Маневры Сталина

Маневры Сталина

«Паникеры и трусы должны истребляться на месте». Нет, этот приказ 1942 г. был подписан не Гитлером, а Сталиным, который к тому же добавил: «После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории. Стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик… У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба… Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв».

Приказ № 227 генерального штаба гласил: «Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше… чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя».

Таким образом, позади действующих дивизий были образованы заградительные отряды, а также сформированы штрафные батальоны, которые направлялись «на трудные участки армии», чтобы там искупали кровью свою вину те, кто плохо воевал и плохо защищал свою родину{217}.

Провал советской обороны в 1941 г. представлял собой нечто обескураживающее. Жители западных областей СССР были сильно поражены и подавлены. В Белостоке свидетелем тому еще ребенком стал Самуил Писарь: «Войска сдавались, повсюду были дезертиры, мои учителя исчезли. Но где же была армия, где была партия?»{218}

Приказу 1942 г. предшествовал другой приказ, также подписанный Сталиным в сентябре 1941 г., после того как Жданов и Жуков донесли ему, что вокруг взятого в кольцо Ленинграда немцы прикрывались местными женщинами и детьми. «Говорят, что немецкие мерзавцы, идя на Ленинград, посылают впереди своих войск стариков, старух, женщин, детей… Говорят, что среди ленинградских большевиков нашлись люди, которые не считают возможным применить оружие к такого рода делегатам. Я считаю, что если такие люди имеются среди большевиков, то их надо уничтожать в первую очередь, ибо они опаснее немецких фашистов. Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам…» — продиктовал Сталин Б. Шапошникову{219}.

Такая суровость, такая решительность были характерны для Сталина.

В это время, 8 октября 1941 г., немецкие войска находились в Можайске, менее чем в 60 км от столицы. Жуков позвонил Сталину в половине третьего ночи:

«Жуков: Бронетанковые войска противника могут… внезапно появиться под Москвой. Надо быстрее стягивать войска…

Сталин: Где сейчас 16-я, 19-я и 20-я армии […]? Где 24-я и 32-я армии Резервного фронта?

Жуков: В окружении западнее и юго-западнее Вязьмы.

Сталин: Что вы намерены делать?

Жуков: Выезжаю сейчас же к Буденному, разберусь с обстановкой и позвоню вам.

Сталин: А вы знаете, где штаб Резервного фронта?

Жуков: Буду искать где-то в районе Малоярославца».

В этой местности, рассказывал Жуков, он не нашел ни души. В ставку от исчезнувшего Буденного новостей больше не поступало. Но чуть вдалеке Жуков заметил свет в машине. Отрезанный от остальных Буденный сказал ему, что искал армию Конева, от которой отбился между Вязьмой и Юхновом. Жуков спросил: «В чьих руках Юхнов?» Буденный ответил: «Сейчас не знаю».

Это свидетельство (можно привести еще множество подобных) хорошо описывает сложившуюся ситуацию. Получив приказ держаться, пять советских армий попали в окружение. «Продержитесь еще», — сказал вернувшемуся Жукову Сталин. Между тем прибыло подкрепление. Но Сталин не захотел бросить его на помощь этим армиям, пока этого подкрепления не было достаточно, чтобы обеспечить гарантированно беспроигрышное контрнаступление. «В подобной ситуации Сталин показал, что у него стальные нервы», — заметил Жуков{220}.

Твердость, стальные нервы — разумеется, однако Сталин, как и Гитлер, не рисковал лишний раз подвергать свою психику испытанию. Он оставался взаперти в Кремле, в окружении Молотова, Берии и Микояна, вызывая к себе ежедневно командующих армиями и комиссаров, которых он выслушивал, после того как прочтет и изучит их ежедневные доклады. За задержку с докладом на несколько часов человек получал строгий выговор, как, например, генерал Василевский{221}.

Чтобы видеть происходящее своими глазами, Сталин смотрел кинохронику «Новости»[28]. Он никогда не встречался с фронтовиками, за исключением одного или двух раз, «на камеру». Для одной постановочной сцены был выбран маршал артиллерии Воронов (ему надлежало ответить Сталину заготовленной заранее репликой). Он вспоминал: «Меня вызвали в Юхнов, провели в маленький, затерявшийся в лесу домик… там был Сталин… Прибыл генерал Соколовский. Нас снимала камера. Мы развернули карты и стали докладывать о противнике, о своих войсках». Сталин их перебил: «Деталями заниматься не будем. Западному фронту нужно к весне 1944 года подойти к Смоленску, основательно подготовиться, накопить силы и взять город». Фраза была повторена дважды на запись, и выступление закончилось. Кто-то пожаловался на недостаток резервов и техники. «Все, что сможем, дадим, а не сможем — обходитесь тем, что имеете», — отрезал Сталин. Маршал Воронов ругался про себя из-за того, что его заставили сюда приехать только за этим{222}.

Требовательный и жесткий, Сталин самовластно принимал решения, изумлявшие его окружение. Например, в ноябре 1941 г., едва советские войска разомкнули кольцо и остановили вермахт менее чем в 50 км от Москвы, он приказал 6 ноября в годовщину революции провести большой военный парад, «как ни в чем не бывало». За несколько дней были мобилизованы тысячи грузовиков, чтобы военная колонна прошла через всю Москву. Часть солдат не знала, что с Красной площади их прямиком отправят на фронт{223}.

Два года спустя Сталин точно так же заставил пройти по Москве тысячи пленных немцев — невиданное зрелище, запечатленное в «Новостях».

Разумеется, в течение первых месяцев войны Сталин велел казнить некоторых генералов, однако это неизменно мотивировалось (по крайней мере, на словах) их профессиональной «несостоятельностью», а не какими-либо идеологическими соображениями или, допустим, крайней подозрительностью Сталина, как во времена Большого террора 1937–1938 гг. Подобных казней насчитывалось несколько десятков. Кроме того, в Красной армии начались многочисленные перестановки и даже понижения в звании. Впрочем, после понижения в звании Ворошилова в 1941 г. и Еременко под Сталинградом можно наблюдать относительную стабильность в составе руководителей военных операций, которых возглавлял сам Сталин. Вначале в это руководство входили генералы, участвовавшие в гражданской войне, — такие, как Тимошенко, Ворошилов и Буденный. Именно они и получили первые роли. Но в 1943 г. на смену им пришли профессиональные военные: Шапошников, Жуков, Василевский, Воронов, позже Антонов. Понемногу Жукову стали поручать самые сложные операции, и он кочевал от фронта к фронту, в то время как Сталин оставался в Кремле. Жуков ликвидировал Ельнинскую дугу возле Смоленска в августе 1941 г., выиграл битву за Москву, одержал победу при Сталинграде и Курске и, наконец, возглавил марш-бросок на Берлин.

В своей работе, где сведения полностью взяты из военных архивов, а диалоги восстановлены, генерал Волкогонов оспаривает содержание большей части написанных советскими генералами воспоминаний, утверждая, что все они якобы отредактированы под контролем сверху. Подобно большинству историков и комментаторов последнего времени, он ставит под сомнение тот образ, который слепил себе диктатор, его «сверхгениальность». Ссылаясь на документы, Волкогонов напоминает, что абсолютная власть над окружением позволяла Сталину переписать историю войны к своей, и только своей вящей славе. Волкогонов, как, впрочем, и другие историки, но только с доказательствами в руках, разрушает легенду, согласно которой, тесно общаясь с истинными военными дарованиями, такими, как Шапошников, Василевский, Жуков, диктатор в совершенстве овладел военным искусством — «делал успехи», по словам Жукова, допускавшего, что Сталин, вне зависимости от черт характера, был вполне способен проявить изобретательность, военную смекалку и даже достоин звания «победителя Сталинграда»{224}.

Новой военной стратегией, у истоков которой стоял Сталин, стали операции с участием групп фронтов. Координация их действий позволяла мобилизовать для выполнения определенной задачи до ста и более дивизий, 3–5 тыс. танков, 5–7 тыс. самолетов. Организация, объединение сил различных фронтов — вот та идея, которую Сталин воплотил в жизнь. Только диктатор был в состоянии добиться этого от командующих, но, разумеется, при их согласии.

Подобная стратегия в сочетании с мерами устрашения, принятыми для пресечения любых проявлений человеческой слабости (они стоили жизни 13 500 солдатам, расстрелянным отрядами «специального назначения»{225}), помогли удержать под Сталинградом правый берег Волги. Перед лицом немецкой мощи никто из советских солдат тогда и помыслить не мог отступить на левый берег. Сталинградская битва «за каждый дом» прекрасно описана в двух свидетельствах — русского писателя Василия Гроссмана и немца Теодора Плифера{226}.

Сталинград стал советским Верденом, по крайней мере со стратегической точки зрения и по ожесточенности рукопашных боев. Если, например, осада Ленинграда была в своем роде «всеобщей» битвой с врагом всех русских без различия, поскольку гражданское население Ленинграда и военные плечом к плечу, все вместе защищали великий город, то Сталинград, так же как и Верден, прежде всего представлял собой великое сражение солдат{227}.

Отношения Сталина с командующими армий, трудные и напряженные во время крупных поражений в Белоруссии, Харькове и в Крыму, улучшились перед самым Сталинградом, когда Сталин вдруг принял решение освободить их от надзора политических комиссаров. Он весьма показательно отстранил ненавистного всем Мехлиса от исполнения обязанностей начальника Политического управления Красной армии, подчеркнув при этом, что комиссары подчиняются вышестоящим армейским офицерам и должны с ними сотрудничать.

Затем в качестве чисто символической меры Сталин поручил Калинину проследить за изменением формы офицеров. Им стали выдавать такие же эполеты, как при старом режиме. Была принята еще одна традиционалистская мера, на сей раз в отношении церкви: по смерти Ярославского, активного поборника атеизма, Сталин прекратил издание атеистического органа печати, журнала «Безбожник». Кстати, можно заметить, что после введения орденов Суворова, Кутузова, Александра Невского и Богдана Хмельницкого Сталин все меньше и меньше говорил о «советских» людях вообще и все больше — о русских, украинцах, поляках, евреях. В общем, отказавшись от былой лексики, Сталин лишь теперь сделал очевидным переход к национализму, хотя фактически такой переход произошел задолго до его выступления от 3 июля 1941 г., в котором диктатор воззвал к предкам и духу Святой Руси{228}.

Соответственно уменьшилась роль, отводимая зарубежным коммунистическим партиям, находившимся под руководством Коминтерна.

В польской компартии перед ее роспуском в 1938 г. были репрессированы 30 из 37 членов. Ее требовалось восстанавливать. Но Сталин дал знать Димитрову, что «лучше создать Рабочую партию Польши с коммунистической программой», ибо название «коммунистическая» отпугнет людей. «В настоящее время необходимо бороться за национальное освобождение страны, — добавил он 27 августа 1941 г. — Эта партия не должна формально зависеть от Коминтерна, она должна отказаться от призывов к созданию правительства рабочих и крестьян, а, напротив, требовать подлинно демократического строя [sic!]»{229}.

К конфликтам, возникавшим между старыми польскими коммунистами с одной стороны и членами новой «рабочей» партии (тайно действовавшей в Варшаве во время немецкой оккупации) с другой, добавились трудные переговоры, которые польское правительство в Лондоне вело со Сталиным по поводу создания в СССР польской армии из военных, попавших в советский плен и посаженных в тюрьму при оккупации восточной части Польши еще во времена советско-германского пакта.

Освобожденный после двадцати месяцев заключения генерал Лидере участвовал в переговорах между генералом Сикорским, руководителем польского правительства в Лондоне, и Сталиным в декабре 1941 г. После войны Андерс оставил воспоминания об этих переговорах. Вначале Сикорский спросил о положении польских заключенных, призванных составить предполагаемую армию. «…Все поляки освобождены», — ответил Сталин. Сикорскии сказал, что ищет 4 тыс. «пропавших» офицеров. Сталин возразил, что те, должно быть, сбежали. «Куда они могли убежать?» — поинтересовался Андерс и получил ответ: «Ну, в Маньчжурию [sic!]». Поскольку Сикорскии продолжал выражать недоверие, Сталин добавил: «Население Советского Союза хорошо относится к полякам. Ошибки совершают только служащие».

«Я видел в Куйбышеве, — не унимался Сикорскии, — эшелон с нашими людьми, он произвел на меня ужасное впечатление… Они должны получить работу в возможно хороших условиях…» «В таких же условиях, как и советские граждане», — отрезал Сталин.

Затем, когда зашла речь о печальном положении освобожденных поляков, которые из-за отсутствия удобной обуви предпочли маршировать босиком, четким строевым шагом следуя за своим вновь обретенным генералом, Сталин сказал, что знает об отваге поляков. Его раздражало, что Сикорскии предпочел сражаться на стороне англичан. «Вижу, у Англии полно работы, и она нуждается в польских солдатах», — недовольно заметил он. Когда же Сикорскии стал хвастаться прекрасными отношениями, которые он завязал в Лондоне с правительством Черчилля, и при этом отметил невозможность восстановления в СССР настоящей армии из 150 тыс. чел., Сталин вспылил: «Это значит, что мы дикари и ничего уже не можем исправить. Выходит, что русский может только душить поляка, но сделать для него ничего не способен. Но обойдемся и без вас… Освободим Польшу и тогда отдадим вам ее».

Во время второй встречи Сталин объяснил, что почувствовал себя оскорбленным, а Сикорскии принес ему извинения. Он, видимо, понял, что Сталин не хочет отпускать польских солдат на формирование в Иран, чтобы затем они сражались на стороне англичан. Компромисс был найден: часть из них отправилась в Казахстан.

Однако проблема возврата Польши к ее границам 1939 г. осталась неразрешенной. Как, впрочем, и вопрос об участи белорусов, украинцев и евреев в польской армии, которую Сталин собирался формировать на территории СССР. До коминтерновского интернационализма тут было далеко.

Не менее далек был СССР и от «первой республики любви к человеку». Андерс и Сикорскии еще не знали, что тысячи польских офицеров уничтожены под Катынью. Когда встал вопрос о формировании польской танковой дивизии, полковник Зыгмонт Берлинг напомнил: «…В лагерях в Козельске и Старобельске находятся прекрасные кадры для этой армии». «Нет, не эти, — ответил Берия. — Мы совершили с ними огромную ошибку»{230}.

Со старым коминтерновцем Тито по кличке Вальтер Сталина связывали достаточно двусмысленные отношения. И в самом деле, СССР сохранил дипломатические отношения с королем Петром, который за год до этого укрылся в Англии, а партизаны генерала Михаиловича, по словам Тито, били патриотов-коммунистов даже больше, чем немцы. «Его четники всаживают нам нож в спину», — писал Тито секретарю Коминтерна Димитрову, поддерживавшему югослава перед Сталиным. В течение лета 1941 г. Сталин велел отвечать, что он приперт к стенке и не располагает средствами. В 1942 г. он напирал на то, что достичь югославских гор — дело практически нереальное. Затем приоткрылась настоящая причина сдержанности и проволочек Сталина: «Все в ваших действиях дает повод предполагать, что вы признаете правоту югославского правительства в изгнании, а именно стремитесь к советизации страны. Зачем создавать пролетарскую бригаду? Цель — это национальная борьба с Гитлером и Муссолини»{231}. Покинутый Сталиным, несмотря на патетические призывы о помощи и свое революционное прошлое, Тито все это припомнит в 1945 г.{232} Позиция Сталина в отношении Югославии в точности повторяла ту, что он занял в отношении Китая (см. выше раздел «Чан Кайши: коммунисты или японцы?»). Вопрос выживания Коминтерна потерял для Сталина всякий интерес, исчезновение интернационала стояло на повестке дня. На самом деле ликвидация Коминтерна предусматривалась уже начиная с 1940 г., но в период заключения советско-германского пакта его роспуск мог бы показаться капитуляцией перед лицом фашизма и признаком слабости самого Советского Союза.

На заседании 13 мая 1943 г., где собрались все лидеры Коммунистического интернационала: Димитров, Мануильский (Россия), Ракоши (Венгрия), Торез (Франция), Пик (Германия), Долорес Ибаррури (Испания) и Паукер (Румыния), Морис Торез отметил: «Теперь, когда Красная армия побеждает, а гитлеровская Германия в Африке разбита, будет довольно трудно назвать роспуск Коминтерна отступлением. Я одобрю такое решение, которое будет способствовать росту национального антигитлеровского движения во Франции…» Андре Марти добавил к этому: «Международный престиж СССР очень высок. Именно победы Красной армии составляют реальную основу интернационализма». Тем не менее старые революционеры безутешно плакали, подписывая протокол о роспуске Коминтерна{233}.

Сталин почел тогда своим долгом объясниться: «Мы переоценили свои силы, когда создавали Коммунистический] И[нтернационал] и думали, что сможем руководить [рабочим] движением во всех странах. Это была наша ошибка. Дальнейшее существование КИ — это будет дискредитация идеи Интернационала, чего мы не хотим. Есть и другой мотив… компартии, входящие в КИ, лживо обвиняются, что они являются якобы агентами иностранного государства, и это мешает их работе среди широких масс. С роспуском КИ выбивается из рук врагов этот козырь»{234}.

Поскольку незадолго до этого Рузвельт поручил своему послу Дэвису потребовать у Сталина распустить Коминтерн (ввиду «неудобной» деятельности многочисленных бывших американских коммунистов), то можно предположить, что Сталин уступил этому требованию в обмен на возросшую американскую экономическую и военную помощь. Кстати, роспуск Коминтерна совпал с прибытием Дэвиса в Москву. Совпадение едва ли случайное…