Подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев: истину устанавливает суд

Подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев: истину устанавливает суд

О подвиге 28 гвардейцев-панфиловцев страна впервые узнала из корреспонденции В. Чернышева «Слава бесстрашным патриотам», появившейся в «Комсомольской правде» 26 ноября 1941 года. Там фигурировало некое «гвардейское подразделение», подвергшееся атаке 60 вражеских танков и нескольких батальонов пехоты. Командовал подразделением, успешно отразившим немецкие атаки, продолжавшиеся «весь день, всю ночь и весь следующий день», лейтенант Безвременный, вместе с которым боем руководил старший политрук Калачев. Тогда, по утверждению Чернышева, «получив основательную трепку на этом участке обороны, противник решил взять реванш на другом участке». 54 немецких танка атаковали оборонительный рубеж, который занимала «группа красноармейцев во главе с политруком Диевым». По словам корреспондента, эта группа сдерживала неприятеля более четырех часов.

Как родилась эта легенда, почти ничего общего не имевшего с действительностью, Чернышев поведал на допросе 17 апреля 1948 года, в ходе следствия по делу одного из «28 героев-панфиловцев» — сержанта Ивана Евстафьевича Добробабина (Добробабы), который не погиб в бою 16 ноября, а попал в плен и позднее служил в германской вспомогательной полиции. Корреспондент показал: «В 1941 году, в ноябре месяце… мы вместе с корреспондентом газеты «Красная звезда» Коротеевым выезжали на фронт… То, что было написано потом мною в «Комсомольской правде», рассказал мне инструктор-информатор в штабе Панфиловской дивизии». Поскольку на участке дивизии шли тяжелые бои, Чернышев и Коротеев не рискнули проверить сообщение политрука у очевидцев событий. Чернышев признался следователю: «Я только перед отъездом в Москву еще раз говорил с инструктором (фамилию его не помню) и пытался установить сражавшихся с немецкими танками. Он в то время назвал мне фамилии лейтенанта Безвременного, старшего политрука Калачева и политрука Диева…»{532}

Тогда же, в апреле, следователь допросил и В. Коротеева, который рассказал следующее: «Примерно 23–24 ноября 1941 года я вместе с военным корреспондентом газеты «Комсомольская правда» Чернышевым был в штабе 16-й армии, которой в то время командовал Рокоссовский. Мы лично говорили с Рокоссовским, который познакомил нас с обстановкой… При выходе из штаба армии мы встретили комиссара 8-й Панфиловской дивизии Егорова, который рассказал также о чрезвычайно тяжелой обстановке, но сообщил, что независимо от тяжелых условий боев наши люди геройски дерутся на всех участках (несомненно, Егоров и был тем «инструктором-информатором», которого упоминал Чернышев. — Б.С.)… В частности, Егоров привел пример геройского боя одной роты с немецкими танками… В то время вопрос шел о бое пятой роты с танками противника, а не о бое 28 панфиловцев. Егоров порекомендовал нам написать в газете о героическом бое роты с танками»{533}. Ехать же в полк, на участке которого произошел этот бой, и встречаться с очевидцами событий, осторожный комиссар корреспондентов отговорил. Коротеев сообщил следователю: «Пробраться в полк было невозможно: Егоров не советовал нам пытаться проникнуть в полк»{534}. Можно с полным основанием предположить, что комиссар панфиловской дивизии не был уверен, что в действительности бой у разъезда Дубосеково происходил именно так, как он рассказал Чернышеву и Коротееву. Егоров опасался, что на месте журналисты могут узнать неприятную истину о разгроме 1075-го стрелкового полка, в состав которого входила рота политрука Диева-Клочкова, и успешном прорыве неприятельских танков на волоколамском направлении.

Вслед за Чернышевым Коротеев 27 ноября 1941 года опубликовал в «Красной Звезде» очерк «Гвардейцы Панфилова в боях за Москву». Там утверждалось: «Десять дней, не стихая, идут жестокие бои на Западном фронте… Гвардейская дивизия имени Панфилова уничтожила около 70 танков и свыше 4000 солдат и офицеров…» Упоминал Коротеев и «особо отличившуюся группу бойцов» 5-й роты Н-ского полка. В действительности Клочков и его погибшие товарищи входили в 4-ю роту, и здесь точнее был Чернышев, назвавший Диева политруком 4-й роты. Но это была отнюдь не единственная неточность, связанная с Коротеевым. Подробности боя корреспондент «Красной Звезды» не знал и описывать их не стал. Зато благодаря ему появилось сакраментальное число 28. Коротеев рассказал следователю, как творилась легенда о схватке у разъезда Дубосеково: «По приезде вечером… я доложил редактору Ортенбергу обстановку, рассказал о бое роты с танками противника. Ортенберг меня спросил, сколько же было людей в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что состав роты, видимо, был неполный, примерно человек 30–40. Я сказал также, что из этих людей двое оказались предателями… 28 ноября в «Красной Звезде» была написана передовая «Завещание 28 павших героев». Я не знал, что готовилась передовая, но Ортенберг меня еще раз вызвал и спрашивал, сколько же было людей в роте, которая сражалась с немецкими танками. Я ему ответил, что примерно 30 человек. Таким образом и появилось в передовой количество сражавшихся — 28 человек, так как из 30 двое оказались предателями. Ортенберг говорил, что о двух предателях писать нельзя, и, видимо, посоветовавшись с кем-то, разрешил в передовой написать только об одном предателе… В дальнейшем я не возвращался к теме о бое роты с немецкими танками; этим делом занимался Кривицкий, который первый написал и передовую о 28 панфиловцах…»{535}

Понятно, почему редактор «Красной Звезды» не захотел писать о двух предателях. Менталитет советских пропагандистов был таков, что два изменника — это уже массовое явление, тогда как один отщепенец — куда ни шло. Литературный секретарь «Красной Звезды» Александр Юрьевич Кривицкий в передовой дал волю своей фантазии. В частности, он заставил бойцов немедленно покарать предателя: «Смалодушничал только один из двадцати девяти. Когда немцы, уверенные в своей легкой победе, закричали гвардейцам: «Сдавайс!» — только один поднял руки вверх. Немедленно прогремел залп. Несколько гвардейцев одновременно, не сговариваясь, без команды выстрелили в труса и предателя. Это родина покарала отступника».

Политруку Диеву (Клочкову) Кривицкий вложили в уста «историческую фразу»: «Ни шагу назад!» Корреспондент утверждал: «Разгорелся невиданный бой. Из противотанковых ружей храбрецы подбивали танки, зажигали бутылки с горючим».

Финал же боя Кривицкий представил в совершенно сказочном духе, ничего общего не имевшем ни с действительностью, ни с элементарным здравым смыслом: «Уже восемнадцать исковерканных танков недвижно застыли на поле боя. Бой длился более четырех часов, и бронированный кулак фашистов не мог прорваться через рубеж, обороняемый гвардейцами. Но вот кончились боеприпасы, иссякли патроны в магазинах противотанковых ружей. Не было больше и гранат.

Фашистские машины приблизились к окопу. Немцы выскочили из люков, желая взять живьем уцелевших храбрецов и расправиться с ними (что сие значит, понять невозможно: неужели немцы собирались захватить панфиловцев в плен, чтобы тотчас убить их? Не проще ли было просто уничтожить их из танковых орудий и пулеметов или раздавить гусеницами? Ведь для этого совсем не надо было вылезать из танкового люка, подвергая себя совершенно ненужному риску. — С). Но и один в поле воин, если он советский воин! Политрук Диев сгруппировал вокруг себя оставшихся товарищей, и снова завязалась кровавая схватка. Наши люди бились, помня старый девиз: «Гвардия умирает, но не сдается». И они сложили свои головы — все двадцать восемь. Погибли, но не пропустили врага! Подоспел наш полк, и танковая группа неприятеля была остановлена».

По закону мифа, гибель героев должна непременно обеспечить конечную победу. Поэтому и появился некий фантастический полк, остановивший немцев.

О том, как происходила дальнейшая трансформация истории 28 панфиловцев, Кривицкий поведал в послевоенном очерке «Разъезд Дубосеково», написанном не ранее 1958 года, т.е. уже после процесса над Добробабиным. На следующий день после публикации передовой ему позвонил председатель Президиума Верховного Совета СССР М.И. Калинин и попросил разузнать имена погибших в бою с немецкими танками, поскольку «нельзя, чтобы герои оставались безымянными». Кривицкий отправился в Панфиловскую дивизию, где никто из начальства, включая комиссара Егорова, не мог вспомнить политрука по фамилии Диев. Наконец, Кривицкому повезло: «К исходу дня случай свел меня с капитаном Гундиловичем из полка Капрова. Он спокойно сказал, еще ничего не зная о цели моего приезда и только услышав расспросы о Диеве:

«Ну как же, Диев, Диев… Политрук моей роты. Его настоящая фамилия Клочков, а Диевым его прозвал один боец-украинец от слова — «дие», дескать, всегда-то наш политрук в деле, всегда действует — ну, «дие», одним словом. Ах, Клочков, Клочков, геройский был парень! Он со своими бойцами остановил полсотни танков у Дубосеково…»[40] Та же цифра в 50 танков фигурирует и в передовице «Завещание 28 павших героев», так что, возможно, Кривицкий просто повторил ее от имени Гундиловича. А вот откуда взялся Диев, остается загадкой. Ведь эту вымышленную фамилию Коротеев и Чернышев могли узнать только от Егорова, а тот, по утверждению Кривицкого, ни о каком политруке Диеве ничего не слышал.

На основе бесед с однополчанами Клочкова появился канонический вариант очерка Александра Кривицкого — «О 28 павших героях»[41]. Подвиг здесь оброс новыми мифами. Журналист писал: «Полк Капрова занимал оборону на линии: высота 251 — деревня Петелино — разъезд Дубосеково. На левом фланге, седлая железную дорогу, находилось подразделение сержанта Добробабина. В тот день разведка донесла, что немцы готовятся к новому наступлению. В населенных пунктах Красиково, Жданово, Муромцево они сконцентрировали свыше 80 танков, два полка пехоты, 6 минометных и четыре артиллерийских батареи, сильные группы автоматчиков и мотоциклистов. Грянул бой.

Теперь мы знаем, что прежде чем двадцать восемь героев, притаившихся в окопчике у самого разъезда, отразили мощную танковую атаку, они выдержали многочасовую схватку с вражескими автоматчиками. Используя скрытые подступы на левом фланге обороны полка, туда устремилась рота фашистов. Они не думали встретить серьезное сопротивление. Бойцы безмолвно следили за приближающимися автоматчиками. Сержант Добробабин точно распределил цели. Немцы шли, как на прогулку, во весь рост. От окопа их отделяло уже 150 метров. Вокруг царила странная, неестественная тишина. Сержант заложил два пальца в рот, и внезапно раздался русский, молодецкий посвист. Это было так неожиданно, что на какое-то мгновенье автоматчики остановились. Затрещали наши ручные пулеметы и винтовочные залпы. Меткий огонь сразу опустошил ряды фашистов.

Атака автоматчиков отбита. Более семидесяти вражеских трупов валяются недалеко от окопа. Лица уставших бойцов задымлены порохом, люди счастливы, что достойно померялись силами с врагом, но не знают они еще своей судьбы, не ведают, что главное — впереди.

Танки! Двадцать бронированных чудовищ движутся к рубежу, обороняемому двадцатью восемью гвардейцами. Бойцы переглянулись. Предстоял слишком неравный бой. Вдруг они услыхали знакомый голос:

— Здорово, герои!

К окопу добрался политрук роты Клочков. Только теперь мы узнали его настоящую фамилию. Страна прославила его под именем Диева. Так назвал однажды красноармеец украинец Бондаренко. Он говорил: «Наш политрук постоянно дие» — по-украински значит — действует. Никто не знал, когда Клочков спит. Он был всегда в движении. Деятельного и неутомимого, его любили бойцы как старшего брата, как родного отца. Меткое слово Бондаренко облетело не только роту, но и полк. Клочковым политрук значился лишь в документах. Даже командир полка звал его Диевым.

В тот день Клочков первый заметил направление движения танковой колонны и поспешил в окоп.

— Ну, что, друзья? — сказал политрук бойцам. — Двадцать танков. Меньше чем по одному на брата. Это не так много!

Люди улыбнулись».

Теперь к танкам добавилась еще и пехота в лице роты автоматчиков, чтобы потери немцев в людях многократно превосходили 28 павших героев. Поскольку такое число бойцов — 28 скорее соответствовало не роте, а взводу, то Кривицкий во главе 28 панфиловцев поставил сержанта Добробабина. Ведь ротному политруку Клочкову скорее следовало командовать ротой, чем взводом. Если же признать, что под Дубосеково, как и было в действительности, оборонялась рота, то у читателей очерка неизбежно возник бы вопрос, почему в роте осталось так мало красноармейцев. Это привело бы к выводу о больших потерях советских войск, что для целей пропаганды было совершенно неприемлемо.

Появилось и объяснение, почему политрука Клочкова в первых публикациях о бое у разъезда Дубосекова называли Диевым. Откуда-то взялся и полный поименный список павших гвардейцев (пятеро из них — Иван Добробабин, Илларион Васильев, Григорий Шемякин, Иван Шадрин и Даниил Кужебергенов — впоследствии оказались живы). Остался практически без изменений эпизод с расстрелом предателя, зато исчез нелепый пассаж о том, как немецкие танкисты выскочили из машин, чтобы «взять живьем и расправиться» с уцелевшими панфиловцами. На этот раз Кривицкий счел возможным поведать «предсмертные мысли героев», со ссылкой на уцелевшего бойца Ивана Натарова: «Уже четырнадцать танков застыли на поле боя… В этот миг в сумеречной дымке показался второй эшелон танков. Среди них — несколько тяжелых (в 1941 году в вермахте на вооружении таких танков не было; тяжелые танки «тигр» впервые приняли участие в боях только в конце 1942 года. — Б.С.)… Ты немного ошибся, славный политрук Диев! Ты говорил, что танков придется меньше, чем по одному на брата. Их уже больше чем по два на бойца (из числа оставшихся в живых. — Б.С.). Родина, матерь-отчизна, дай новые силы своим сыновьям, пускай не дрогнут они в этот тяжелый час!

Воспаленными от напряжения глазами Клочков посмотрел на товарищей.

— Тридцать танков, друзья, — сказал он бойцам, — придется всем нам умереть, наверно. Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва.

Танки двигались к окопу. Раненый Бондаренко, пригнувшись к Клочкову, обнял его невредимой рукой и сказал: «Давай поцелуемся, Диев». И все они, те, кто был в окопе, перецеловались, вскинули ружья и приготовили гранаты…

Тридцать минут идет бой, и нет уже боеприпасов у смельчаков. Один за другим они выходят из строя. Гибнет Москаленко под гусеницами танка, царапая пальцами его стальные плиты (интересно, каким образом это возможно, находясь под гусеницами, хотя бы пальцами дотянуться до танковой брони? — Б.С.). Прямо поддуло вражеского пулемета идет, скрестив на груди руки, Кужебергенов и падает замертво. Подбито и горит около десятка танков (в сумме подбитых и уничтоженных танков оказывается 24 — почти по одному на брата. — Б.С.). Клочков, сжимая последнюю связку фанат, бежит к тяжелой машине, только что подмявшей под себя Безродного. Политрук успевает перебить гусеницу чудовища и, пронзенный пулями, опускается на землю.

Убит Клочков. Нет, он еще дышит. Рядом с ним, окровавленным и умирающим, лежит раненый Натаров. Мимо них с лязгом и грохотом движутся танки врага, а Клочков шепчет своему товарищу: «Помираем, брат… Когда-нибудь вспомнят нас… Если жив будешь, скажи нашим…»

Он не кончил фразы и застыл. Так умер Клочков, чья жизнь была отдана мужественному деянию на поле брани.

Все это рассказал Натаров, лежавший уже на смертном одре. Его разыскали недавно в госпитале. Ползком он добрался в ту ночь до леса, бродил, изнемогая от потери крови, несколько дней, пока не наткнулся на группу наших разведчиков. Умер Натаров — последний из павших двадцати восьми героев-панфиловцев. Он передал нам, живущим, их завещание. Смысл этого завещания был понят народом еще в ту пору, когда мы не знали всего, что произошло у разъезда Дубосеково. Нам известно, что хотел сказать Клочков в тот миг, когда неумолимая смерть витала над ним. Сам народ продолжил мысли умиравшего и сказал себе, от имени героев: «Мы принесли свои жизни на алтарь отечества. Не проливайте слез у наших бездыханных тел. Стиснув зубы, будьте стойки! Мы знали, во имя чего идем на смерть, мы выполнили свой воинский долг, мы преградили путь врагу, идите в бой с фашистами и помните: победа или смерть! Другого выбора у вас нет, как не было его и у нас. Мы погибли, но мы победили»».

Здесь — древний мифологический мотив: умирающий герой успевает рассказать людям о подвиге своих товарищей. Кривицкий не остановился и перед очевидной нелепостью, заставив Натарова несколько суток бродить по лесу и только потом умереть от потери крови. Эту нелепость исправил в своей поэме «Слово о 28 гвардейцах» Николай Тихонов. Он позволил несчастному Натарову умереть скоротечно, всего за несколько часов, и рассказ о подвиге панфиловцев умирающий ведет уже в полузабытьи:

Лежит Натаров, он не спит

И все же видит сон чудесный.

Как будто с вьюгой он летит,

И голосов полна та вьюга.

То политрук с ним говорит,

То слышит Даниила-друга.

... 

И, как бывает лишь во сне,

Он слышит голос Полководца:

— Иван Натаров, мой стрелок,

Сейчас лежишь ты, холодея,

Но ты сражался так, как мог

Сражаться истинный гвардеец!.. —

И плачет радостно Иван,

И снова с вьюгой дальше мчится.

...

Он входит в Красную Москву.

Еще не смог он удивиться, —

Как сон исчез и наяву

Над ним видны родные лица.

Красноармейских шапок ряд,

Бойцы с ним тихо говорят

И перевязывают раны…

А дальше: вьюги новый плен,

Но это вьюга белых стен,

Простынь, халатов лазаретных.

И шепчет он рассказ заветный

О всех товарищах своих,

О жизни их, о смерти их, 

О силе грозных их ударов…

Сказал — задумался, затих…

Так умер наш Иван Натаров! 

В целом же в поэме Тихонова повторены основные факты очерка Кривицкого. Поэт честно признался в этом на допросе у следователя: «По существу, материалами для написания поэмы послужили статьи Кривицкого, из которых я и взял фамилии, упоминаемые в поэме. Других материалов у меня не было… Вообще-то все, что написано о 28 героях-панфиловцах, исходит от Кривицкого или написано по его материалам»{536}. Но Тихонов дал очень точную формулу мифа 28 панфиловцев, равно как и многих других советских мифов военного времени: «…Каждый с неотвратимой силой жаждал врага в могилу взять с собой…»

Теперь пора обратиться к действительным обстоятельствам боя у разъезда Дубосеково. Они были установлены в ходе следствия и суда по делу Добробабина. Бывший командир 1075-го стрелкового полка Илья Васильевич Капров 10 мая 1948 года показал: «Техникой дивизия была очень слабо насыщена, особенно плохо обстояло дело с противотанковыми средствами; у меня в полку совершенно не было противотанковой артиллерии — ее заменяли старые горные пушки, а на фронте я получил несколько французских музейных пушек. Только в конце октября 1941 года на полк было получено 11 противотанковых ружей, из которых 4 ружья было передано 2-му батальону нашего полка, в составе которого была 4-я рота (командир роты Гундилович, политрук Клочков)… Мой полк занял оборону (совхоз Булычево — Федосьино — Княжево). Примерно в течение 5–6 дней полк имел возможность зарыться в землю, так как подготовленные позиции оказались негодными, и нам самим пришлось укреплять оборонительные рубежи и, по существу, все переделывать заново. Мы не успели как следует укрепить позиции, как появились немецкие танки, которые рвались к Москве…

К 16 ноября 1941 года полк, которым я командовал, был на левом фланге дивизии и прикрывал выходы из г. Волоколамска на Москву и железную дорогу. 2-й батальон занимал оборону: поселок Ново-Николаевское — поселок Петелино и разъезд Дубосеково. Батальоном командовал майор Решетников, фамилии политрука не помню (его фамилия была Трофимов. — Б.С.); в батальоне было три роты: 4-я, 5-я и 6-я… Четвертой ротой командовал капитан Гундилович, политрук Клочков… Занимала она оборону — Дубосеково — Петелино. В роте к 16 ноября 1941 года было 120–140 человек. Мой командный пункт находился за разъездом Дубосеково у переездной будки примерно в 1 км от позиции 4-й роты. Я не помню сейчас, были ли противотанковые ружья в 4-й роте, но повторяю, что во всем 2-м батальоне было только 4 противотанковых ружья. К 16 ноября дивизия готовилась к наступательному бою, но немцы нас опередили. С раннего утра 16 ноября 1941 года немцы сделали большой авиационный налет, а затем сильную артиллерийскую подготовку, особенно сильно поразившую позицию 2-го батальона. Примерно около 11 часов на участке батальона появились мелкие группы танков противника. Всего было на участке батальона 10–12 танков противника. Сколько танков шло на участок 4-й роты, я не знаю, вернее, не могу определить. Средствами полка и усилиями 2-го батальона эта танковая атака немцев была отбита. В бою полк уничтожил 5–6 немецких танков, и немцы отошли… Около 14.00–15.00 немцы открыли сильный артиллерийский огонь по всем позициям полка, и вновь пошли в атаку немецкие танки. Причем шли они развернутым фронтом, волнами, примерно по 15–20 танков в группе. На участок полка наступало свыше 50 танков, причем главный удар был направлен на позиции 2-го батальона, так как этот участок был наиболее доступен танкам противника. В течение примерно 40–45 минут танки противника смяли расположение 2-го батальона, в том числе и участок 4-й роты, и один танк вышел даже в расположение командного пункта полка и зажег сено и будку, так что я только случайно смог выбраться из блиндажа; меня спасла насыпь железной дороги. Когда я перебрался за железнодорожную насыпь, около меня стали собираться люди, уцелевшие после атаки немецких танков. Больше всего пострадала от атаки 4-я рота; во главе с командиром роты Гундиловичем уцелело человек 20–25, остальные все погибли (некоторые не погибли, а, как Даниил Кужебергенов и Иван Добробабин, попали в плен. — Б.С.). Остальные роты пострадали меньше…»{537}

Капров также подтвердил, что никто из корреспондентов с ним в ноябре 41-го не беседовал, и поведал, как возник список 28 героев-панфиловцев: «Никакого боя 28 панфиловцев с немецкими танками у разъезда Дубосеково 16 ноября 1941 года не было — это сплошной вымысел. В этот день у разъезда Дубосеково в составе 2-го батальона с немецкими танками дралась 4-я рота и действительно дралась героически, причем из роты погибло свыше 100 человек, а не 28, как об этом писали впоследствии в газетах. Никто из корреспондентов ко мне не обращался в этот период, я никому и никогда не говорил о бое 28 панфиловцев, да и не мог говорить, так как такого боя не было. Никакого политдонесения (упоминавшегося Кривицким[42]. — Б.С.) по этому поводу я не писал. Я не знаю, на основании каких материалов писали в газетах, в частности в «Красной Звезде», о бое 28 гвардейцев из дивизии имени Панфилова. В конце декабря 1941 года, когда дивизия была отведена на формирование, ко мне в полк приехал корреспондент «Красной звезды» Кривицкий вместе с представителями политотдела дивизии Галушко и Егоровым… В разговоре со мной Кривицкий заявил, что нужно, чтобы было 28 гвардейцев-панфиловцев, которые вели бой с немецкими танками. Я ему заявил, что с немецкими танками дрался весь полк и в особенности 4-я рота 2-го батальона… Комиссар дивизии Егоров мне приказал выехать rta место, к разъезду Дубосеково, на место боя 4-й роты вместе с Кривицким, Гундиловичем и др…. Фамилии Кривицкому по памяти давал капитан Гундилович, который вел с ним разговор на эту тему… Меня о фамилиях никто не спрашивал. Впоследствии после длительных уточнений фамилий только в апреле 1942 года из штаба дивизии прислали готовые наградные листы и общий список 28 гвардейцев ко мне в полк для подписи…»{538}

Таким образом, под случайно названную Ортенбергом цифру 28 потом набрали такое же число фамилий погибших и пропавших без вести бойцов 4-й роты, первые, которые вспомнил в беседе с Кривицким капитан Гундилович. Также вымышлены корреспондентом были и слова Клочкова — «Ни шагу назад!» в первом очерке и «Велика Россия, а отступать некуда…» — во втором. В этом Кривицкий признался в ходе следствия в 1948 году. Тогда же он отметил: «…Я использовал рассказы Гун-диловича, Капрова, Мухамедьярова, Егорова. В части же ощущений и действий 28 героев — это мой литературный домысел. Я ни с кем из раненых или оставшихся в живых гвардейцев не разговаривал. Из местного населения я говорил только с мальчиком лет 14–15, который показал могилу, где похоронен Клочков»{539}. Капров же и комиссар 1075-го полка Мухамедьяров тогда, в конце 41-го — начале 42-го, не стали разрушать легенду. Ведь она спасла их от суда и возможного расстрела. Сразу после боя у разъезда Дубосеково Капров и Мухамедьяров были отстранены от занимаемых постов за то, что допустили большие потери в полку и не смогли сдержать натиск неприятеля. Согласно донесению Мухамедьярова в политотдел 316-й дивизии от 18 ноября 1941 года, в ходе боев 16-го и 17-го ноября полк потерял 400 человек убитыми, 600 — пропавшими без вести и 100 человек — ранеными. Такое соотношение безвозвратных и санитарных потерь, 10:1, указывает как на значительное число пленных, так и на то, что большое число раненых было оставлено в беспомощном состоянии на поле боя и погибло от холода и потери крови. Такое соотношение было характерно для Красной армии, где привыкли не считаться с жертвами[43]. В том же донесении утверждалось, что полк нанес противнику значительные потери, уничтожив 15 танков и 800 неприятельских солдат и офицеров{540}.

Однако эти данные полностью опровергаются показаниями Капрова, сделанными в 1948 году. Он вообще не упоминает, что позиции 1075-го полка 46 ноября атаковала немецкая пехота. Если бы вместе с танками двигались германские пехотинцы, вряд ли командир полка спасся бы от неприятельских автоматчиков после того, как прямым попаданием танкового снаряда был разбит его командный пункт. Число же уничтоженных и подбитых неприятельских танков в ходе первой атаки Капров определил в 5–6 штук. О том, что в ходе второй атаки была подбита хотя бы одна машина, Илья Васильевич вообще ничего не говорит. Скорее всего, к тому времени у обороняющихся закончились боеприпасы, а противотанковые средства были подавлены немецкой артиллерией. Поэтому танкам удалось смять позиции 2-го батальона вообще без потерь. Первая атака танков, вероятно, была своеобразной разведкой боем, позволившей выявить позиции советской артиллерии и противотанковых ружей. Кстати сказать, вина Капрова в поражении все же была. Он практически равномерно распределил имевшиеся у него противотанковые ружья, тогда как их надо было сконцентрировать на участке 2-го батальона, который только и был удобен для действий танков. Шумиха, поднятая вокруг подвига 28 панфиловцев, спасла Капрова и Мухамедьярова от суда, и они отнюдь не были заинтересованы в крушении мифа.

Столь же фантастичны данные о немецких потерях, приведенные в статье Коротеева, — более 4 тысяч немецких солдат и офицеров и 70 танков, будто бы уничтоженных дивизией Панфилова за 10 дней ноября. В действительности вся германская Восточная армия в период с 16 по 26 ноября 1941 года потеряла погибшими и пропавшими без вести 7637 человек{541}. Одна советская дивизия никак не могла нанести неприятелю свыше половины всех безвозвратных потерь, понесенных в этот период вермахтом на Восточном фронте.

Не соответствует истине и утверждение Кривицкого, содержащееся уже в послевоенном очерке «Разъезд Дубосеково», будто «пять фашистских дивизий противостояли бойцам Панфилова в Подмосковье. Тридцать тысяч вражеских солдат и офицеров и свыше ста пятидесяти танков еще при жизни генерала уничтожила его дивизия в боях за столицу»{542}. Этим цифрам в донесениях подчиненных, похоже, верил и сам Панфилов, писавший жене: «Москву врагу не сдадим. Уничтожаем гада тысячами и танки его — сотнями. Дивизия бьется хорошо…»{543} Между тем недостоверность этой информации после издания в 1962–1964 годах военного дневника бывшего начальника Генерального штаба германских сухопутных сил генерал-полковника Франца Гальдера стала совершенно очевидна. Согласно приведенным здесь данным, в период с 3 октября по 16 ноября 1941 года немецкая Восточная армия потеряла убитыми и пропавшими без вести 35 591 человека{544} — лишь немногим больше, чем, согласно донесениям, уничтожила врагов 316-я стрелковая дивизия (она впервые вступила в бой 16 октября, а 18 ноября 1941 года Панфилов был убит). А вот безвозвратные потери панфиловцев, если судить по тому, сколько потерял один лишь полк Капрова в бою 16 ноября, действительно, за месяц боев могли составить до 30 тысяч убитыми и пленными.

Почему же выбор пал на 4-ю роту 1075-го полка 316-й дивизии и политрука Клочкова? По всей вероятности, туг сыграло свою роль то обстоятельство, что дивизия генерала И.П. Панфилова как раз 18 ноября 1941 года была преобразована в 8-ю гвардейскую (в этот день был опубликован соответствующий указ, датированный 17-м числом), и в этот же день ее командир был смертельно ранен и тоже стал одним из мифологизированных героев войны. 21 ноября Военный Совет Западного фронта ходатайствовал перед Сталиным о присвоении 8-й гвардейской дивизии имени генерал-майора Ивана Васильевича Панфилова, причем упоминались «образцовые действия» дивизии на фронте{545}. Поражение полка Капрова срочно требовалось превратить в победу, чтобы не портить создаваемый пропагандой образ Панфилова и панфиловцев. Сочинения Кривицкого оказались очень подходящим материалом для тиражирования мифа. Так, в очерке Владимира Ставского «Генерал Панфилов и его гвардейцы» почти дословно повторялось вымышленное описание боя у Дубосеково, данное Кривицким, а сам Панфилов погибал с «исторической фразой»: «Умираю за Родину!»{546}.[44] В представлении на присвоение гвардейского звания и награждение дивизии Панфилова орденом Красного Знамени командующий Западным фронтом Г.К. Жуков и член Военного Совета H.A. Булганин 16 ноября 1941 года утверждали, что в период с 20–27 октября дивизия «отбивала атаки трех пехотных дивизий и танковой дивизии фашистов. В ожесточенных боях дивизия уничтожила у противника до 80 танков и несколько батальонов пехоты. Ни один боец не дрогнул перед атаками двух сотен фашистских танков… Личный состав дивизии храбро дрался и, не имея танков, с бутылками в руках бросался в атаку на танки противника. Остановив наступление противника, дивизия твердо удерживает занимаемый рубеж, продолжая наносить большие потери врагу»{547}. Но в тот же день так некстати случился прорыв у Дубосеково. Однако представление уже было удовлетворено, да и погибший генерал Панфилов был объявлен героем и дивизии присвоено его имя.

Для того чтобы прикрыть бесславное поражение и не подорвать репутацию панфиловской дивизии, был изобретен миф о подвиге 28 гвардейцев. Клочков же центральным героем этого мифа оказался, по всей вероятности, случайно — как старший из погибших командиров 4-й роты. Ротный, капитан Гундилович, в том бою остался жив (ему суждено было погибнуть только в апреле 42-го). Поэтому назначать героем капитана не стали. А те слова, которые первоначально Кривицкий вложил в уста политрука — «Ни шагу назад!», — были позаимствованы из приказа Жукова и Булганина войскам Западного фронта от 1 ноября{548}. Знаменитая же фраза «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!» в момент своего рождения вообще имела только «историческое значение». Ведь в январе 42-го, когда появился очерк «О 28 павших героях», советские войска уже оттеснили немцев от Москвы и развивали наступление дальше на запад.

Если суммировать, что в мифе о 28 героях-панфиловцах соответствует истине, то таких совпадений будет немного. Правдой является только то, что немцы предприняли две танковые атаки в районе разъезда Дубосеково и что в бою действительно погиб политрук Клочков и большинство его товарищей. Однако кто именно погиб в том бою, неизвестно до сих пор. Позднее, уже в феврале — марте 42-го, на поле боя удалось найти лишь шесть трупов, в том числе и труп Клочкова{549}. Поэтому нельзя исключить, что кто-то из включенных в список 28 героев в дальнейшем служил в немецкой вспомогательной полиции, подобно Добробабину, или даже во власовской Русской Освободительной армии. Судьбы большинства из 28 панфиловцев, удостоенных звания Героя Советского Союза, и ныне до конца неизвестны[45].

Причины, по каким в конце ноября 1942 года началась канонизация подвига 28 гвардейцев-панфиловцев, Д.И. Ортенберг откровенно объяснил в беседе со следователем в 1948 году: «Вопрос о стойкости советских воинов в тот период приобрел особое значение. Лозунг «Смерть или победа», особенно в борьбе с вражескими танками, был решающим лозунгом. Подвиги панфиловцев и являлись образцом такой стойкости (она заключалась в том, что остатки 4-й роты в беспорядке отступили не после первой, а только после второй атаки, 3–4 часа спустя. — Б.С.). Исходя из этого, я предложил Кривицкому написать передовую статью о героизме панфиловцев, которая и была напечатана в газете 28 ноября 1941 года Как сообщил корреспондент, в роте было 30 панфиловцев, причем двое из них пытались сдаться немцам в плен. Считая политически нецелесообразным показать сразу двух предателей, я оставил в передовой статье одного…»{550} В дальнейшем критика этой легенды в печати практически не допускалась вплоть до начала 90-х годов, а каноническим текстом оставался очерк Кривицкого «О 28 павших героях» и основанные на нем позднейшие публикации того же автора. Лишь с наступлением эпохи гласности были опубликованы материалы следствия по делу Ивана Добробабина, проведенного в 1947–1948 годах, и от мифа о бое у разъезда Дубосеково не осталось камня на камне.