Эпилог ДЕЛО «ВУРДАЛАКОВ» ПРОЦВЕТАЕТ

В салон вошла стюардесса и объявила, что до Парижа пять минут лета. Я выглядываю в окно, хотя понимаю, что еще слишком рано. Но мне не терпится увидеть хмурые лица сотрудников французской контрразведки, в круг обязанностей которых входит проверка всех въезжающих, вплывающих и, как я, влетающих во Францию иностранных граждан.

Хотя в паспорте я и под другой фамилией, но неисповедимы пути любой разведки и контрразведки — как знать, может быть, французам с помощью их нынешних друзей американцев удалось все же добыть мое фото в натуральную величину при проведении какой-нибудь операции, узнать мои настоящие анкетные данные, подробности биографии и теперь они, крадучись по-кошачьи, повсюду будут меня сопровождать?! Стервецы!

И этим подозрениям есть основания. Уж больно долго они тянули с выдачей мне въездной визы… Хотя, впрочем, почему долго? Виза-то непростая — Шенгенская! Проверок миллион требуется. Поэтому так долго и оформляли… Я с помощью этого «вездехода», Шенгенской визы, еще и в Испанию собираюсь на денек слетать, навестить своих бывших помощников — Распутину и Самурая…

Почему бывших? Это для меня они — бывшие, для ФСБ, Службы внешней разведки, — самые что ни на есть всамделишные… Они теперь — муж и жена, уже второго наследника ждут…

Может, поэтому в последнее время они и снизили активность на нашем общем поприще? Надо бы их встряхнуть, одним своим появлением напомнить, кому они обязаны своим семейным счастьем, от кого, в конце концов, деньги получают…

Провести «моменталку» — моментальную операцию — здесь, в Париже, а затем незамеченным слетать в Испанию — это, конечно, программа максимум. Удастся ли осуществить задуманное? Вот в чем вопрос! Все будет зависеть от того, насколько плотно меня будет опекать французская контрразведка. Замечу, что они мне проходу не дают, ограничусь парижской операцией, а супругам Курусу позвоню отсюда…

Ведь местная контрразведка может попытаться отыграться на мне за все те козни, что я успел подстроить их разведчикам, сидевшим в Москве «под корягой», — в бытность мою начальником четвертого отдела Второго Дома (контрразведка Союза) по разработке французских лже- и истинных дипломатов, а затем заместителем начальника управления «К» (внешняя контрразведка Союза)!

Не исключено! Хотя дело прошлое, но кто ж из профессионалов не злопамятен?!

Сегодня я — генерал-майор в отставке. Стоп! Может, это известно не только пенсионному отделу ФСБ, но и французам? Может, я поэтому-то и получил в конце концов визу?!

Тогда неминуемы провокации в мой адрес с целью вербовочных подходов, ведь французы прекрасно осведомлены о том, что на генеральское пенсионное содержание в России можно питаться только в доме для престарелых или в диетических столовых… Но где они, эти столовые?! Их в Москве господин Лужков повсеместно заменил на «Макдоналдсы»… Хорошие деньги срубил, получив, очевидно, огромное вознаграждение от Кохана — владельца корпорации «McDonald’s», — за размещение его забегаловок, которые в Европе не то что не пользуются спросом — бойкотируются из-за того, что от употребления этой, якобы пищевой, продукции года через два-три ты гарантированно наживешь себе как минимум язву желудка… А с моим больным желудком никакой пенсии не хватит, чтобы пару раз в месяц сходить за парным мясом на Даниловский рынок или за курагой и зеленью, я уж не говорю о фруктах, — на Черемушкинский рынок…

К черту! Париж — под крылом, ему я готов отдаться без остатка и получить удовольствий соразмерно выданным в Москве командировочным. Генералы КГБ, как и народные артисты, на пенсию не выходят — их ресурс считается бессрочным, — перед отъездом меня пригласили в Департамент контрразведки ФСБ и сам… не скажу, кто! — дал мне одно порученьице.

И я, подобно старому коню пожарной службы, откликнулся на сигнальный колокол и сразу же возвратился в строй… Правда, на ум мне сразу пришли слова кардинала шпионажа Аллена Даллеса:

«Шпион ошибается только один фаз. В этом спорте повторные попытки не разрешены».

О сомнениях в своих силах я тут же поведал напутствовавшему меня имярек всероссийского значения. Ведь путь разведчика усеян банановой кожурой, и зачастую она лежит на льду… Однако он меня успокоил, пояснив, что в практике коневодства бывшего СССР не было зафиксировано ни одного случая, чтобы старый конь испортил борозду. На-том и сошлись…

Предполагается, что я выполню это поручение играючи, между прочим, во время посещения одного из парижских храмов культуры. С точки зрения разведки, все парижские храмы искусств очень удобны для проверки, есть ли за тобой «хвост». Там много эскалаторов и переходов, тупиков и террас, что помогает очень легко выявить ведущуюся за тобой слежку, да и осуществить моментальную передачу тоже труда не составляет.

Стоишь себе, любуешься какой-нибудь занюханной картиной какого-нибудь бесштанного алкоголика, представителя авангардизма начала XX века, и, незаметно сделав шаг в сторону, получаешь вожделенный сверток…

В общем, мне надо, как говорят профессионалы, «в одно касание» встретиться с одной дамой, специально для этого прилетающей в Париж из Штатов.

Подозреваю, что выбор руководства ФСБ пал на меня не только потому, что у меня отличный французский и английский, максимально приближенный к американскому, рост и выправка сержанта-сверхсрочника из Вест-Пойнта, но и моя неистребимая тяга к прекрасному полу, который, кстати, обречен отвечать мне взаимностью…

Дело предстоит плевое: забрать-отдать. Всего-то! Но когда тебе уже шестьдесят, то за каждым столбом, в каждой проезжающей мимо машине тебе чудятся вражеские контрразведчики, вооруженные наручниками. Они звонят по мне!

Вся эта мура лезет мне в голову во время осмотра Лувра, я пытаюсь от нее избавиться и оживляю в памяти бородатый анекдот об американце из Техаса, приехавшем на экскурсию в Париж.

«Вы знаете, — рассказывает он своим друзьям по возвращении на родину, — я осмотрел Лувр за пятнадцать минут»

«Как вам это удалось?»

«Вы же знаете, как быстро я хожу!»

Закрытая пуленепробиваемым стеклом мужиковатая Мона Лиза, исполненная великим Леонардо да Винчи так, будто писал он ее, глядя на свое отражение в зеркале, не вызывает никаких эмоций, кроме желания опробовать стекло, запустив в него булыжником — орудием пролетариата. И что только находят в ней толпы японцев, постоянно окружающих этот застекленный шедевр? А может, только они и находят, а мы, европейцы, нет?

Холодный мрамор Венеры Милосской, наоборот, греет душу, но на ум идет не возвышенное, а приземленное: «В нашем правительстве крала бы даже Венера Милосская, если бы у нее были руки». Присмотревшись, я замечаю диспропорцию между головой Венеры и ее торсом, не говоря уж о пышной заднице, и вновь разочарованный иду прочь.

Честно говоря, в изысканных дворах Лувра дышится легче и можно долго рассматривать Двор Наполеона и стеклянные пирамиды, чувствуя себя молодым Бонапартом. В зале сфинксов я восхищаюсь украденными им в Египте образцами, чувствуя себя загадочным сфинксом. В склепе Лувра я гремлю костями, в зале манежа хочется превратиться в жеребца — эх, я бы им показал, этим парижским кобылкам!! На память приходит вчерашнее посещение «Мулен Руж». Уж как там крашеные блондинки-кобылки задирают ноги, так просто и-го-го!

Хочется с ногами влезть в шедевр Эжена Делакруа, в картину «Свобода», стать ближе к полуголой бабе, которая с винтовкой и флагом убегает с баррикады от развязного Гавроша. Судя по всему, этот проходимец трахает баб исподтишка, дождавшись, когда они окончательно захмелеют и заснут в укромном уголке таверны. В промежутках он появляется на баррикадах в жилетке и бухает в воздух из пистолета. Очевидно, за этим делом его и подсмотрел Делакруа, незаконнорожденный сын великого дипломата-пройдохи и неуемного бабника Талейрана…

«Лувр — не наш Эрмитаж, у нас — богаче!» — мысленно выношу я вердикт и выхожу на площадь, забитую туристами.

Суматошно мелькают видеокамеры и фотоаппараты. Греются на солнышке прикормленные голуби, которых хочется поджарить и сожрать. Кстати, нигде в Париже такого блюда не найти, одни разговоры. Может, во времена старика Хема и Скотта Фицджеральда что-то и было, но…

Какой-то старичок богемного вида, выйдя из туалета и напрочь игнорируя присутствие дам, с упоением застегивает ширинку. Я воочию убеждаюсь, что наши враги лгут, утверждая, что по этому признаку можно вычислить советских разведчиков. Да и где они, русские разведчики? Кроме меня — никого…

Медленно тащусь по Тюильри. Резиденция французских королей была предана огню активистами Парижской коммуны, а теперь на революционном пепелище разбит сад.

Едва живой выхожу к Пляс де ла Конкорд, автобусы и автомобили лезут друг на друга — где же хваленая французская галантность?

Тут было бы совсем неуютно, если бы на тротуарах не потрескивали весело жарящиеся каштаны, не разносился горький запах кофе, смешанный с ароматом дорогих французских духов и затхлым зловонием кухни, и… не группа туристов из категории «новых русских». Я узнаю их, даже когда они во всем от Версаче, Гуччи или Кардена. Гид рассказывает, что установленный в центре площади обелиск посвящен египетскому фараону Рамзесу Первому. Из толпы следует вопрос: «А чего это фараон в Париже делал, уж не парижанок ли хотел пощупать?»

Так и тянет ответить ему на вопрос встречным вопросом:

«А ты как и для чего сюда попал? Хоть попытайся скрыть скульптурную окаменелость своих мозговых извилин…»

Обычно люди пытаются как-то скрыть собственную неосведомленность, задают какие-то уточняющие вопросы, но, похоже, только не эти… Они — все оплатили, в том числе и прилюдную демонстрацию своего бунтующего невежества!

Наверное, здесь, на Пляс де ла Конкорд, Маяковскому пришли в голову строки:

«Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва!»

Хотя вряд ли. Это место не могло навевать ему так презираемую всеми ратоборцами-максималистами сентиментальность.

В 1793 году на Пляс де ла Конкорд в очередной раз была доказана действенность самого совершенного и гуманного орудия Великой французской революции — гильотины.

Детище большого человеколюба, врача по профессии Жозефа Гийотена, она легким дуновением ветерка снесла голову жены Людовика XVI, королевы Франции Марии Антуанетты… Стоп! Опять в башку лезет всякая чертовщина… Гильотина, кровь, головы…

Когда, черт побери, оставят меня в покое эти обезглавленные бомжи, дело «Вурдалаки»?!

Ведь почти двадцать лет минуло с тех пор, и на тебе — даже в Париже они меня достали! А все потому, что я с детства не привык оставлять какое-то начатое дело на полпути… Черт бы побрал эти домостроевские замашки!

«Забудь о «Вурдалаках», выкинь их из головы, — говорю я себе, — ты же — в Париже… Где эти обезглавленные бомжи и где ты?! Они — остались в прошлом, а ты исполнил наконец свою мечту и прибыл в город, о котором Эрнест Хемингуэй так великолепно отозвался, назвав его: «праздником, который всегда с тобой», ну, так и празднуй, черт возьми, времени-то судьбой не так уж много отмерено!..»

Чтобы переключить свое внимание на что-то более приятное — себя тоже надо уметь обманывать! — я вхожу в подвернувшуюся таверну, заказываю продукт, экзотический даже для наших «новых», и начинаю священнодействовать над мидиями по-провансальски, которые мне подают в эмалированной кастрюльке, горячей, как пламя всеочищающего ада, из которой они, мидии, торчат, раскрывши свое лоно…

Черт возьми, опять сексуальные реминисценции, да когда же это кончится! Уж не взять ли девушку напрокат? Нет, денег на это командировкой не предусмотрено, так что, друг мой, продолжай сношать кого-нибудь по памяти. Увы, это так же, как и хмелеть по памяти — невозможно!..

Если французская «наружка» наблюдает, облизываясь от зависти, как я поглощаю мидии, то она мне, конечно, этого не простит — какую-нибудь каверзу потом устроит непременно… И будет права, отомстив мне за устроенный мною сеанс садомазохизма…

Немедленно прочь из таверны!

…Я вхожу в какую-то анфиладу магазинчиков, торгующих антиквариатом, всякими дорогими безделушками, ранее принадлежавшими французским королям, их вассалам и завоеванным ими нациям и народам.

Содержимое каждой лавчонки убеждает меня, что на долю любого туриста, приезжающего в Париж, еще достаточно нераскрытых тайн. Это ощущение усиливается, когда я натыкаюсь на галерею, где свободно — были бы деньги! — можно приобрести полотна всемирно известных художников: Эдуарда Мане, Поля Сезанна, Ван Гога, Гогена и обожаемого мною Тулуз-Лотрека. Подлинники!

Увы, на мои командировочные можно приобрести разве что запах этих картин.

Кстати, о запахах. Вчера у магазина «Самаритэн» какие-то отвязные коммерсанты, парень и девица, приняв меня за американца, пытались всучить мне запаянные консервные банки, наподобие пивных, по пять франков за штуку. Уверяли, что в банках закатан ни много ни мало — воздух Елисейских полей. На банках по-английски были исполнены надписи: «весенний воздух», «осенний воздух», «утренняя свежесть», «вечерний бриз» и так далее.

Я замедлил шаг. Развязная пара оценила мой поступок со своей, с коммерческой, колокольни. Я же просто искал подходящие слова, чтобы изящно, не по-американски, ответить на их притязания.

«Простите, — наконец нашелся я. — Воздух с Елисейских полей — это прекрасно, но я ищу консервированные экскременты апостола Петра…»

Двигаясь мимо лавчонок, сплошь увешанных картинами мастеров разных эпох, от классицизма до постимпрессионизма, краем глаза замечаю какие-то странные статуэтки, подсвечники и настольные лампы. Они вносят некоторый диссонанс в интерьер галереи и не могут не привлечь моего внимания.

Подхожу к прилавку и начинаю их рассматривать. Боже праведный, да это же настоящая кунсткамера, но как оформлена! Все выставленные на продажу предметы домашнего интерьера имеют заполненные жидкостью прозрачные полости, в которых находятся… человеческие головы. Прямо наваждение какое-то! Я от них бежал с Пляс де ла Конкорд и вдруг… с чем боролся, на то и напоролся!

Тут голов, отделенных от туловища, целая коллекция: негритянские — цвета зрелого баклажана, с курчавыми волосами, расплющенными носами и коровьими губами. Китайские — желтые, с тремя волосинами вместо бороды и хищным прищуром щелочек вместо глаз. На лбу у одной самурайской головы замечаю каллиграфически исполненный красный иероглиф. Славянские — бородатые, разухабистые, испитые хари. Встретишь такую в ночи — враз обделаешься от избытка чувств…

Однако пора взять в узду свои нервы.

«Спокойно, Леонид, — говорю я мысленно себе, — больше юмора, ты же в Париже! Это всего лишь кукольные головы, надо к ним прицениться: Новый год на носу, тебя домашние просили позаботиться о подарках, так что — вперед!»

Головы выглядят вполне натурально, это — не мумии фараонов, выставленные в Эрмитаже. Черты лица не просто узнаваемы — они будто вырезаны из кости, нос, губы, даже щербинка между передними зубами, все — как и положено искусно сделанной кукольной голове, только большого размера.

Мысленно представляю, как я развешу пару-тройку таких головок для своего внука на новогодней елке. Вот будет потеха-то для гостей! Если, конечно, ни с кем не случится сердечного приступа! Нет-нет, прочь — это уже от лукавого. Или от мистера Хичкока?

Я гляжу на головы со смешанным чувством страха, отвращения и восхищения одновременно, не в силах оторвать взгляда. Они действуют на меня завораживающе. Нечто подобное испытывают люди, стоящие у стеклянной перегородки, за которой струятся кобры, принимая предбросковую стойку.

Черт возьми, как все-таки хороши эти головки, они — произведение искусства! Или они хороши, потому что выглядят слишком естественными? В моем воспаленном воображении опять возникают образы, казалось, задавленные глыбой времени…

Нет-нет, надо немедленно все прояснить! Но ведь минуло почти двадцать лет! Ну и что? В контрразведке не бывает сроков давности — в атаку!

…Мое заинтересованное отношение к выставленным на продажу головкам не остается незамеченным. Пожилой грузный мужчина с улыбкой, от которой тают снега Килиманджаро (вот у кого надо бы пройти практику нашим продавщицам!), и дежурной фразой: «Что желает мсье?» — приближается к прилавку.

…В таких лавчонках, как и в любом французском ресторане, завсегдатаем вы станете с первого захода, если, конечно, не будете экономить на своем имидже солидного клиента.

В ресторане надо дать обильные чаевые, в лавчонке — с первого жеста продемонстрировать свою неиссякаемую кредитоспособность. Ну, скажем, приобрести, не торгуясь, дорогую безделушку. Лучше пару. Этот способ — родной ключ к потаенным замкам сердец стоящих за прилавком торговцев. Стоп! К этим уловкам надо прибегать лишь в том случае, если вы намерены вновь туда вернуться за чем-нибудь более существенным или что-то разузнать. Я — да, намерен! Разузнать, а если понадобится — то и вернуться…

Против лома — нет приема! А он — в правом кармане моих брюк. Театральным жестом я достаю… перетянутый резинкой «пресс» баксов. По сути — это «кукла» в долларовом исполнении. С двух сторон «пресс» обложен стодолларовыми купюрами, а между ними — однодолларовые.

Хвала и слава американским казначеям — они позаботились о том, чтобы купюры разного номинала были одного размера! С помощью «куклы» я легко прохожу за туриста-мота из Штатов. Плюс мой рост и безукоризненный американский выговор.

Не подумайте плохого — на случай, если незнакомка из Штатов, с которой мне предстоит встретиться, окажется в затруднительном материальном положении, меня снабдили, ну, о-очень кредитоемкой золотой карточкой из тех, что «новые русские» веером рассыпают перед официантами и продавцами фешенебельных заведений.

Однако «пресс» — это мое собственное изобретение, мое «секретное оружие», я горжусь им! «Пресс» впечатляет. Я вижу, что мой собеседник готов решить участь всей своей богадельни, не отходя от прилавка. Хоть оптом, хоть в розницу.

Начинаю прессинговать психику торговца. С его помощью не спеша выбираю безделушку подороже и, не торгуясь, небрежно швыряю зеленый «стольник» (выбранный амулет стоит 85 франков, это — около восемнадцати долларов) на прилавок.

— Простите, мсье, — раздается в ответ, — мы не принимаем доллары. Вам необходимо поменять валюту. Я очень сожалею, мсье…

Что ж, сейчас ты будешь жалеть еще больше.

— Я понимаю, — отвечаю я с техасской небрежностью, — но если я пойду искать пункт обмена, у меня есть вероятность заблудиться, а заблудившись, я уже сюда не вернусь, не так ли, мсье? Вы потеряете клиента, а я, между прочим, хотел бы еще кое-что приобрести у вас… Да и вообще, нет правил без исключений, не так ли?!

Моя наглость и намек на то, что я могу открыть кредитную линию, производят эффект. Лавочник безропотно выкладывает на прилавок амулет и сдачу во франковом эквиваленте.

Совсем ни к чему пересчитывать полученные деньги: мы же теперь сообщники.

Сунув сдачу и амулет в карман, я невзначай оставляю на прилавке 100-франковую банкноту и, не мешкая, хожу с козырного туза: интересуюсь ценой (разумеется, в долларах) напольных часов. В полости маятника, заполненной жидкостью, влево-вправо мечется головка «а-ля Карл Маркс». Она крупнее и рельефнее остальных, кроме того, у нее такая роскошная грива-борода!

— Я очень сожалею, мсье, но эти часы не продаются, — произносит торговец, жестом фокусника смахнув банкноту с прилавка. — Они — наш торговый знак. Я очень сожалею… Странно, но вот уже почти двадцать лет все наши покупатели почему-то начинают с этих часов, не знаю, что и думать… Впрочем, голова в них действительно впечатляющая. Не угодно ли мсье взглянуть на вот этот чернильный прибор. В нем, правда, голова чернокожего, но тем не менее…

Намек на мои техасско-расистские наклонности принят, а упоминание о сроке пребывания головы в часах вовсю разжигает тлевший в моей башке фитилек воспоминаний. Там уже полыхает пожар, и виной тому голова отца призрака коммунизма в маятнике!

Я выкладываю еще одну стофранковую купюру, которая, также как и первая, мгновенно исчезает под прилавком, и иду ва-банк:

— Неужели за двадцать лет вы не сумели заказать себе еще одни часы с кукольной головкой?! Верится с трудом! — тоном матерого провокатора говорю я, а по спине в три ручья хлещет горячий пот.

— Это настоящие головы, мсье… Головы живших в недалеком прошлом людей. Поэтому-то они стоят очень дорого…

Внутреннее напряжение достигло апогея, но я с напускным спокойствием выслушиваю целую лекцию о подготовке головок к предпродажной экспозиции.

Разумеется, при каждой многозначительной паузе моего визави я проворно выбрасываю на прилавок очередную купюру. Из тех, что получены на сдачу.

Фантастика — я волей случая оказался на правильном пути! Плохо одно: это должно было произойти еще в восемьдесят втором…

Сразу оговорюсь: мумифицирование человеческих голов имеет мало общего с работой специалистов, колдующих над телом Вождя в Мавзолее, хотя в обоих случаях это очень долгий процесс, включающий множество трудоемких операций. А в случае с головами еще и смертельный риск, потому что в Мавзолее изначально обрабатывают мертвое тело, а головы накануне процесса мумификации должны быть непременно живыми…

В отсеченной голове просверливается маленькое отверстие, через которое внутрь запускается особый вид муравьев, пожирающих мозг. Чтобы эти прожорливые твари не добрались до кожного покрова и мягких тканей головы, в ноздри и уши вставляются специальные пробочки. Когда муравьи вычистят полость черепа, туда впрыскивают консервант, который обычно используется в моргах, чтобы воспрепятствовать процессу разложения.

— А-а, формалин! — в моем голосе сплошное разочарование.

— Не совсем, мсье! В него добавляется еще целый букет трав, известных только одному человеку — магу, который и руководит всем процессом…

Затем полуфабрикат — да-да, человек из-за прилавка так и сказал: полуфабрикат! — некоторое время, пока не размягчатся кости черепа, выдерживается в специальном растворе. При этом одновременно происходит стягивание, уменьшение всей кожной и даже костной (!) структуры.

Как только кости черепа станут мягкими, наступает самый ответственный момент всего технологического процесса: необходимо удержать их от сплющивания, сделать так, чтобы они, скукожившись и значительно потеряв в объеме, сохранили форму головы.

За это отвечает человек, посвященный в тайны всего процесса мумифицирования. Это — тот самый маг. Он, ко всему прочему, обладает экстрасенсорными способностями. Накладывая руки на размягченные головки, он направляет на них поток своих биоволн. Манипуляция, которую невозможно выполнить с помощью лазеров и компьютеров.

По утверждению торговца, все маги-искусники — экстрасенсы с самым сильным в мире биополем.

Маг будет прикладывать руки к головке до тех пор, пока она достаточно не затвердеет. Затем он осторожно будет прогревать ее на пламени, втирать мази из экстракта алоэ и африканской ивы и долго сушить, пока она не превратится в ту изящную, почти кукольную головку, подобную тем, что я сейчас наблюдаю.

В последующем головке предстоит постоянно находиться в жидкости-бальзаме, в состав которой входит несколько ингредиентов. Каждый из них в отдельности известен только одному человеку. Но рецепт всей смеси знает только маг.

Искусство выделывания головок, именуемое на одном африканском диалекте «нга-нгоро», передается по наследству от отца к сыну. Им владеют только в одном племени Центральной Африки.

— Но всего этого, мсье, можно достичь лишь при одном условии… — За этим следует многозначительная пауза и лукавый взгляд моего собеседника, устремленный прямо мне в зрачки.

Я — парень понятливый. Сую руку в карман. О, ужас! — сдача иссякла. Делать нечего. Вынимаю «куклу» и решительно выдергиваю второй «стольник».

Знал бы московский «Карл Маркс», во что обходится мне его борода! Впрочем, я на собственном опыте убедился в правоте лозунга Генриха IV: «Париж стоит мессы!» Потраченная мною сумма — ничто в сравнении с той информацией, которой я теперь располагаю!

Стодолларовая банкнота присоединяется к компании своих французских подружек, а торгаш, хитро подмигнув, раскалывается окончательно:

— Головы станут тем, что вы имеете честь лицезреть, лишь в том случае, если будут отняты у живого человека. Тогда кости черепа легко поддаются усадке и обработке, их даже можно слегка уменьшить в объеме, чтобы конечный товарный продукт выглядел кукольной головкой…

Человек за прилавком внимательно наблюдает за мной, за эффектом, который должна произвести на меня его откровенность. Я парирую, не моргнув глазом:

— То есть, вы хотите сказать, что, прежде чем приступить к мумификации, надо произвести декапитацию не покойника, но живого и вполне здравствующего человека?

— Именно так, мсье! — в голосе торгаша неподдельная радость. Чему он радуется? Что я так быстро научаем и так спокойно реагирую на его признание или тому, что я не помчался звонить в полицию?

— А как насчет морали, нравственности? — упавшим голосом спрашиваю я.

— Видите ли, мсье, — с видом штатного лектора вещает торгаш, — я прожил долгую жизнь и разбираюсь в людях. Вы — не ханжа, это видно из вашего отношения к деньгам… Будем откровенны до конца.

В нашем мире так много людей, которые либо не могут, либо не хотят зарабатывать себе на хлеб. Они — никчемные наросты на теле планеты, которые необходимо удалять… Вместе с тем, немало таких, кто, невзирая на цену, готовы приобрести уникальный экзотический сувенир… Как вы, например. Наше дело — удовлетворить спрос, а он довольно высок.

Разве аморально приносить пользу, идя навстречу пожеланиям людей, удовлетворять их потребности? Именно это мы и делаем! Надо сказать, мы преуспели — никто не в силах с нами конкурировать. Мы владеем монополией на изготовление и продажу мумифицированных человеческих голов!

Теоретическое обоснование убийств изложено и мной усвоено, теперь — вперед, к практической стороне дела:

— И кто же эти добровольцы, что кладут свои головы на алтарь вашего процветающего бизнеса? Если не ошибаюсь, вы находите их на всех континентах: у вас выставлены на продажу головы негроидов, монголоидов, европеоидов, наконец!

— Вы правы в одном, мсье, они — на всех континентах… Но они — не добровольцы. Они — дичь, за которой надо охотиться. А это дорого обходится охотнику, потому так высоки цены…

— И кто же этот охотник?! — вырвалось у меня.

— Вам повезло — мсье Поль Мламбо-Нгука идет сюда…

Я невольно оборачиваюсь. Сквозь витринное стекло я вижу, как к нам приближается живописная троица.

Мальвина Савари идет под руку с негром огромного роста. Рядом, повиливая хвостом, чинно ступает пит-бультерьер. Размеренный и уверенный шаг трех зверей, знающих себе цену…

Пит-бультерьер — жуткое порождение человека, выкидыш селекции, исчадие злости, накопленной природой в добермане, кавказской овчарке, бульдоге и… пуделе. В его природе преобладает один ген. Ген абсолютного зверства. Нередки ведь случаи, когда пит-бультерьеры загрызали даже своих хозяев, вскормивших и выпестовавших их.

Да, такой гильотине достаточно команды «фас», и нужная голова в багажнике твоего автомобиля, потому что ты — водитель военного атташе Франции в Москве и владелец магазина экзотических сувениров в Париже…

Я понял, почему с приходом лета 82-го в столице перестали появляться обезглавленные трупы бомжей: в мае господин Мламбо по окончании служебной командировки убыл на родину.

Стоп! Но милиционеры ведь пристрелили его пса. Ну и что? Мламбо-Нгука приобрел нового, головы-то по-прежнему в цене…