Кроме того, Оскар Авракотос возлагал большие надежды на будущее своего сына.

Как и у многих других иммигрантов, знакомство Оскара с Америкой началось с Эллис-Айленд, куда он попал восьмилетним мальчишкой с греческого острова Лемнос. Он прибыл вместе со своим братом в 1894 году и тридцать лет проработал на потогонных заводах Новой Англии, а потом в «Железном Доме» Эликиппы. Но потом Оскар все же вырвался из этой рутины с мечтой сделать состояние на продаже собственной марки содовой воды.

На свои кровные сбережения он приобрел конвейерную линию по розливу бутылок у компании Smile and Cheer-Up из Сент-Луиса. Он назвал свою компанию в честь греческого бога Аполлона, приносящего удачу, в надежде, что такое название привлечет клиентов из греческой православной церкви, не говоря о заводских рабочих.

Как владелец компании Apollo Soda Water, Оскар был состоятельным человеком, во всяком случае, по меркам Лемноса. Он дожил почти до пятидесяти лет, когда вернулся на родину и взял в жены Зафиру Константарос, на двадцать один год моложе себя и с хорошим приданым. Через три года Гаст Авракотос родился в семье, не знавшей ничего иного, кроме неустанного труда. Его самые ранние воспоминания — об отце, который хлопочет на кухне в половине пятого утра, ест на завтрак свиную отбивную с картошкой и запивает парой кружек пива (или двумя стопками виски, если на улице холодно), а потом спускается вниз и идет на работу.

К пяти утра его бутылочный конвейер включался и начинал двигаться. На одном конце стояла Луиза — крупная чернокожая женщина, которая расставляла грязные бутылки в начале тридцатипятифутовой линии. Волшебным образом конвейерный аппарат переворачивал бутылки вверх ногами, промывал их мыльной водой и готовил к заливке вишневой газировки и колы по секретному рецепту Оскара. Время от времени случались инциденты. Иногда бутылки взрывались от избыточного давления, словно ручные гранаты, и осколки стекла разлетались по всему помещению. Один такой осколок разрезал лицо Гаста и обошелся ему в целый рабочий день.

Сначала мальчик был в восторге, что ему поручают работу для взрослых. Но к шестнадцати годам ощущение новизны выдохлось окончательно; такой изнурительный физический труд быстро превращает ребенка в мужчину.

Трудясь в отцовской компании, Авракотос приобрел свои грозные представления о мести. Его первым наставником был Василий Росинко, украинец, работавший на дальнем конце конвейера и грузивший ящики с бутылками в грузовики. Росинко обнаружил свою жену в постели с другим мужчиной и убил их обоих. После того как он отсидел пятнадцать лет, Оскар снова взял его на работу, и Василий принялся за воспитание его сына. Он предупредил юного Гаста, чтобы тот никогда не доверял украинкам, и внушил ему, что месть сладка.

Но самым будоражащим воспоминанием Авракотоса был голос его матери, желавшей знать, собирается ли Оскар ответить на оскорбление. «Ты ведь не собираешься терпеть это? — кричала она. — Ты поквитаешься с ним, правда?»

В семье Авракотосов месть была делом фамильной чести. В двенадцать лет Гаст ходил со своим отцом по барам собирать деньги за неоплаченные счета. Он научился не показывать свой страх, когда Оскар укладывал барменов лицом вниз и начинал швырять бутылки, угрожая разнести все заведение, если причитающиеся ему деньги не будут выплачены немедленно. В семье Авракотосов не выносили нахлебников.

В доме не было телевизора и субботними вечерами Гасту разрешали сидеть за столом на кухне и слушать, как его отец и дяди беседуют о политике и делятся семейными историями. Они особенно гордились своей фамилией, несмотря на то что в переводе с греческого она означает «без штанов» или «те, кто без штанов». Когда Зафира сердилась на Оскара, она говорила, что кого-то из его предков застали в момент компрометирующей постельной сцены.

Сами Авракотосы утверждали, что их родовое имя происходит от людей, которые в древности представляли нечто вроде преторианской гвардии. По семейному преданию, эти Авракотосы принадлежали к касте бесстрашных воинов, которые избавлялись от одежды перед тем, как ринуться в бой. Одного вида кричащих обнаженных воинов в большинстве случаев было достаточно, чтобы сломить боевой дух противника.

Эти истории, выдуманные или правдивые, формировали характер мальчика и его чувство предназначения. Они помогают объяснить, почему его отец предъявлял чрезвычайно высокие требования к своему сыну. Он заставил Гаста брать частные уроки греческого и латыни. «Каждый новый язык дает тебе еще один набор глаз и ушей, новое окно в мир», — говорил он в ответ на жалобы ребенка. Даже свободное время по воскресеньям посвящалось мучительной работе служкой у алтаря в греческой православной церкви, где юный Авракотос проводил четыре часа среди ладана и песнопений. Но главным, что Оскар и Зафира сделали для своего сына, была его твердая уверенность в том, что он должен вырваться из тисков «стального города». Путь к освобождению, избранный Оскаром, начинался по другую сторону улицы от дома Авракотосов.

Как и Эндрю Карнеги, основатели Эликиппы построили городскую библиотеку. Это было не простое здание утилитарного вида, а сияющая цитадель из бронзы и известняка в виде греческого храма. На карнизах большими буквами были высечены слова ИСТОРИЯ, НАУКА, ЛИТЕРАТУРА, ФИЛОСОФИЯ, БИОЛОГИЯ и АСТРОНОМИЯ. Каждый вечер после обеда, после целого учебного дня и нескольких часов подсобных работ Гаст Авракотос проходил двести футов по Франклин-авеню, открывал бронзовую дверь мемориальной библиотеки имени Бенджамина Франклина Джонса и занимал выделенное ему место за столом из красного дерева. Здесь он включал бронзовую настольную лампу со стеклянным абажуром в стиле «Тиффани» и приступал к серьезной работе. Именно этого ожидал от него отец.

Библиотека была окном в мир безграничных возможностей за пределами баров, профсоюзных собраний и убогой жизни в «Железном Доме». Если зимой, когда он входил в библиотеку, на улице шел снег, то когда он завершал свои вечерние штудии, белый налет уже успевал почернеть от заводской сажи. Внутри имелись все приметы американской классики: масляные картины на стенах, высокие потолки с перекрещивающимися балками и огромные окна. Стоявшая у двери статуя основателя, Бенджамина Франклина Джонса, обращалась к входящим с безмолвным посланием, что в этом храме просвещения можно найти выход в большой мир — стоит лишь захотеть этого.

Каждый вечер здесь собирались жаждущие знаний разноплеменные жители Эликиппы; они читали, делали записи и бродили вдоль полок, высматривая что-нибудь полезное для себя. Но никто из одаренных детей Местных рабочих не работал с таким усердием и так хорошо, как Гаст Ласкарис Авракотос, которому доверили произнести прощальную речь на выпускном вечере в средней школе Эликиппы. Следующие два года он провел в Питгсбугском технологическом университете имени Карнеги, но потом случилась беда, и Оскару пришлось закрыть свою любимую компанию. «Кока-Кола» и «Пепси-Кола» запустили свои щупальца в Эликиппу и захватили рынок своими низкими ценами. Согласно семейному кодексу Старого Света, Гаст должен был бросить учебу и выплатить отцовские долги.

Гасту впервые пришлось поработать на сталелитейном заводе. Потом он стал разъезжать по Аллеганской долине с товарами греко-американской компании Cigarette Vending Machine Co, продавая сигаретные машинки в барах и закусочных. Он не покидал пределов Пенсильвании, но к двадцати одному году знал образ мыслей, манеру разговора, песни, любимые темы и алкогольные предпочтения людей из доброго десятка разных стран. Он знал мир так хорошо, как немногие американцы его возраста, потому что каждый политический клуб, где он отгружал пиво и продавал сигареты, по сути дела был зарубежным анклавом. Там был Сирийский клуб, клуб «Ливанские кедры», Словацкий клуб, Русско-американский клуб, Хорватский клуб, Украинский клуб — по одному практические на каждую страну Старого Света. Авракотос понял, что он может увеличить продажи, если ознакомится с жизненными интересами каждой из этих групп.

«Я стал читать книжки, чтобы понять, какую речугу мне нужно задвинуть, когда я пытаюсь продать сигареты в разных барах. Для успешной продажи нужно было говорить на равных со всеми этими сербами и хорватами, а для этого нужно было знать, чем они живут, что им интересно на самом деле, Я заметил, что большинство из них не может сказать ничего хорошего о коммунистах. Украинцы, сербы, хорваты, поляки, чехи, словаки… все они ненавидели русских. Всем им пришлось бежать из своих стран из-за коммунистов. Сирийцы, само собой, ненавидели евреев. Пожалуй, единственными, кто не бранил коммунистов, были чернокожие: они были настроены практичнее остальных. Другие винили русских буквально во всем, даже в том, что они работают на фабрике по шестнадцать часов и платят налоги».

Авракотос мастерски втирался в доверие к этим разношерстным племенам. Он до сих пор может сказать на чистом словацком языке «возьми себя за яйца и запихни их в жопу». Это всегда нравилось словакам, которые посмеивались над чокнутым греком и поили его «ершом»[14].

Эти вылазки в этнические анклавы западной Пенсильвании и особые навыки общения с местными общинами не имели какой-либо иной цели, кроме продажи пива и сигарет. Без ведома Гаста они послужили вступлением в те миры, через которые ему впоследствии довелось пройти на службе в ЦРУ.

Интересно, что сначала Авракотос привлек с себе интерес компании IBM, а вовсе не секретной службы. Расплатившись с отцовскими долгами в 1959 году, он вернулся в Питгсбургский университет и закончил его с высшим отличием (summa cum laude), дополнительной степенью по математике и членством в «Фи Бета Каппа»[15]. Это произвело на вербовщика из IBM такое сильное впечатление, что он предложил Гасту 15 000 долларов. «Мне недавно исполнилось двадцать четыре года, а в то время это была целая куча денег [примерно 60 000 долларов по нынешнему счету]. Мне оставалось лишь получить степень магистра, и они были готовы оплатить мое дальнейшее обучение». Но потом вербовщик начал рассказывать об имидже IBM и о требованиях, предъявляемых к внешнему виду и поведению сотрудников, в том числе о дресс-коде. Наконец дело дошло и до автомобиля. Четырехдверный «додж» 1947 года был гордостью Авракотоса. «Мы называли его “е…мобилем”, — любовно вспоминает он. — У него было больше трехсот тысяч миль пробега и отделка под «Линкольн-Зефир», типичный гангстерский автомобиль».

— Что плохого с моим автомобилем? — поинтересовался Гас.

— Он старый.

— Это антикварная модель, — сказал Гас.

— У себя мы ездим на «понтиаках», — объяснил человек из IBM.

Авракотос собирался на четвертое собеседование в IBM, когда его любимый профессор Ричард Коттэм предложил ему побеседовать с человеком, связанным с американской разведкой. Котгэм, эксперт по Ближнему Востоку, которого Джимми Картер впоследствии привлек к секретной миссии в Иране, был одним из тех людей в университетах США, к которым ЦРУ обращалось с просьбой отслеживать перспективных студентов. Авракотос до сих пор помнит номер аудитории, куда ему сказали прийти для собеседования: 7 Е21.

Во внешности человека из ЦРУ не было ничего примечательного, но он умел разговаривать на языке Авракотоса. Он выразил удовлетворение университетскими успехами Гаста и отметил такие полезные моменты, как знание греческого и развитые математические способности. «Но на самом деле это его абсолютно не интересовало, — вспоминает Гаст. — Он распознал мой истинный талант — навыки уличного пацана».

— Как тебе нравятся игры в темных переулках? — спросил он.

— Очень даже нравятся, — ответил Авракотос.

— Тогда ты тот, кого я искал.

Когда Авракотос сказал ему, сколько предлагает IBM, посетитель несколько смутился и сообщил, что может предложить лишь одну треть от этой суммы — 5355 долларов в год. «Но я могу дать тебе то, чего не даст IBM, — сказал он. — Я могу пообещать, что за полтора года ты пройдешь необходимую подготовку и отправишься за границу делать что-то полезное для нашей страны».

Авракотос «подсел» на идею стать американским разведчиком. Впрочем, в следующие три месяца ЦРУ шпионило за ним самим. Служба безопасности направила своих сыщиков в Эликиппу, где они должны были выяснить наличие или отсутствие коммунистического влияния в его семье. Гаста отправили на самолете в Вашингтон (это был его первый в жизни перелет) для ряда проверок на детекторе лжи и выявления гомосексуальных наклонностей или других утаиваемых фактов. Наконец ему сообщили, что собираются принять его в программу подготовки элитных агентов, не являющихся сотрудниками отдела безопасности, логистики или науки и технологии. Они собирались ввести сына Оскара Авракотоса в свое внутреннее святилище — в оперативное управление, или «клуб Арчи Рузвельта».

Когда Авракотос попытался расширить свои книжные знания о ЦРУ, он обнаружил, что не существует ни книг, ни журнальных статей, подробно объясняющих, чем занимается Агентство или какие люди там работают. Тогда никто не писал о ЦРУ; это считалось непатриотичным. Агентство только что переехало в свою новую штаб-квартиру стоимостью 250 миллионов Долларов в лесистом районе Лэнгли, штат Виргиния, в восьми милях вверх по течению Потомака от Белого дома. На охраняемой территории ЦРУ, больше похожей на студенческий городок или санаторий, работало около 15 000 человек, но ни один дорожный указатель не признавал ее существования, кроме фальшивой таблички с надписью «Бюро общественных работ». Любой гражданин, заинтересовавшийся этой несуществующей бюрократией, натыкался на полицейскую баррикаду и вежливый совет поворачивать назад.

Авракотос вступил в этот таинственный мир 1 августа 1962 года. Большинство из пятидесяти новобранцев на его курсе принадлежали к «Лиге Плюща»[16] и приехали в основном из Гарварда, Йейля и Брауна. Остальные прибыли из разных мест, таких как университеты Питсбурга, Небраски и Канзаса или из технологических колледжей, таких как Технологический институт Карнеги и Политехнический институт Ренселера. По выражению Авракотоса, «там было тридцать восемь Плющей и двенадцать наших». Впрочем, он быстро проникся невольным уважением к своим однокурсникам. Он узнал, что Агентство составило список лучших выпускников страны и постаралось привлечь многих из них. «Когда ты сознаешь, что единственный способ выбраться из сортирной дыры — это умение шевелить мозгами, то поневоле начинаешь уважать чужие мозги. Все эти ребята отлично соображали, все до единого».

У половины новобранцев были магистерские степени, многие свободно говорили на нескольких языках. Авракотос помнит одного молодого человека из Гарварда, который цитировал Чосера с такой легкостью, как будто вел обычный разговор. В течение следующих полутора лет эти пятьдесят избранных оставались вместе, изучая шпионское ремесло.

В Кемп-Пири, учебном лагере ЦРУ в окрестностях Джеймстауна, штат Виргиния, где первые американцы некогда основали свое поселение, юные шпионы учились пользоваться огнестрельным оружием и взрывчатыми веществами. Они прошли суровые курсы выживания и прыжков с парашютом. Они ездили в разные города на практические занятия по слежке и наружному наблюдению. Они учились чертить карты и составлять таблицы, постигали тайнопись и незаметный обмен сообщениями, работали с экспертами по прослушиванию и операторами детекторов лжи, усваивали навыки внедрения агентов и компрометации или вербовки агентов противника.

В те дни многих не покидало ощущение подготовки к войне. Две сверхдержавы тратили значительную часть своего государственного бюджета на военные проекты, позволявшие осуществить массированное ядерное нападение в течение нескольких минут. Более пятнадцати тысяч боеголовок было направлено на города и военные объекты с обеих сторон. На границе Западной Европы стояло девяносто советских дивизий. Соединенные Штаты и их союзники по НАТО постоянно проводили маневры и тренировки на случай внезапной атаки по традиционному сценарию, но никто не сомневался, что после нарушения границ обычная война неизбежно перерастет в ядерную. Сверхдержавы превратили друг друга в беспомощных гигантов, потому что ни одна из сторон не хотела использовать всю мощь своих вооружений. Не имея другого выхода для своей агрессивной энергии, они превратили весь мир в поле битвы для разведок. Трудно было найти страну, где КГБ и ЦРУ так или иначе не сталкивались бы друг с другом.

Авракотос и его однокурсники рассчитывали, что они отправятся в бой сразу же, когда получат свое первое зарубежное задание. В то время места, о которых никто особенно не думал, то и дело попадали на первые полосы газет в качестве «горячих точек» холодной войны: кубинцы из ЦРУ воевали с советскими кубинцами, а вьетнамцы, поддерживаемые США, пытались одолеть вьетнамских коммунистов.

Агенты ЦРУ считали себя глобальными онкологами, пытавшимися найти и удалить — или по меньшей мере заморозить — даже самые незначительные злокачественные образования, прежде чем они разрастутся до полномасштабной угрозы, предшествующей ядерной конфронтации. Это было грязное дело, но оно считалось необходимым, как разрез скальпелем в руке хирурга. Кастро на Кубе мог распространить свою революцию не только на Центральную, но и на Латинскую Америку. По мере того как колониальные державы ускоряли исход из Африки, она становилась все более нестабильной: один чернокожий Кастро мог заразить весь континент. В этой борьбе не могло быть компромиссов. И повсюду единственными генералами в единственных настоящих баталиях, дозволенных сверхдержавами, были разведчики.

Так выглядел мир, куда Гаст Авракотос попал в 1963 году, когда получил свое первое зарубежное назначение после полуторагодовой подготовки. Трудно представить, какие чувства он испытывал, когда узнал, что его направляют в страну, где родились его родители. Он возвращался не только для того, чтобы защищать Грецию, но и для того, чтобы «стать часовым на стенах свободного мира», по выражению президента Кеннеди.

Греция была не просто колыбелью демократии, а тем местом, где началась холодная война. Доктрина Трумэна создавалась для того, чтобы противостоять угрозе вооруженного проникновения коммунистов в Грецию и Турцию, В соответствии с планом Маршалла эти страны получали сотни миллионов долларов для спасения своей экономики, и ЦРУ было исполнено решимости удержать греков, которые были союзниками НАТО, от голосования за левых политиков.

К тому времени когда Авракотос прибыл в Грецию, ЦРУ вмешивалось во все аспекты внутренней жизни страны. Оно создало и финансировало Центральную разведывательную службу Греции, чьи оперативники действовали в тесном контакте с сотрудниками Агентства. Люди из ЦРУ занимались информационными вбросами, субсидированием кандидатов, наблюдением за коммунистами и нейтрализацией их лидеров, а также осыпали своих клиентов дарами и услугами. Авракотос был удивлен, узнав о том, что в Греции уже работают 142 оперативника. Шеф местного отделения за два месяца даже не снизошел до личного знакомства с ним.

Молодому оперативнику пришлось привыкать к этому странному, замкнутому миру. Существовало негласное табу на дружеские отношения с другими американцами в Греции, и большинство настоящих дипломатов из посольства относились к своим коллегам из шпионского ведомства как к представителям касты неприкасаемых. «Они называли нас “невидимками”, — вспоминает Авракотос. — В небольших посольствах, например в Дакаре или Калькутте, где находилось лишь несколько человек и вы были единственными американцами в городе, все было по-другому. Но в больших посольствах — в Риме, Париже и Токио — “невидимки” существуют отдельно от остальных. Это настоящая кастовая система. Когда им требовалось узнать наше мнение, они буквально цедили сквозь зубы: «Ну ладно, а что по этому поводу думают невидимки?»

Сами оперативники считали «невидимок» зелеными новобранцами в течение первых двух лет работы. Некоторые ветераны настаивают, что нельзя быть настоящим профессионалом, не имея за плечами двадцати лет шпионского опыта, но Авракотос был неутомимым и инициативным человеком. Он говорил по-гречески как на родном языке и умел пользоваться любой благоприятной возможностью. Двадцать первого апреля 1967 года, когда военная хунта захватила власть в Афинах и отстранила демократическое конституционное правительство, ему выпал один из тех случаев, которые могут определить карьеру. Либералы в США и по всему миру кипели от возмущения, но «путч черных полковников» за одну ночь превратил Авракотоса в одного из самых незаменимых полевых игроков ЦРУ.

Задолго до этого он позаботился о том, чтобы получше узнать будущих «черных полковников». Все они были выходцами из крестьян, поступившими на службу в армию, и ощущали внутреннее сродство с обаятельным американцем из рабочей семьи, чьи родители приехали с Лемноса. Они свободно общались с ним на родном языке. Они пили и гуляли вместе с ним и сознавали в глубине души, что он разделяет их ненависть к коммунизму.

Авракотосу было известно, что полковники ожидают от Соединенных Штатов благодарности, пусть даже очень сдержанной, за их усилия, помешавшие прийти в власти антиамериканскому кандидату Андреасу Папандреу. Опросы показывали, что Папандреу должен победить на выборах, и полковники подозревали, что ЦРУ пытается саботировать его предвыборную кампанию. Но мировая реакция на переворот и отстранение демократического правительства была настолько ожесточенной, что администрации президента Джонсона пришлось формально осудить греческую хунту и пригрозить прекращением экономической помощи от США.

После того как полковники арестовали Папандреу, который несколько лет прожил в США, посольство направило к ним Авракотоса с официальным сообщением. Соединенные Штаты пошли на необычный шаг, выдав греческому лидеру американский паспорт, и теперь предлагали членам хунты, чтобы они разрешили ему покинуть страну. «Вам нужно отпустить его — это официальная позиция, — сказал молодой оперативник ЦРУ. — Но неофициально, как ваш друг, я советую пристрелить этого сукина сына, прежде чем он снова начнет досаждать вам».

Эти слова были квинтэссенцией народной мудрости Эликиппы. Именно такое заявление, сделанное в нужный момент, скрепляло заговорщиков узами истинной дружбы. Можно только представить, какие неприятности ожидали бы Авракотоса, если бы посол узнал о его личных замечаниях. Но он не узнал, и теперь, в возрасте двадцати девяти лет, Авракотос неожиданно возглавил стаю и стал важнейшим агентом ЦРУ в самом средоточии нового центра греческой власти.

В течение следующих семи лет полковники хотели вести дела только с Авракотосом как с главным доверенным лицом, представляющим интересы США. Формально он играл роль гражданского сотрудника министерства обороны по связям с греческой армией. Он свободно входил в любые кабинеты и выходил обратно. Он катал своих греческих друзей на яхте, брал их на пикники и отвозил на вечеринки по выходным. По сути дела, он был невидимым членом правящей хунты.

Авракотос рассказывает, как он однажды подъехал к афинскому отелю «Хилтон», где ежедневно завтракал. Привратник отдал честь агенту ЦРУ и взял ключи от его машины; в этот момент появился один из полковников, пригласивший его на ланч.

— Как они разрешают вам останавливать здесь ваш автомобиль? — спросил он. — Даже мне они этого не позволяют.

— Не знаю, чем вы занимаетесь, а я управляю этой страной, — проворчал Авракотос, и его приятель прыснул со смеху.

Рассказы об Авракотосе в этот высший момент его карьеры в Греции напоминают образцы советской пропаганды того времени: сумрачный американец в темных очках что-то нашептывает на ухо фашистам-полковникам. Это было время заговоров и контрзаговоров. Греция и Турция балансировали на грани войны из-за Кипра. Обе страны были членами НАГО, и госсекретарь Генри Киссинджер со своим помощником Джозефом Сиско вел активную челночную дипломатию, пытаясь удержать альянс от разрыва. Несмотря на важность дипломатических переговоров, единственным американцем, которого всегда тепло принимали в изменчивой военной среде, был Гаст Авракотос. Понятно, что его начальство не могло не испытывать определенного беспокойства в связи с его ролью.

Но холодная волна находилась в самом разгаре, и его деятельность считали жизненно необходимой для продолжения тайной борьбы. То, какую опасную игру вел Авракотос, стало ясно за два дня до Рождества 1975 года, когда Ричард Уэлч, глава афинского отделения ЦРУ, был убит тремя неизвестными в масках на пороге собственного дома. Уэлч, один из тех разведчиков-джентльменов, которые разговаривали на четырех языках и изучали классику, официально работал первым секретарем посольства до ноября того года, когда в афинском англоязычном журнале появилась статья, где его разоблачили как сотрудника ЦРУ и опубликовали его имя, адрес и фотографию.

Это был пугающий момент для американских оперативников за рубежом. Ренегат из ЦРУ по имени Филип Эйджи только что принялся разоблачать своих бывших коллег в сенсационной книге «Внутри Компании», а радикальные газеты спешили повторно опубликовать имена раскрытых агентов в своих регионах.

Греческая террористическая группировка «17 ноября» сразу же взяла на себя ответственность за убийство, но Авракотос и его коллеги из ЦРУ винили Эйджи в том, что он умышленно подставил Уэлча. Спустя полгода Эйджи указал и на самого Авракотоса. С этого момента Гаста принялись очернять в местной радикальной прессе как злого духа, виновного в многих бедах страны. Нелепые истории, сочиняемые про него, выглядели бы забавно, если бы не несли с собой угрозу смерти.

В статьях его называли «кукловодом темных сил», «кипрским палачом», «властелином фашистских полковников из ЦРУ», «убийцей кипрских женщин и детей» и даже «турецким агентом ЦРУ». В коммунистической «Морнинг Дейли» появилось самое живописное сравнение: «Под каждым большим камнем, если перевернуть его, прячутся черви, пауки и гадюки. За каждой сомнительной деятельностью в нашей стране прячется голова Авракотоса, червивой гадюки из ЦРУ».

Несколько друзей Авракотоса из военной хунты были убиты, двое из того же оружия 45-го калибра, которым воспользовались для убийства Уэлча. Авракотос стал еще более дисциплинированным профессионалом: он систематически менял маршруты, автомобили и места встреч, иногда уходя от слежки в течение трех часов ради пятиминутного контакта, «Обычно у террористов на примете есть три мишени, и они почти всегда выбирают самую легкую, — говорит он. — Я стал очень трудной мишенью. Это помогло мне остаться в живых».

Террористы и вездесущие агенты КГБ были не единственными, кто в то время нацеливался на Авракотоса и ЦРУ В Соединенных Штатах оперативников вызывали на заседания комиссий Конгресса и требовали отчета за попытки убийства зарубежных лидеров или свержения правительств, предпринятые десятки лет назад. Американские репортеры впервые попробовали раскрыть текущие операции ЦРУ

Каждый оперативник с нормальным инстинктом самосохранения старался держаться тише воды ниже травы. Но у Гаста Авракотоса осталось незаконченное дело. Его бывший начальник Дик Уэлч был убит, и он считал своим долгом найти и покарать убийц. Этого требовал моральный кодекс его семьи и обычаи Эликиппы. «Мне хотелось пойти и перестрелять 35— 40 человек из группировки “17 сентября”, — вспоминает он. — У нас был список, и меня не волновало, если под горячую руку попадутся невиновные. Ну и что?» Более того, его друзья из Центральной разведслужбы Греции (CIS) и афинской полиции были готовы выполнить грязную работу. Они лишь ожидали сигнала.

«Но мне приказали сидеть тихо, — с грустью вспоминает Авракотос. — Они сказали, что мы не занимаемся политическими убийствами. На самом деле я просто работал в другую эпоху». Крепкому парню из «стальных трущоб» пришлось отступить, но он не собирался прощать Филипа Эйджи. Как и большинство его коллег, Авракотос винил Эйджи в компрометации Уэлча и был полон решимости наказать отступника.

Между тем в американской прессе Эйджи встретил удивительно сочувственное отношение к себе. Несколько журналистов представили его в образе простодушного американского патриота, ожесточенного войной во Вьетнаме и многочисленными несправедливостями, с которыми ему пришлось столкнуться на службе в ЦРУ. Журнал «Эсквайр» опубликовал его собственную апологию, где Эйджи с праведным возмущением объяснял, почему он решил делом своей совести попытаться уничтожить организацию, в которой он служил.

Это было уже слишком для Авракотоса, который вступил в тайные переговоры с дружественными разведслужбами по всей Европе с целью выставить Эвджи в качестве кубинского агента, что закрыло бы ему доступ в эти страны. По словам Авракотоса, вскоре после этого в Афины прилетел заместитель директора ЦРУ по оперативным вопросам, приказавший ему немедленно прекратить самоуправство. «Он сказал, что я не имею права прибегать к той же тактике, какую Эйджи использовал против нас, и что мои усилия нарушают гражданские права этого мерзавца. Он предостерег, что меня упрячут за решетку, если я буду продолжать в том же духе».

Заместитель директора ЦРУ по оперативным вопросам — то же самое, что главнокомандующий секретной армии. Его слово должно быть законом для оперативных агентов. Несомненно, этот человек находился под огромным давлением, но для Авракотоса он выступал заодно с изменником. Оперативник пришел в ярость. «“Насколько я понимаю, вы выступали со свидетельскими показаниями перед комиссией Пайка и назвали мое имя. Так вот, ты только что нарушил мои гражданские права, и если ты теперь решишь посадить меня, я посажу тебя, ублюдок!” Я прочел ему лекцию о том, как он должен поступать, и знаете, что? Эта история разошлась по всему свету. Во всех оперативных пунктах говорили: “Вы слышали, что Авракотос недавно сделал в Афинах? Он назвал заместителя директора х…сосом!”»

Лишь немногие полевые сотрудники могли бы рассчитывать, что такое сойдет им с рук, но Авракотос был одним из самых ценных оперативников, но которых полагается любое разведывательное ведомство. Он показал себя незаменимым специалистом в Греции и говорил об Эйджи примерно то же самое, что думал любой человек из ЦРУ. Кроме того, несмотря на его грубые речи и ненависть к «голубой крови», никто из работавших с Авракотосом не сомневался, что он любил и чтил ЦРУ, как собственную семью. «Я никогда не состоял в студенческих братствах, — сказал он после выхода на пенсию. — ЦРУ — вот мое братство, В трех четвертях зарубежных оперативных пунктов до сих пор работают люди, хорошо знакомые со мной, и даже если я сейчас позвоню любому из них и скажу, что мне кое-что нужно, это будет сделано без лишних вопросов».

В 1977 Авракотос переживал бурный любовный роман с Агентством. Когда он вернулся в Эликиппу, отец принял его как героя. «Ты получил образование и повидал мир. Скажи нам, что происходит? — спросил Оскар своего сына, — Как ты разбираешься с коммунистами?»

«Я ответил, что нам не разрешается говорить о своей работе, и он сказал: “Хорошо, я горжусь тобой… Что бы ты ни сделал для своей страны, этого будет недостаточно”».

В Афинах были моменты — например, когда разразился путч, и Генри Киссинджер с другими членами правительства США обратился за помощью к Авракотосу, — когда мечта о достижении высшего поста в Агентстве казалась вполне достижимой. Гаст мог во всех подробностях представить тот миг, когда он, Гаст Ласкарис Авракотос, происходящий из старинного рода защитников греческих императоров, вступит в должность директора Центрального разведывательного управления.

Но все это было до того, как ЦРУ потрясли шпионские скандалы после Уотергейта, и адмирал Стэнсфилд Тернер, занявший директорское кресло по распоряжению Джимми Картера, выпустил свои уничтожающие директивы 31 октября 1977 года. Чистка оперативного управления ЦРУ, прозванная в самом Агентстве «Резней в день Хэллоуина», навсегда изменила чувства Авракотоса по отношению к ЦРУ.

До тех пор Авракотос никогда не жаловался на угрозы убийства, нападки в Конгрессе или в средствах массовой информации, потому что он вместе с другими работниками секретной службы твердо верил, что «ЦРУ всегда позаботится о своих». Это чувство было сродни той уверенности, которую испытывает сбитый пилот американского истребителя; он знает, что для его спасения будет сделано все возможное, даже если ради этого придется рискнуть многими жизнями.

Поэтому он был ошеломлен, когда в 1978 году четыре его агента, вскрывшие конверты от нового директора ЦРУ, получили уведомления об увольнении. Все объекты чистки были иммигрантами в первом или втором поколении, как и он сам. Они говорили по-гречески, не боялись замарать руки, и Авракотос числил их среди своих самых ценных сотрудников. Когда он навел справки, то обнаружил другие увольнения среди «новых американцев»: трое японцев из оперативного пункта в Токио, двое итальянцев из Рима и трое китайцев. Критерии увольнения как будто специально были выбраны с целью избавиться от людей, знакомых с языком и культурой своей прежней родины и долго проработавших на одном месте… таких людей, как он.

Сначала Авракотос подумал, что произошла ошибка. Он убедил двух из четырех агентов, получивших уведомление, подать апелляцию. Ответная телеграмма из Лэнгли стала для него одним из самых горьких разочарований во взрослой жизни. «Вы имеете право на апелляцию, — гласила она. — Но вы грек по национальности, действующий в своей национальной среде и разговаривающий по-гречески. По сути дела, вы не американец»[17].

«Когда они заявили моему агенту, что он не американец, я понял, что они могут сказать то же самое обо мне, — вспоминает Авракотос. — Тогда я потерял остатки уважения к бюрократам. Я сказал: “Мне наплевать на мою карьеру и планы стать директором. Я собираюсь дать отпор этой сволочи, а если не выйдет, то я уволюсь”».

Авракотос сам составил ответ и подписался именем своего коллеги. Его телеграмма гласила:

«Я родился в Соединенных Штатах. Я американец во втором поколении с греческими корнями. Я с отличием прошел службу во время Второй мировой войны. Ваши заявления считаю бесчестными и позорными.Я намерен направить их Якобу Джавитсу, своему сенатору от штата Нью-Йорк».

«Так вот, они обосрались, — говорит Авракотос. — Приказ по увольнению моего друга был приостановлен. Знаете, что он сделал, когда они восстановили его? Написал им уведомление за тридцать дней и подал в отставку. Разве не замечательно?»

Теперь Греция стала для Авракотоса совсем другим местом, мрачным и ненадежным. К 1978 году он уже двенадцать лет принимал участие в этой игре. Он пережил одиннадцать государственных переворотов и четыре попытки переворота; он прошел через убийство начальника своего отдела и испытал тысячу жизненных драм. Он был ожесточен увольнениями среди его друзей и недавно развелся с женой. Он чувствовал себя опустошенным и не хотел, чтобы его сын оказался причастным к другим баталиям, помимо семейных. Он обратился с просьбой о переводе в другое место.

Когда он прощался со своим коллегой, начальником Центральной разведслужбы Греции, тот выразил свое облегчение в связи с его отъездом. «Ты очень хорош, но они бы достали тебя, если бы ты остался, — сказал он. — Это было бы лишь делом времени».

Кадровый разведчик наконец вернулся в Америку и получил назначение в Бостоне, где возглавил малоизвестную операцию по вербовке зарубежных бизнесменов. Он хорошо разбирался в подобных делах.