32. Меморандум Танаки

32. Меморандум Танаки

В 1929 году в китайском журнале «Чайна критик» появился документ, публикация которого вызвала широчайший резонанс в дипломатических кругах и оказала большое воздействие на развитие международных отношений в тот период и на многие годы вперед как в Азии, так и в других регионах мира. Это был «Меморандум об основах позитивной политики в Маньчжурии и Монголии». В публикации говорилось, что документ 25 июля 1927 г. императору Японии представил премьер-министр и министр иностранных дел этой страны генерал Танака[37].

Почему же меморандум Танаки наделал столько шума?

В меморандуме впервые открывались истинные планы Японии по завоеванию мира. Обозначались этапы осуществления этой задачи: сначала подчинение Маньчжурии и Монголии, затем Китая. После овладения ресурсами Китая Япония должна была перейти к завоеванию Индии, стран бассейна Тихого океана, Малой и Центральной Азии и, наконец, Европы. Одновременно в качестве «программы национального развития Японии» в меморандуме выдвигалась «необходимость вновь скрестить мечи с Россией».

Не мудрено, что предание гласности экспансионистских устремлений подобного рода усилило недоверие к внешней политике Японии не только в СССР и Китае, но и в Великобритании, владевшей тогда наряду с Индией многими другими колониями в Азии и имевшей свои, давно определившиеся виды на Китай, а также во Франции, господствовавшей во французском Индокитае и многих территориях в Тихоокеанском регионе, в Голландии — владелице Нидерландской Индии, в Португалии — с ее колониальными территориями и, конечно же, не в последнюю очередь — в Соединенных Штатах Америки. Со всех сторон Япония ощутила тогда мощный дипломатический прессинг, и ей ничего не оставалось, как только утверждать, что на самом деле никакого такого меморандума не было и якобы быть не могло…

Но документ существовал и был добыт нашими разведчиками в двух резидентурах: в Сеуле и в Харбине. Получение меморандума Танаки явилось крупнейшим достижением в работе советской внешней разведки против милитаристских устремлений Японии в период 20-х — начала 30-х годов.

Руководство советской внешней разведки, памятуя об интервенции Японии на Дальнем Востоке в первые послереволюционные годы, ставило перед своим закордонным аппаратом в Японии и ряде соседних стран прежде всего задачи по раскрытию военных планов токийских правящих кругов, направленных против СССР и дружественной Монгольской Народной Республики, получению сведений о внутриполитическом и экономическом положении Японии, об экспансионистских планах японского правительства вообще и его акциях против Китая в частности. Придавалось большое значение выявлению секретных связей японских спецслужб с российскими эмигрантскими организациями за рубежом и планов их использования в шпионской, диверсионной и террористической деятельности против СССР.

Однако в организации разведывательной работы в Японии в тот период имелись немалые трудности. Внутриполитическая обстановка отличалась крайним нагнетанием шовинизма, особенно при Танаке, борьбой с демократическими организациями, массовыми арестами, роспуском левых профсоюзов. «Закон об опасных мыслях» и принятые к нему дополнительные поправки предусматривали смертную казнь за оппозиционную деятельность. С представителями «северного соседа» никто не хотел встречаться, для местных жителей это было весьма опасно: полиция установила тщательное наблюдение за нашими учреждениями.

Несмотря на то что японские спецслужбы проводили свою работу в основном на высоком профессиональном уровне, были у них и слабые места. Чувствуя себя хозяевами в Маньчжурии, они недостаточно внимательно учитывали особенности местной оперативной обстановки и недооценивали возможности иностранных разведок. В частности, они довольно легкомысленно относились к пересылке своей служебной и дипломатической почты.

Эти слабые места были использованы советской разведкой. Резидентура тщательно изучила важнейшие японские объекты в Маньчжурии, их распорядок работы, почтовые каналы. На главных пунктах, через которые следовала японская секретная почта, была приобретена или внедрена агентура.

Со временем у резидентуры возникли большие трудности, связанные с обработкой (вскрытие, фотографирование, просмотр, заделка) всей той огромной почты, которая добывалась через агентуру. Недоставало оперативной техники, многие из работников не знали хорошо ни японского, ни китайского языков. Наиболее интересные документы в 10–15 страниц приходилось снимать на стеклянные негативы весьма допотопным фотоаппаратом.

С помощью Центра эти трудности удалось в определенной мере устранить. По просьбе резидентуры в Харбин из Москвы прибыли два крупных советских ученых-япониста, поступила новейшая по тому времени немецкая пленочная фототехника. Кроме того, накопив опыт работы с почтой, сотрудники стали обрабатывать только те документы, в которых, по их представлению, находилась ценная информация. Вскрытую почту тут же просматривали сотрудники-японисты. Все наиболее важное фотографировалось, затем пакеты тщательно заделывались и возвращались агентуре.

Одним из наиболее активных помощников харбинской резидентуры был Иван Трофимович Иванов-Перекрест, который имел обширные связи среди японских военнослужащих, сотрудников жандармерии, китайцев, служивших в японских учреждениях. Известный советский разведчик генерал-майор В.М. Зарубин, который в 20-х годах был заместителем резидента в Харбине, писал: «Перекрест являлся групповодом, занимался вербовкой агентуры. Добывал очень ценные материалы о деятельности японской военной миссии в Маньчжурии».

Через Перекреста был добыт и меморандум Танаки.

Танака писал (перевод того времени): «Японо-советская война, принимая во внимание состояние вооруженных сил СССР и его отношения с иностранными государствами, должна быть проведена нами как можно скорее. Я считаю необходимым, чтобы императорское правительство повело политику с расчетом как можно скорее начать войну с СССР.

Разумеется, нам нужно осуществить продвижение до озера Байкал. Что касается дальнейшего наступления на Запад, то это должно быть решено в зависимости от обстановки, которая сложится к тому времени. Япония должна будет включить оккупированный Дальневосточный край полностью в состав владений Японии… Япония для достижения своих целей должна применить политику «крови и железа». Япония должна завоевать мир, а для этого она должна завоевать Европу и Азию, и в первую очередь — Китай и СССР».

Получение документа подобного рода было «звездным часом» харбинской резидентуры.

Но были в ее работе и такие моменты, когда все висело буквально на волоске. Китайские власти при явном подстрекательстве со стороны японцев часто прибегали к различного рода провокациям. Одна из них чуть не привела к провалу в работе харбинской резидентуры.

Суть провокации состояла в том, что китайцы пытались взять под свой контроль подъездные пути к КВЖД. Генконсульство в Харбине окружила полиция, в связи с чем нельзя было исключать и налет.

В этот день в помещении резидентуры, находившейся на 3-м этаже здания генконсульства, шла обработка весьма важной и большой по объему японской почты. Подходило время, когда надо было возвращать эту почту агенту, а все выходы из здания были наглухо перекрыты полицией. Необходимо было во что бы то ни стало вынести почту из генконсульства до обыска и вовремя передать ее агенту

Вот как рассказывал об этом случае очевидец тех событий — один из сотрудников харбинской резидентуры:

— Что будем делать, товарищи? — спросил резидент Карин[38]. Из окна 3-го этажа хорошо было видно, как суетливо бегали китайские полицейские и как число их увеличивалось. Выйти из генконсульства незамеченным и пройти через полицейский кордон было невозможно. Мы не знали, что предпринять, хотя и отдавали себе отчет в том, что положение можно спасти, только вынеся почту за полицейский кордон. Но как это сделать?

— Федор Яковлевич, разрешите мне попытаться вынести почту? — обратилась к резиденту сотрудница резидентуры Сосновская.

— А как ты это сделаешь, Юна? — поинтересовался резидент.

— Я — женщина, Федор Яковлевич, — ответила Юна и улыбнулась.

Это была молодая, энергичная женщина с белозубой приветливой улыбкой и всегда модной прической. Резидент внимательно посмотрел на нее.

— Товарищ Сосновская, для этого мало быть женщиной. Ты представляешь, что может быть, если тебя схватят?!

— Да, товарищ Карин. Я все взвесила. Это очень серьезно. Но я уверена, что все будет хорошо, — ответила она.

Прошло минут пятнадцать-двадцать, как Юна, резидент и его заместитель зашли в помещение, в котором шла обработка японской почты.

В окно хорошо было видно, как полицейские останавливают прохожих — одних отпускают, других грубо хватают и куда-то отводят.

«Как же Юна проскочит через их плотные ряды?» — с тревогой думали мы.

— Смотрите, это она! — вдруг крикнул Эрик Такке, указывая рукой на окно.

Эрик, немец по национальности, был выдержанным и смелым парнем, но сейчас его голос дрогнул. Все мы знали, что он и Юна любят друг друга. Он закурил, а мы стали внимательно смотреть в окно. По ступенькам крыльца приемной нашего генконсульства только что спустилась женщина в легком пальто, повязанная пестрым платком. Вот она прошла двор, вошла в садик, села на скамейку, достала из сумочки носовой платок и закрыла им лицо. Затем она, не торопясь, пошла к выходу. Как не похожа была высокая девушка с тонкой талией на ту, что мы увидели. По двору генконсульства шла чем-то удрученная полная женщина. Вот она вышла из калитки и, чуть покачиваясь, пошла прямо на цепь полицейских, изредка прикладывая платок к глазам.

Мы затаили дыхание. Ведь это была Юна. Представившись беременной, она выносила важную почту японской военной миссии.

Когда Юна подошла к офицеру и тот стал ее о чем-то спрашивать, Эрик не выдержал и вскочил. Его рослая фигура замаячила в полумраке большой комнаты. Вот офицер шагнул к Юне, протянул к ней руку. Юна испуганно отстранилась от полицейского. Затем она запахнула полы пальто, достала из сумочки какую-то бумажку и протянула ее китайцу.

Офицер взял бумажку, повертел ее, потом обернулся и, видимо, позвал кого-то — к нему подбежал китаец в штатском. Он взял бумажку и указал на здание генконсульства. Юна кивнула и приложила платок к глазам.

— Ее же могут опознать! — переживали мы.

Это действительно могло случиться. Ведь все работники советских учреждений в Харбине, и Юна в том числе, примелькались китайским полицейским, круглосуточно охранявшим советское генеральное консульство.

Мы с облегчением вздохнули, когда Юна спрятала в сумку возвращенную ей офицером бумажку и, не торопясь, пошла через цепь полицейских.

Тем временем мы постарались уничтожить все, что могло нас скомпрометировать.

На третий день, после решительного протеста генконсульства, полицейская «осада» наконец была снята. Вернулась и Юна. Она рассказала, как, пройдя полицейский кордон, тщательно проверилась и, убедившись в отсутствии за собой слежки, благополучно добралась до конспиративной квартиры. В назначенное время она вышла на встречу с агентом-связником и возвратила ему материалы.

Когда Юна предложила выйти из здания под видом беременной посетительницы нашего генконсульства, ей были срочно изготовлены документы: прошение от имени русской эмигрантки, желавшей поехать в Россию для урегулирования своих имущественных дел, и официальный отказ в этой просьбе. «Обиженная посетительница» сумела усыпить бдительность китайских полицейских.

Позднее резидентура в Харбине создала приемо-передаточный пункт, успешно действовавший под прикрытием бакалейной лавочки, «хозяином» которой был китаец — преданный агент. Недалеко от лавочки приобрели надежную конспиративную квартиру. На ней обрабатывали продолжавшие поступать почтовые материалы, среди которых было немало сведений, представлявших большой разведывательный интерес.

Дело с меморандумом Танаки получило свое продолжение в Корее, и можно с полной уверенностью сказать, что имел место уникальный случай в практике разведслужб, когда один и тот же секретный документ почти одновременно был добыт нашими разведчиками в разных странах.

Сеул, 1927 год. Молодой советский нелегал, действовавший под прикрытием сотрудника известной на Дальнем Востоке и в Китае торговой фирмы «Чурин и К0», сумел завербовать сотрудника японской полиции и наладить через него поступление секретной документальной информации о политическом и экономическом положении на Дальнем Востоке, в Китае, Корее, работе японских спецслужб против СССР, в том числе об агентуре японцев из числа белоэмигрантов, китайцев и корейцев, засылаемых на территорию советского Дальнего Востока с целью шпионажа и проведения диверсионных акций.

Результатом одной из операций, блестяще проведенных разведчиком, и стало получение секретного документа под названием «Меморандум Танаки». Это был известный в последующем сотрудник советской разведки Иван Андреевич Чичаев (1896–1984). После Кореи он работал в Финляндии, Швеции, Латвии и Эстонии. В годы Великой Отечественной войны находился в Англии. На него была возложена задача по поддержанию официального контакта с английской разведкой. И.А. Чичаев награжден многими орденами и медалями СССР.