Станкостроение

Станкостроение

Расширялось изготовление станков на оружейных заводах. Разросшееся машиностроительное отделение Тульского завода к лету 1915 г. выпускало по станку в день. К 1 ноября 1915 г. казенные ружейные заводы получили 358 из 402 заказанных для них в России станков; из них 231 был изготовлен на Тульском оружейном заводе{231}. В 1916 г. ТОЗ изготовил 600 станков. Во второй половине октября Совет министров утвердил проект сооружения в Туле нового казенного машиностроительного завода для выпуска по 8 станков в день (2400 в год) при одной 9-часовой рабочей смене и до 14 тысяч станковых пулеметов (строительство уже было начато). Внося в октябре 1916 г. этот проект на утверждение Думы, Военное министерство поясняло, что новое предприятие «не только обеспечит потребность в станках названных (ружейных, патронных и трубочных. — В. П.) заводов, но сможет изготовлять станки (близкие по своим типам к вышеупомянутым) и для других технических артиллерийских заведений». Предполагалось, что в механических и инструментальных мастерских самого этого завода будет размещено около 1000 станков (оборудование на 6 млн. руб. должен был поставить «Ремингтон»){232}. Проект оценивался в 32 млн. руб. (1,5 млн. — на отчуждение 122 частных усадеб, часть земли уступил город), первые крупные ассигнования произошли в феврале 1917 г.{233} Сооружение завода продолжалось недолгое время и после Октябрьской революции{234}.

Помимо Тульского, станкостроением занимались также Ижевский, петроградские патронный, трубочный заводы и даже пороховые. Кроме того, источником роста оборудования казенных производств служило перераспределение технических средств путем реквизиций на частных предприятиях.

На успехи в области станкостроения обратил внимание Н. Стоун, автор идеи о вызванном войной процветании России; оно выразилось, в частности, в «чрезмерно быстром промышленном развитии». На этот раз оптимистическое впечатление навеяла обнаружившаяся «способность России заместить импортные машины своим собственным машиностроением». Английский историк в подтверждение указывает на соотношение — по суммарной стоимости — внутренней продукции машиностроения России и ввезенных машин{235}.[55]

Эти данные Стоун берет из вторых рук, ссылаясь на Сидорова, который вынужден был учитывать и использовать цифры, введенные в 1925 г. в обращение С.Г. Струмилиным в его борьбе против «капитулянтов», за высокие темпы индустриализации СССР. «Можем ли мы сомневаться в том, что форсированные темпы индустриализации страны отнюдь не являются для нас предельными, — писал Струмилин. — Не только удвоение их, но, быть может, даже утроение не выходят за пределы теоретически осуществимого», тут лишь «важно знать ее исходные пункты в минувшем» (капитальные фонды, техническую базу), «унаследованные нами целиком от дореволюционного прошлого». Уже до революции, по его словам, промышленная продукция прирастала по 7,6% в год. «Даже без прилива капиталов из-за границы русская промышленность могла бы умножить свои промышленные фонды ежегодно не на 7,2% в год, а даже по полуторной или вдвое более высокой норме»{236}. Для доказательства успехов, достигнутых в России к 1917 г. в создании технической базы дальнейшего индустриального развития, Струмилин и привел сопоставление стоимости произведенного в стране промышленного оборудования со стоимостью импортированного.

Хотя бы и в рукописной диссертации, Сидоров, по условиям времени, не мог ставить точки над «i» в споре со Струмилиным — сталинским любимцем, надзиравшим за всей историей русского/советского народного хозяйства, дубликатом А.Я. Вышинского в своей области, сторонником ликвидации «всяких дискуссий». Тем не менее Сидоров указал на несостоятельность оптимистических расчетов академика. Струмилин воспользовался отсутствием источников с данными собственно о промышленном оборудовании внутреннего производства и сконструировал цифры умозрительно — условно принимая стоимость этого оборудования за половину совокупной продукции отечественного машиностроения. При этом, объясняя, что подразумевается в составе продукции машиностроения, Струмилин упомянул паровозы, суда, сельскохозяйственные машины, а вооружение не назвал, ограничившись невнятной ссылкой на «многие другие производства»{237}. Сидоров этого не упустил и заметил, что требуется «поправка» — из машиностроения «вычесть продукцию предприятий, изготовлявших оружие» (Струмилин и сам признавал, что производство предметов военного потребления лишь расточает производительные силы){238}, и тогда цифры роста продукции собственно машиностроения «значительно сократятся». В составе машиностроения (по данным переписи) выработка военной продукции возросла с 26% в 1913 г. и 38% в 1914 г. до 78% в 1916 г.{239}, безжалостно ужав значение тех произвольных 50%, какие Струмилин отвел в общем объеме машиностроения производству промышленного оборудования.

Если Сидоров обязан был так или иначе учитывать показатели Струмилина — «урок ГПУ не пропал даром»{240}, то Стоуна никто не заставлял использовать негодные цифры, однако вся критика струмилинских исчислений, все «поправки» прошли мимо внимания Стоуна, равно как и замечание о том, что Струмилиным «кривая заграничного оборудования несколько преуменьшена».

Но и независимо от степени точности цифр, они в принципе не содержат того, что из них извлекает Стоун. Способность замещать импорт предполагает, что ввоз сокращался именно по причине усиления внутреннего производства, то есть за ненадобностью. В действительности потребность в иностранных поставках машин постоянно, «с каждым годом» росла, на что указывал и Сидоров{241}, у которого, не вступая в спор, взял струмилинские показатели Стоун. Показатели эти (если на них полагаться: Сидоров ставил их под сомнение) неправомерно истолковывать даже так, как это сделал Струмилин: внутреннее производство «уравновесило сокращение ввоза»{242}. Да и покрыть (заместить) «сокращение ввоза»[56] — далеко не то же, что удовлетворить выяснившуюся потребность: для этого русскому правительству недоставало валютных ресурсов, а его партнерам — доброй воли. Председатель Русского правительственного комитета в Лондоне Гермониус с 1915 г. доносил в Петроград о «систематических затруднениях к получению оборудования для наших новых заводов» — таких, что чинимые препятствия «создают здесь самое тяжелое впечатление». А сразу после возвращения Милнера в Лондон с Петроградской конференции союзников (февраль 1917 г.) выполнение русских заказов на промышленное оборудование в Англии полностью прекратилось{243}.[57]

В цифрах Струмилина — Сидорова — Стоуна, показывающих стоимость ввоза при пересечении границы, не получило отражения остро необходимое промышленное оборудование, заказанное, но не поступившее либо из-за военных действий (захваченные турками крупные станки РАОАЗ, утопленные немцами станки автомобильного завода Рябушинских, оборудование Кемеровского коксохимического завода и многое другое), либо вследствие реквизиционных мер английского правительства, а также его отказа в кредитах на оплату заказов в США (так вышло, в частности, и с главным объектом «программы Маниковского» — сталелитейно-снарядным заводом). Такая же судьба постигла, например, оборудование ружейного, трубочных заводов, а ГАУ рассчитывало его получить целыми комплектами. Чтобы привезти станки, заказанные для одного только ГАУ, тоннаж на 1917 г. был исчислен в 12 тысяч тонн{244}.

Все это оборудование, как и тысячи станков для многих других заводов, признавалось крайне нужным для русской военной промышленности; получить его не удалось, но и ожидать «замещения» станками собственного изготовления не приходилось. Таблица же, использованная Стоуном, об этом ничего не говорит — она о другом. Из нее в лучшем случае виден лишь какой-то относительный рост внутреннего производства на фоне одновременного вынужденного сокращения фактического ввоза. Это сокращение ввоза было вызвано не успехами своего станкостроения, делавшими ввоз ненужным («способность заместить»), а невозможностью получить от союзников много больше — в силу запретов со стороны кредитора и распорядителя кредитов, правительства Великобритании; там противились «“чрезмерному” усилению союзника, который на другой день после войны мог стать ее противником»{245}. Самый решительный запрет на отправление грузов в Россию оно наложило после неудачи корниловского выступления{246}. Отчасти ограничение таких поставок объяснялось еще и желанием британского правительства обеспечить своей промышленности после войны рынок сбыта в России, воспрепятствовав появлению конкурента, как это получилось с оборудованием для создаваемых в России автомобильных заводов и устройством алюминиевого завода. У Б. Бонвеча сложилось впечатление, что в марте 1917 г. лондонское Министерство вооружений обязалось поставить оборудование, необходимое обществу «Бекос» для создания в России казенного автомобильного завода. В действительности заказанное в Англии оборудование «по категорическому требованию» английского правительства, согласно ранее принятому решению, «соответствовало ремонтному заводу, а не заводу автомобилестроительному»{247}. Изготовлено оно было лишь в октябре 1917 года.

Наконец, в рассуждениях о «взрывном» росте русской промышленности в условиях войны, как нетрудно убедиться, использован еще более надежный прием. Чтобы устроить этот взрыв, Стоун не только не посчитался с сомнениями Сидорова, но и по-своему обошелся со статистикой Струмилина. У Струмилина говорится о росте на 1256 млн. руб. основного капитала промышленности «за пятилетие», «для 1913–1917 гг.», «к концу 1917 г.», то есть за 1913, 1914, 1915, 1916 и 1917-й. Чтобы получился хороший взрыв (рост на треть), Стоун взял эту же самую цифру роста (1256 млн.), но отсоединил 1913 (последний год знаменитого предвоенного промышленного подъема) и 1914 гг., и отнес весь этот рост новых вложений к промежутку «между 1914 и мартом 1917 г.», то есть к 1915, 1916 и 1917-му, а на всякий случай обрезал еще и большую часть 1917-го. Из 1256 млн. Струмилин, как и в предыдущем случае, условно и произвольно выводил стоимость произведенных в России «машин и аппаратов» в 50%, или 628 млн. рублей. Стоун и этот прирост перевел с 1913–1917 на 1915 — февраль 1917 г.{248} Как ни относиться к статистическим расчетам советского борца против «капитулянтов» и «вредителей», в передаче Стоуна пользоваться ими определенно нельзя.