ГЛАВА ТРЕТЬЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Для определения содержания и характера боевых действий предстоявших двух недель, намеченных первоначально для ознакомления с положением дел в провинциях и уездах, явно не хватало. Обдумывая с Черемных план полетов по стране, мы поняли, что сумеем управиться лишь недель за пять-шесть, то есть к концу августа – началу сентября. За это время, предполагалось, основательно изучив обстановку в стране и армии, познакомиться с руководящим составом дивизий 40-й армии и армейских корпусов ВС ДРА, глубже узнать особенности взаимодействия между ними и выработать совершенно иную, новую стратегию и новую тактику, которые ошеломили бы пешаварское руководство и полевых командиров и создали бы предпосылки полной победы над моджахедами в ближайшие два-три месяца, максимум полгода.

Рано утром следующего дня я вместе с Черемных явился к Соколову. Сергей Леонидович, уже бодрый, дымил сигаретой. В кабинете находился и Ахромеев.

– Сергей Леонидович, – обратился я к маршалу. – Чтобы мне взять на себя всю полноту ответственности за положение дел после вашего с Сергеем Федоровичем отъезда и не оказаться при этом некомпетентным, – необходимо вместе с вами в течение пяти-шести недель облететь и объехать основные провинции, побывать в главных гарнизонах 40-й армии и в афганских дивизиях и корпусах.

– Хорошо, будем летать пять-шесть недель, – без долгих раздумий ответил Соколов.

Мы спланировали ежедневные полеты без выходных. Со мной находились начальник штаба Черемных, мой заместитель по ведению боевых действий генерал-лейтенант Петр Иванович Шкидченко и еще несколько офицеров оперативного и разведывательного отделов.

…Изо дня в день вот уже третью неделю с пяти тридцати утра мы перелетаем с места на место на самолете Ил-14. Как правило, вылетаем в один из провинциальных центров ДРА, там заслушиваем губернатора провинции, его администрацию, командиров армейского корпуса или командира пехотной дивизии афганской армии (в этом случае с нами в самолете вылетают секретари ЦК НДПА Нур и Зерай, министры: обороны – Рафи, СГИ – Наджиб, МВД – Гулябзой). Бывает, что на аэродроме, пересев в бронемашину, едем в полки 40-й армии или в афганские части, добираемся до действующих батальонов, то есть непосредственно в район боевых действий. Однако Сергей Леонидович любит, как я понял, и неожиданные наезды в воюющие батальоны и даже роты. В этом случае мы туда добираемся двумя-тремя вертолетами. Когда нам нужно попасть в воюющую роту или батальон, Соколов берет с собой минимальное количество сопровождающих, очевидно, во избежание возможных потерь. Да он и не любит большой суматохи вокруг себя, когда нужно лично убедиться в положении дел, когда нужно беседовать с командирами без лишних свидетелей (откровенной беседа бывает именно без свидетелей!).

Соколов бывал особо внимателен к раненым в бою, я не раз видел, как он немедленно отправлял их в тыл на вертолетах, на которых мы только что прибыли в то или иное подразделение, и мы по несколько часов оставались в воюющем подразделении, ожидая возвращения вертолетов за нами. Соколов не только задушевно беседовал с командирами батальонов, рот о результатах того или иного боя, но порой и в танк мог забраться – на правах старого опытного танкиста – и действовал в роли командира танка. Мне волей-неволей приходилось повторять то же самое, вспоминая свою танковую молодость.

После одного из таких поступков Соколова я ему, не стесняясь сказал:

– Душманы хорошо владеют «бузуками». Не рискованно ли маршалу в танке-то воевать?

– Тебе это делать запрещаю, ни к чему храбриться. А мне, – и он улыбнулся: мол, понимаешь, брат, – в Москве придется ответ за нашу технику держать.

Три дня, не возвращаясь в Кабул, мы работали в Мазари-Шарифе, изучали обстановку и характер боевых действий моджахедов под командованием Дустума. Столько же времени провели в Герате, слетали на иранскую границу. Слушали, записывали все, о чем нам докладывали афганские и советские командиры.

Работали мы и в зоне рейдовых боев в провинциях Пактия, Пактика, Газни, Заболь (в тех краях командовал Третьим армейским корпусом афганской армии генерал-лейтенант Гулям-Наби).

Сергей Леонидович был неутомим. И мне в эти недели приходилось спать не более двух-трех часов в сутки. Ведь после каждого возвращения в Кабул нужно было еще заехать в офис и вместе с Черемных и другими генералами и офицерами управления ГВС поработать несколько часов. Мы уточняли уже имевшиеся планы боевых действий, меняли поставленные задачи тем или иным соединениям и частям 40-й армии или вооруженных сил ДРА.

Черемных, как было заведено, тщательно готовил предложения по предстоявшим боевым действиям, своевременно согласовывал их с Ахромеевым и командармом 40-й Борисом Ткачом. Последнее слово однако оставалось за Соколовым (по 40-й армии) и за мной (по афганской армии).

Мне нравилась скрупулезная дотошность Сергея Леонидовича в работе. Конечно, перед возвращением в Москву ему нужна была самая свежая, точная и достоверная информация о положении дел в Афганистане. Но мы полагали, что в не меньшей мере она была нужна и афганскому руководству. Поэтому и брал Соколов с нами в полеты секретарей ЦК НДПА и министров в надежде, что хоть они растолкуют главе государства реальное (довольно плачевное) положение.

Самого Бабрака – как Верховного Главнокомандующего вооруженными силами – Соколову так и не удалось ни разу вытащить в поездку по стране, объятой пламенем войны. Вождь предпочитал не видеть, а слушать, не бывать видимым вблизи, а казаться великим издалека, не жить реальными событиями, а быть «исторической личностью». Уже сейчас в первые дни пребывания в Афганистане меня удивляло: почему глава государства так безразличен к положению дел в своей стране, где во всех провинциях идет ожесточенная война, и не воспользуется возможностью побывать в частях и соединениях афганской армии вместе с Сергеем Леонидовичем Соколовым. Для меня кадрового военного, это было удивительно и неприемлемо, а в душе своей я все-таки надеялся, что когда останусь без Соколова в Афганистане и чаще буду встречаться с Бабраком Кармалем, найду форму и способ общения с ним, чтобы убедить его бывать в армии, руководить ею, радоваться ее победам. А раз так, то волей-неволей ему придется летать и ездить по стране, по провинциям, уездам, волостям, используя свои полномочия и авторитет для утверждения народно-демократической власти.

… С такими мыслями, сидя вдвоем с Соколовым в салоне самолета Ил-14, я возвращался из Кандагара в Кабул.

– Мне необходим тайм-аут, Сергей Леонидович.

– От полетов?

– Да, на трое-пятеро суток. Надо осмыслить увиденное и услышанное, предложить… – и я выжидательно посмотрел на Соколова. – Да, наверное, пора и что-то свое предложить…

– Пожалуй, пора. Корпи пять суток со своим штабом, – отреагировал Сергей Леонидович на мою просьбу и раскурил очередную сигарету.

Сколько я знаю и помню Соколова, с ним всегда свободно и легко работалось его подчиненным и сослуживцам.

Все увиденное и услышанное во время посещения войск наводило меня на тяжелые мысли. Целесообразность ввода наших войск в Афганистан не вызывала сомнений. Я считал, что эта акция принесла нам политический выигрыш и подняла авторитет СССР в глазах друзей по социалистическому содружеству, да и кажется во всем мире. Но одновременно я получил убедительное подтверждение, что рейдовая война не дала и не может нам дать нужных результатов.

Мне тоже стало ясно: основной силой укрепления и защиты афганской революции являются не вооруженные силы ДРА, а советская 40-я армия. Я считал такое положение недопустимым, полагая, что и высшее военное руководство в Министерстве обороны СССР и Генштабе стоит на той же позиции.

Все было крайне необычным: и военно-политическая обстановка в стране, и состояние афганской армии, и, главное – отношение населения в провинциях, уездах и волостях к задачам Апрельской революции. То, что мне удалось разглядеть и осмыслить, пока не поддавалось моему однозначному суждению, оценке. Все имело какой-то второй, третий план. Доклады местного партийного руководства в провинциях явно зачастую носили лживый характер. Во всем угадывались либо подтекст, либо хитрость.

Надо было не торопясь и не ошибаясь, во всем разобраться. Бои, порой очень сильные, жестокие, велись частями 40-й армии и афганской армией во всех провинциях страны с главной целью: разбив в том или ином районе (уезде, волости) душманов, установить там народно-демократическую власть. Порой это удавалось легко, но чаще всего с большими потерями с той и другой стороны. Да и установленная власть была какой-то вялой и непрочной, не укрепляла сама себя, свой авторитет. Иногда ее людей перерезали местные жители, под предлогом, что они – басурманы, предали Аллаха, а чаще всего эта власть бесследно сама куда-то исчезала, как только из аула, где она была установлена, убывали подразделения афганской и советской армий.

И все-таки, вот эти, возможно и весьма поверхностные впечатления о положении дел в стране мне надо было квалифицированно проанализировать, прийти к определенным выводам и главное – определить, наметить хотя бы на ближайшие два-три месяца свои цели, задачи и способы их решения, определить политику и стратегию своей работы в Афганистане в условиях необъявленной войны.

Одному, я считал, этого не решить. И в то же время мне не хотелось, особенно на первых порах пребывания в должности, расширять круг лиц, участвовавших в обсуждении важных военных проблем. Поэтому я остановился на золотой середине: будем пока вчетвером анализировать обстановку и делать по ней выводы. Это генерал Черемных Владимир Петрович, обладающий острым и дерзким умом, уже имеющий восьмимесячный афганский опыт, генерал Самойленко Виктор Георгиевич, рассудительный и глубокий человек, мой заместитель по политической части; полковник Бруниниекс Илмар Янович, отличный оператор, прошедший со мной по службе от капитана до полковника с его латышской пунктуальностью, честностью и знанием в совершенстве современного общевойскового боя, техники и вооружения. И, четвертый – я.

– Разворошил медведь ульи на пасеке, – оценивает обстановку Самойленко.

– Менять надо тактику, – Черемных тычет по карте то в одно место, то в другое. – Рейды, рейды – всюду рейды!

– А пчелы жжик-жжик… – иронизирует Самойленко, – а медведь лапой хрясть-хрясть, а пчелы жжик-жжик…

– Нэт, нэ так, Виктор Георгиевич, – не соглашается с Самойленко Бруниниекс. – И вы нэ правы, Владимир Пэтрович, стратэгия и тактика вэрныэ были.

– Согласен, были! – не унимался Черемных.

Уже не первый день в таких язвительных препирательствах мы обсуждаем, обсуждаем и обсуждаем – что же все таки делать? Чувствуем, даже уверены, что рейдовая война себя изжила, а вот новые формы и способы боевых действий пока изобрести мы не в состоянии. К тому же на сентябрь-октябрь месяцы планы боевых действий в ДРА 40-й армии и афганской армии одобрены Москвой, и нам вряд ли удастся что-то кардинально изменить, тем более, пока Соколов и Ахромеев находятся в Афганистане. И все же будем искать.

Тут надобно сказать несколько слов о рейдовой войне.

Соколов и Ахромеев, координировавшие на начальном этапе боевые действия советской и афганской армий, определили для борьбы с противником стратегию и тактику, получившие название рейдовой войны. («Рейд» трактуется словарем Ожегова как «набег подвижных военных сил в тыл противника».)

Группировки моджахедов действовали тогда разрозненно по всем провинциям. Численность каждой колебалась от ста-двухсот человек до пятисот-шестисот. Для борьбы с ними выдвигались в рейды усиленные мотострелковые, пехотные батальоны с танками и артиллерией при поддержке авиации. Иногда в рейде участвовали целые мотострелковые части. И успех таким образом, конечно, достигался.

Как заметил во время одного из очередных рабочих заседаний Черемных, наши рейды в Афганистане напоминали магазинную войну во Франции и Голландии в начале семнадцатого века, когда одна из сторон, организовав надежную охрану своих баз (магазинов), посредством широкого маневра наносила удары по противнику в хорошо разведанных местах.

Однако Бруниниекс находил другую аналогию – с войной, которую вела Россия на Кавказе в прошлом веке. Начальник Главного штаба Кавказской армии генерал Д. А. Милютин в 56-59-х годах, говорил Илмар, действовал тогда «вполнэ успэшно»…

– Хорош успех! – возразил Черемных, – почти в течение полувека пришлось завоевывать Кавказ.

Проводя рейдовую войну, оставляя в аулах и городах дней на десять-пятнадцать советские гарнизоны, мы показывали афганскому руководству, что делаем все возможное и невозможное для укрепления его власти.

Но с течением времени пешаварские вожди сумели объединить группировки сопротивления под своим единым командованием, наладили отличную разведку и связь, научились заранее узнавать о наших планах и потому неожиданно и эффективно бороться с нами.

Более того, когда советские войска, установившие в результате рейда «народно-демократическую власть» в том или ином селении покидали его, очень скоро эта самая власть, как я уже сказал, сама сматывалась или ее просто уничтожали – моджахеды или само население.

Что мы могли сделать? Рассредоточить по гарнизонам наше 120-тысячное войско и таким образом открыто установить оккупационный режим? Или выбрать иной более эффективный подход?

Какой именно – мы еще не знали и полностью отказаться от применяемых стратегии и тактики пока не решались. Но продолжали искать. Потому что понимали необходимость максимально возможным образом сохранять 40-ю армию, не рассредотачивать ее по всей стране.

И вот однажды Черемных воскликнул:

– Эврика! – И прибавил: – Панджшер!

Два полных рабочих дня, не разгибая спин, мы разрабатывали «Плановую таблицу боевых действий подразделений 40-й армии и ВС ДРА в ущелье Панджшер».

Она до сих пор хранит мои пометки, сделанные красными чернилами по ходу проведения той необычной операции.

Дело происходило со 2 сентября по 17 сентября 1980 года. Северо-восточнее Кабула располагалась знаменитая база Ахмад-Шаха, командовавшего восточным фронтом непримиримых в Афганистане. Подземные заводы и казармы, склады боеприпасов, вооружения и продовольствия на 5000-7000 душманов, радио- и радиоретрансляционные станции, учебные центры. Оборону ущелья Панджшер душманы эшелонировали на глубину до 27-30 километров. Долина ущелья, его распадки многократно перекрыты противотанковыми и противопехотными минными полями. А проходы в них тщательно засекречены и надежно охраняются и днем, и ночью. Особенно плотно перекрыты минами дороги, дорожки, тропы и тропинки. Все это надежно прикрывается хорошо организованной системой противовоздушной обороны. По нашим агентурным данным в то время основные силы (4-5 тысяч душманов) Ахмад-Шаха были связаны боевыми действиями с советскими и афганскими частями южнее и юго-западнее Кабула. Там бои шли с переменным успехом и с большими потерями обеих сторон. Ахмад-Шах, тем не менее, еще с весны 1980 года готовился к главному сражению за Кабул. Для накопления резервов, создания материальной базы всей своей группировки он и освоил ущелье Панджшер, практически превратив его в небольшое укрепленное военизированное государство вблизи столицы. Свою цель Ахмад-Шах надеялся осуществить во взаимодействии с Гульбеддином Хекматияром, действовавшим в районе Кандагара, и Дустумом, воевавшим на севере Афганистана.

А наш расчет, как предлагал Черемных, был проще простого, поэтому он и выкрикнул: «Эврика!» Мы были уверены, что в открытых боях под Кабулом все-таки разгромим основные силы моджахедов Ахмад-Шаха (так оно и получилось, но позже, в октябре-ноябре). Не разгромив базу и резервы в Панджшере, мы сохранили бы ему возможность оправиться от поражения и с весны следующего года, снова угрожая Кабулу с северо-востока, драться за овладение столицей ДРА. Разгромив же материальную базу и резервы Ахмад-Шаха в Панджшере, мы лишали командующего фронтом его перспективы в войне – хотя бы на ближайшие полгода.

– Упредил, упредил, – ворчал Соколов.

– Ахмад-Шаха?

– Меня с Сергеем Федоровичем. – И, раскурив очередную сигарету, добавил: – То же самое мы думали сделать в сентябре-октябре, – и он положил свою пухлую ладошку на «Плановую таблицу».

– Надо под Кабулом крепче треснуть по загривку Ахмад-Шаха, – Сергей Леонидович обратился к Ахромееву, – тогда и тут, – снова ладошка его легла на «Плановую таблицу», – даст Бог справимся.

– Продумаем вместе, – Ахромеев показал на Черемных, – и с командармом-40.

– Решено. Свободны.

Получив согласие Соколова на проведение операции в ущелье Панджшер, мы приступили к тщательному ее планированию. Мы видели цель, но как ее достичь с наименьшими потерями для подразделений советских войск и афганской армии, – предстояло еще думать и думать. К тому же каким бы странным это ни показалось, мы собирались осуществить разгром с наименьшими потерями и для моджахедов.

Больше двух недель в ущелье Панджшер бушевал смерч. На наши листовки с предложением сдаваться в плен моджахеды отвечали яростным огневым сопротивлением и частыми дерзкими и решительными контратаками, особенно ночью. Когда появились первые убитые и раненые в афганских и советских подразделениях, подорванные на минах и подбитые в бою танки, БМП, БТР, сбитые «стингерами» «МИГ-21» и при высадке десанта два вертолета «МИ-8МТ», стало ясно, что бои в ущелье будут жестокими и бескомпромиссными. Обе стороны будут драться насмерть, до полной победы или полного поражения.

Свои задачи мы выполняли, несмотря на потери, на сложность горного рельефа и уже наступившие холода и снег.

Я приказал активизировать все виды разведки. Для разрыва устойчивости обороны противника дополнительно выбросили два вертолетных десанта, по батальону афганцев-«смертников» из 666 полка «командос». Днем и ночью наносились удары по одиночным целям и по площадям. Мы понимали: время работает на моджахедов, поэтому решили всей силой и мощью огня и дерзкими действиями подразделений, особенно вертолетных десантов в ближайшие дни во что бы то ни стало сломить сопротивление душманов, принудить их сдаваться в плен.

Первые пленные, худые, грязные, измученные, обросшие и со сверкающими ненавистью глазами, появились лишь на двенадцатые сутки сражения, когда подразделения советских войск и афганской армии продвинулись на 20-23 километра в глубину ущелья, разрушив в нем все укрепления и полевую оборону. Дело шло явно к трагическому концу для моджахедов.

17 сентября (а это по Плановой таблице – Д9) на моем командном пункте вблизи пула Руха, что в центре ущелья, в 12 часов дня генерал-майор Черемных доложил:

– Противник прекратил сопротивление! Ущелье Панджшер в наших руках, – и еще более радостно: – С победой, Александр Михайлович!

У меня чуть не сорвалось с языка: «Еще одна-две таких победы, и мне на Земле не будет места!»

– С победой! – поздравил я всех присутствующих.

Позже нам стало известно, что боями в Панджшере руководил лично Ахмад-Шах. Раненный в ночь с 16-го на 17-е сентября, он бесследно исчез из зоны боевых действий.

…Угроза Кабулу с северо-востока на ближайшие полгода-год была снята. Режим Бабрака Кармаля одержал серьезную победу над моджахедами.

* * *

К концу шестидесятых – началу семидесятых годов в Афганистане из афганцев, оппозиционно настроенных к режиму Дауда, стали создаваться группы, выражавшие интересы народа. Президент Дауд правил страной единолично, во многом сохранив при себе всю королевскую элиту с ее привилегиями и продажностью. Борцы за интересы народа формировались вокруг передовых и энергичных людей страны: интеллигенции, чиновников, военных, средних и крупных помещиков, предпринимателей, т. е. людей, способных возбудить ярость в умах и сердцах мусульман в борьбе за лучшую жизнь на многострадальной земле Афганистана. Коран эти идеи явно не поддерживал, ибо они шли вразрез заветам великого Аллаха, утверждавшего, что всякая власть на Земле от него, Аллаха. Оппозиционное движение поэтому не ширилось, носило, скорее, заговорщический характер. Однако оно в стране было. Дауд знал об этом, принимая меры к его разгрому, либо подкупу или дискредитации. Оппозиционеры-заговорщики с самого возникновения движения рекрутировались вокруг двух течений – парчам и хальк. Парчам (знамя) объединяло состоятельных афганцев – крупных и средних феодалов, элиту интеллигенции, высших чиновников госаппарата и армии. А хальк (народ) включал в себя всех остальных, то есть кто «был ничем, тот станет всем» – если свергнет режим Дауда и свершит великую и справедливую революцию. У истоков халька стояли такие лидеры, как Тараки, Амин, Сарвари, Зерай, Гулябзой, Ватанджар, Кадыр и другие. В силу яркой перспективы «стать всем» после революции оно было многочисленнее парчам и более экстремистски настроено против режима Дауда. Идея хальк позволяла насильственное свержение и физическое уничтожение Дауда. Особенно в этом усердствовали Амин и Сарвари. Однако сдерживающим этот экстремизм человеком был лидер хальк поэт-лирик и либерал-женопоклонник Тараки. Парчам возглавлял Бабрак Кармаль (это его партийный псевдоним), сын гене-рал-полковника ВС Афганистана. Его, Бабрака, поддерживали Нур, Анахита Ротебзак, Кештманд, Рафи, Голь Ака, Халиль, Наджиб – все из очень богатых, по афганским меркам, семей. Кроме Ака. Он – пастух. Между крыльями и, конечно, их лидерами шла непримиримая (хотя и скрытная в начале) идейная, организационная и духовная борьба. Дауд как-то мирился с наличием движения парчам в стране: его лидер Бабрак Кармаль был допущен даже в афганский декоративный парламент. Хальк безжалостно преследовался. Этому помогали «сотоварищи по борьбе» – парчамисты, постоянно предавая деятелей хальк. За всеми революционными порывами хальк и парчам зорко следило око Андропова, его разветвленная агентура в Афганистане, видя в обозримом будущем рождение мощной революционной, ленинской партии, способной свергнуть буржуазно-феодальный режим Дауда и повести Афганистан по социалистическому пути развития. К 1978 году парчам и хальк объединились, образовав Народно-Демократическую Партию Афганистана. Общая численность этой партии немногим превышала тысячу человек – без партбилетов и без строгой партийной дисциплины.

К апрелю 1978 года Президенту Дауду стало ясно, что НДПА ставит перед собой задачу свергнуть его, и что это весьма реальная задача. Он решает разгромить «партию заговорщиков». Но опаздывает. Руководство хальк бросило лозунги: «Все на штурм дворца!» «Вас ждет победа и прекрасная жизнь на земле Афганистана!»

Несколько танков под командованием Ватанджара и три самолета под управлением Кадыра залпами ударили по дворцу Дауда 28 апреля 1978 года, а роты, преданные Халилю, ворвались во дворец. Дауд был свергнут.

Великая Апрельская (Саурская) революция в Афганистане свершилась. Андропов и его компания были довольны – теперь Афганистан пойдет по социалистическому пути развития. Мы же, советские люди, конечно, всемерно ему поможем!

К власти в Афганистане (теперь уже в Демократической Республике Афганистан) пришла революционная НДПА, точнее ее экстремистское крыло хальк во главе с Тараки. Бабрак Кармаль оказался на втором плане, т. е. только заместителем Тараки во всех его должностях. Тараки находился под сильным влиянием властного человека, хорошего организатора, министра обороны ДРА – Амина. Амин без особого труда убедил Тараки, что в интересах партии и его личных надо убрать верхушку парчам из активной жизни страны. Таким образом, Бабрак Кармаль уехал послом в Чехословакию, Нур – в Англию, Анахита Ротебзак – в Югославию. Кештманд, Халиль, Рафи и многие другие были обвинены в измене революции и посажены в тюрьму Поли-Чорхи. Голь Ака удалось избежать ареста или высылки из страны. Он ушел в подполье и был связным у Бабрака, Нура, Анахиты с оставшимися пока на свободе парчамистами. Амин окружил Тараки во дворце роскошью и девушками-афганками, вдохновлявшими его на стихи.

Сам же Амин все прибирал и прибирал власть в стране к рукам, конечно, строя социализм, опираясь на вооруженные силы, давая им все необходимое и всяческие привилегии высшему командному составу. Особая его забота сводилась к росту партии, конечно же, крыла хальк, особенно в армии. Тараки барствовал во дворце, писал стишки, потешался с девушками. Всевидящее око Андропова за всем этим внимательно следило. В Кремле постоянно делались прогнозы в отношении Афганистана. Чтобы усыпить Андропова и вождей в Кремле, Амин двенадцать (12!) раз просил ввести войска из СССР для защиты Апрельской революции от международного империализма и помочь ему строить социализм в стране. Москва колебалась. Андропов усилил бдительность. Ему, конечно же, помогали в этом Бабрак из Чехословакии, Нур из Англии, Анахита из Югославии, которые не без умысла и своей корысти дискредитировали Амина как диктатора-фашиста. А в ДРА Амин действительно стал диктатором, иезуитски и мастерски убрав Тараки сначала из дворца в тюрьму, а затем и отправив его к Аллаху. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения кремлевских вождей.

Амин, захватив всю полноту власти, все проиграл.

Андропов настоял в Политбюро: чтобы спасти Апрельскую революцию и чтобы Афганистан шел по социалистическому пути развития, надо отстранить фашиста Амина от власти (даже физически, что и было сделано кэгэбистами в Кабуле) и ввести в Афганистан советские войска. Политбюро колебалось, Генеральный штаб ВС СССР был против. Но всесильный к тому времени Андропов настоял на своем. Его поддержали Устинов и Громыко. Решение было принято. Вслед за передовыми отрядами 40-й армии, вводимой в Афганистан, Андропов самолетами в Кабул доставил новую власть – Бабрака Кармаля, Нур Ахмет Нура, Анахиту Ротебзак. Были выпущены из тюрьмы перенесшие жесточайшие пытки Кештманд, Рафи и многие другие. Срочно было образовано новое Политбюро ЦК НДПА во главе с Бабраком Кармалем, Реввоенсовет – тоже с ним во главе. Он же стал и Верховным Главнокомандующим. Председателем Правительства и министром экономики стал Кештманд. Таким образом, власть в стране перешла к парчамистам, точнее к их верхушке. Но надо иметь ввиду: к этому времени в рядах НДПА насчитывалось уже до 14-15 тысяч членов, из них 13500 – халькисты (в основном в армии, Царандое и СГИ).

Об этом Андропов и Ко тоже знали и в своей «работе» все это учитывали.

Теперь несколько слов о другой власти – духовенстве.

В стране с 14-15-миллионным населением имелось 40 тысяч мечетей. При каждой мечети был мулла, при каждом мулле его помощник да еще два-три-четыре служителя.

Легко подсчитать: 40 тысяч мечетей, в среднем по пять человек в каждой – это 200 тысяч верующих фанатиков, преданных великому Аллаху, для которых Коран двенадцать веков являлся основой духовной жизни. А теперь вопрос: кто же на самом деле духовно владел судьбами Афганистана – НДПА с 14-15 тысячами членов обоих крыльев, имевшая власть в Кабуле и провинциальных городах, или те 40 тысяч мулл, которые вокруг мечетей образовали местные общества на основе веры в Аллаха и преданности Корану?

За 70 лет советской власти мы, конечно, вытравили – во всяком случае думали, что вытравили – жестоко и цинично – православную веру, уничтожая людей, ссылая их на Соловки, подкупая и вербуя в КГБ священнослужителей. И уж тем более мы считали, что покончили с исламом на территории наших советских республик. Как глубоко и непростительно мы ошибались!

Прошло совсем мало времени после распада СССР, краха КПСС, ее идеологии атеизма, а какую силу успела вновь обрести церковь, сколь сильны сегодня ее идеалы и проповеди, которые привлекают тысячи и десятки тысяч православных и недавних нехристей. А что делается в мусульманском мире?! Его вожди стремятся укрепить ислам на территории бывшего СССР. И там, где корни оказались крепче и где их не удалось уничтожить – например, в Таджикистане – ислам стремительно возродился. Да и в других исламских регионах. Знал ли об этом у нас всесильный КГБ? Знать-то, очевидно, знал, да не сделал должных выводов из этого. А Андропов ох как верил своим агентам за рубежом. В этом я неоднократно убеждался и в Египте, и в Чехословакии, да и здесь, в Афганистане.

В те первые дни Афганистан открывался мне не по книгам и чьим-то докладам. Я, что называется, физически ощущал жизнь этой страны. Огромная армия, действующая по указанию центральной кабульской власти; плохо вооруженные и неизвестно за кого воюющие войска Царандоя (министерство внутренних дел); построенная по образцу нашего КГБ тайная полиция, так называемая Служба государственной информации – СГИ с ее Хадом (спецподразделениями). Всех их мне, как ГВС в ДРА надо было объединить и заставить – именно заставить – воевать за идеалы их Апрельской (Саурской) революции.

На огромных пространствах Афганистана народно-демократическая власть установилась лишь в крупных городах – Кабуле, Герате, Кандагаре, Мазари-Шарифе, Джелалабаде, Кундузе и других. Большинство же населенных пунктов в уездах и волостях находились в руках мятежных полевых командиров.

По имевшимся у нас разведданным в пределах Афганистана в различные месяцы года находилось от 50-60 до 70-80 тысяч мятежников, большей частью в районе Кабула и юго-западнее столицы, а также в ущелье Панджшер, в центре страны, в районах Кандагара и Герата и особенно густо в районе Джелалабада, то есть в юго-восточной части Афганистана, примыкающей к Пакистану и Индии. Большие группировки имелись и в районе Мазари-Шарифа, и в северо-восточной провинции Бадахшан, соседствующей с нашим Таджикистаном.

Центральные дороги – восточная, идущая на Кабул через перевал Саманган, и западная – через Герат-Кандагар – практически контролировались мятежными силами.

Мы с Владимиром Петровичем немало размышляли обо всем этом. Можно себе представить как в чужой стране сидят два генерала, два иноверца, которых и позвал-то в эту страну на помощь далеко не «афганский народ», как это тогда у нас в газетах писали – сидят и решают: как бы это так изловчиться, чтобы заставить самих афганцев воевать с афганцами, да при этом еще и «вручить» кабульскому руководству ответственность за все происходящее, ответственность, от которой оно всячески открещивалось как только могло… Конечно, столь масштабные политические действия нам представлялись заботой посла и посольства, представителей ЦК КПСС и работников КГБ. Но шла война, и мы думали прежде всего о своей доле ответственности.

– А как обстоят у нас дела с сохранением военной тайны при подготовке операций? – спросил я Черемных.

– Эх, Александр Михайлович, в этом деле мы глупцы.

– То есть как?

– Ну посудите сами… Давайте поразмышляем.

И мы размышляли. Сергей Леонидович, будучи человеком опытным, доводил боевые задачи до частей и подразделений на рейд не раньше, чем за двое – максимум трое суток. Афганской стороне задача ставилась за сутки до начала рейда. И все равно – о любом рейде становилось известно душманам! И участники рейда часто попадали в западню или ловушку.

Воевать и видеть, как нас повсюду предают – что может быть тяжелее? Мы не исключали, что это делалось преднамеренно и в согласии с главным принципом афганского руководства: чем хуже – тем лучше. Для решительного пресечения утечки сведений из частей и соединений афганской армии к моджахедам центральное политическое и военное руководство ничего не делало. В результате и мы, и участвовавшие в рейде афганские части и подразделения несли огромные потери. Учитывая все это, мы прибегли (по моему решению) к необычному, даже своевольному и рискованному способу сохранения в тайне наших планов. Об этом расскажу я чуть позже…

– Карты-то … – и Черемных зло выругался – с планами боев на очередной месяц лежат в столах у Бабрака и Рафи. Без охраны! – И еще злее: – Думайте, где и когда нас накроют…

– Думаю, – без энтузиазма ответил я.

Настало время прощаться с Соколовым и Ахромеевым. На ужин в посольстве по случаю их отъезда пришли высшие должностные лица афганского руководства.

Как и подобает в этом случае, много добрых слов произносилось в адрес отъезжающих. Табеев воспользовался поводом, чтобы громогласно заявить о тесном взаимодействии посольства и парткома с военными, благодаря чему, дескать, в стране твердо установлена народная власть и можно смело надеяться, что в скором времени Афганистан станет чуть ли не членом Варшавского Договора. Сергей Леонидович, как человек сдержанный, слушал молча, да и мысли его уже, вероятно, были далеко, в Москве – там придется докладывать членам Комиссии ПБ и о сделанном, и о положении в стране, и о перспективах. А перспективы эти…