26 марта. Четверг

26 марта. Четверг

Проснулся сам, по привычке в 7 часов. Тетя Маруся напоила чаем из сушеной моркови, я съел свои припасенные 100 г хлеба, распрощался и в 7.30 вышел из дома. Хотелось сразу идти быстрым шагом, но, помятуя вчерашний марш, заставил себя идти «средним ходом». Пошел вчерашним маршрутом. Он, пожалуй, самый короткий. Впечатление такое, что идти было легче. Погода улучшилась – солнышко, с крыш капает.

В проходной завода я был в 12.30. Пропустили без лишних разговоров. В ковше все по-старому. Какое-то странное чувство испытываешь, когда подходишь к своему кораблю. Наверху особых изменений не видно, только под спардеком «сарай» сломали, а на крыльях спардека, рядом со шлюпками, установлены два ДШК. Кран работает, снимает с машины 76-мм орудия. Это для нас.

Спускаюсь вниз и прямо в гальюн. Как-то кажется, что вся жилая палуба стала другой. Более новой, хотя никаких изменений и нет. Даже краска все та же – охра, но от нее я отвык, вот и кажется все по-чудному. Захожу в кубрик. Тоже как-то непривычно. Весь белый-белый. Покрасили. Здороваюсь с ребятами. Раздеваюсь. Спрашиваю – нет ли новых «жильцов» в кубрике. Нет, только Жентычко перебрался на мою койку.

Открываю рундучок – в основном все на месте. Нет только 9- тн пачек «Звездочки» – это минимум 600 рублей, эстонской пасты для чистки бляхи и кое-какой мелочи – ниток, иголок и пр.

Заглядываю в шкаф – большие изменения: в верхней части сделана полочка и на ней кружки, миски, ложки, хлеб. В общем, все наши принадлежности для еды. Шкаф запирается на ключ. Удобно- то удобно, но как мне теперь шинель вешать и другое барахло?

На двери кубрика висит перечень звонковых сигналов тревоги и их характер. Боевая тревога – один короткий и один длинный звонок в течение 30 секунд; учебная тревога – два коротких по 1 сек и один длинный; аварийная тревога – 25-30 коротких звонков; аврал – 15-20 раз поочередных звонков по 3 и 1 сек.

Отдал доктору лечебный листок, а остальное – прод. аттестат, денежный и вещевой – писарю. Писарь посмотрел – написано, что снят с довольствия 25-го, подписано тоже 25-го. Одним словом я выписался 25-го, а сегодня то 26-ое. Я должен был явиться на корабль до 12 ночи 25-го. Где я был 13 часов?

Я объяснил, что ночевал в госпитале. После долгих споров вынужден идти обратно в госпиталь, чтобы там заверили, что я выбыл 26-го.

А кто мне будет это заверять?

Вспомнил, что наш доктор спросил, взял ли я свою лечебную книжку. Узнав, что мне ее не давали, сказал, что сам зайдет при посещении наших в госпитале. Вот это для меня зацепка. Пришел в свой павильон и спросил старшую сестру. Она в 3-м павильоне. Я туда, а ее там нет, но сказали, что свою лечебную книжку я могу получить в медицинской канцелярии, куда отдана и моя история болезни. Нашел я эту канцелярию. Моей лечебной книжки у них нет. Опять в свой павильон. Наконец-то нашел старшую сестру. После долгих поисков лечебную книжку нашли. Попросил старшую сестру заверить, что я вышел от них 26-го. Но она, оказывается, не может. Начальник отделения – тоже. Дело дрянь. 13 часов не был в части – это дезертирство и под трибунал.

Пошел к дежурному врачу. Пока ждал его, прошло порядком времени. Примерно в половине третьего донеслись разрывы снарядов в районе Балтийского завода. Обстрел длился не менее получаса. Корабли, которые там стоят, здорово досаждают немцам. За время ожидания и под гул разрывов пришла идея – написать на справке внизу: «Выписан из госпиталя 26 марта». Врачу только свою «закорючку» поставить. Пришел дежурный врач и, не долго думая, поставил свою «закорючку» и сказал, что надо его подпись заверить печатью в администрации. После долгих поисков нашел администрацию. Там только писарь-краснофлотец. Узнав, что мне нужна печать, сразу же её поставил. Уфф!

Вернулся на корабль. Наш писарь посмотрел на приписку на справке, подумал немного … «Ну ладно».

Время ужинать. Обращаюсь к дежурному командиру- ингенданту. Это кто-то новый. Тот велел дежурному по камбузу Сумличко накормить меня. Кок сказал, что если к половине седьмого что останется, то накормит. А я голодный как волк. Набегался сегодня порядком, а утром выпил только 3 стакана чая со 100 г хлеба. Жду половины седьмого. Знаю, что на камбузе всегда должно остаться. Точно. Подхожу, кок раздает добавки, которых у него порядком. Мне налили полторы чумички. Суп с фасолью, горохом и луком. На второе три ложки пшеничной каши. Хлеба нет. Емельянов без начальника снабжения не дает даже взаймы. Вечером, однако, дал граммов 600, а сахара не дал – не охота возиться. Масла получил граммов 30.

Вечером половину хлеба рубанул с кофе(!). Спросил песка взаймы у ребят – молчат.

На корабле произошли большие изменения: присвоили звания всем «совторгфлотовцам». Командир корабля – капитан-лейтенант, старпом – старший лейтенант, механик – две с половиной нашивки, лекарь – полторы и т.д. Прибавились интендант и младший лейтенант. Кем они – никто не знает. Остановились, как в гостинице.

Сегодня выписан из госпиталя главстаршина Кузьмин. А я и не знал, что он лежал рядом. Командира отделения пулеметчиков Соболя перевели, по состоянию здоровья, в боцманскую команду. Получается, что у них служба легче, чем в нашей БЧ. Вместо него временно назначен Пугилин.

Ремонт неизвестно когда и кончится. С питанием плохо. Круп нет, и варят все горох да фасоль. Хлеб теперь к нам на машине не возят. Отказались, т.к. воруют. Бондаренко за украденный ящик хлеба получил 10 лет, а Жентычко, Ипполитов, Готин и еще кто-то за соучастие (взяли каждый из этого ящика по буханке) получили по 10 суток «строгача» на гарнизонную гауптвахту.

Обнаружил, что матрас у меня сменили на какой-то горбатый, подушки вовсе нет. Поиски не увенчались успехом. В рундучке лежит одно письмо от папы, пришедшее 24-го. Разбирал его почерк два дня. Он написал его 19 февраля (в мой день рождения), а отправил 27-го. Пишет тоже об учебе, советует поговорить с военкомом, чтобы откомандировали меня в клязьминскую среднюю школу. Примерно в то же время, в начале февраля, я уже говорил с военкомом, писал об этом в письме и папе, и директору спецшколы, но он об этом еще не знал, когда писал мне. Попов передал мне еще одно письмо от папы к военкому, которое они не могли разобрать, т.к. писал он его, наверное, левой рукой.

К 28-му я разобрал и это письмо. Он в нем тоже просит откомандировать меня в школу. Пошел с этим письмом к военкому.

У него начфин Чахлов. Военком попросил прочитать письмо вслух(?) Читаю. Военком говорит, что это надо действовать через наркома, и по тому, как он говорит, я чувствую, что он не особенно интересуется письмом и мною, и что ему куда легче отказать мне, чем разговаривать с командованием. Но, услышав, что я с 25-го года, он советует мне подать рапорт об этом командиру. «Но, – говорит, – вряд ли что из этого выйдет. Если мы вас и отпустим, а вдруг вас школа не примет?»

В этом он прав. Как я могу знать, что думает обо мне директор спецшколы. Может, я ему и не нужен. Остается одно – ждать запроса из спецшколы. А когда он будет? И будет ли вообще?

Решаю немного подождать. Может из дома что будет? По расчёту на мои письма скоро должны быть ответы. О рапорте командиру тоже подумал. Буду проситься в клязьминскую школу. Дело тут такого рода – в военморспецшколу меня отпустили бы скорее, чем в клязьминскую, но я знаю, что в клязьминскую школу меня приняли бы скорее. Нужно выбирать что-то одно из двух, а то за двумя зайцами погонишься … Идти в клязьминскую школу, это значит демобилизоваться. А можно это или нет? Если бы я был уверен, что в спецшколе у меня будет все в порядке, интерес там больший – в училище попаду обязательно. Но все же думаю быть в клязьминской школе, а оттуда как-нибудь и в спецшколу попаду. А если этим временем придет затребование из спецшколы, тогда туда. И мама и папа туда тоже писали.

Теперь на корабле ввели еще одну вахту- зенитную, и 29-ого я заступил на нее. Проводишь время на палубе и все, а толку от тебя очень мало. Примерно с 14 по 15-ти воздушная тревога. Бомбят город с большой высоты. Бьют береговые и корабельные зенитные орудия.

В это воскресенье постирать и помыться так и не удалось.