Глава 7 Воин короля

Уильям Маршал вернулся со Святой земли в конце 1185 – начале 1186 года и явился к Генриху II в Нормандии. Старый король выполнил обещание и взял его в свою свиту. Проведя много лет в свите короля, не имевшего королевства, Уильям накануне своего сорокалетия оказался в самом сердце анжуйского мира. Миновали дни, когда Уильям Маршал демонстрировал свою военную доблесть на рыцарских турнирах. Теперь его обязанностью было служение королю, командование его войсками, участие в сражениях, если необходимо, военные советы и поддержка. Уильям занял в высшей степени привилегированное положение – рядом с самым могущественным человеком в Европе, давшее ему огромное влияние и благосклонность короны.

Назначение быстро принесло ему земли и титул, после чего Уильям начал формировать собственное окружение и рыцарскую свиту. Статус Маршала означал, что он должен практически постоянно находиться при дворе. Прежний господин Уильяма, молодой король, предпочитал экстравагантный стиль жизни, но также постоянно ощущал тяжесть долгов. Королевская роскошь оставила излишества его покойного сына в тени. Генрих II жил в величии, окруженный сотнями угодливых придворных, каждый из которых жаждал милостей и продвижения по карьерной лестнице. Будучи закаленным воином, Уильям Маршал поднялся на вершину рыцарской «турнирной таблицы». Теперь вопрос заключался в том, сможет ли он приспособиться к новому окружению, найти свое место в анжуйском королевском дворе.

АНЖУЙСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОР

Двор Генриха II оказался большим передвижным цирком. Столкнувшись со сложнейшей задачей управления обширной Анжуйской империей, расположенной по обе стороны Канала, старый король решил не объявлять какой-то один город своей столицей. Вместо этого он стал «странствующим» монархом, постоянно объезжающим свои владения. Он управлял своим двором и демонстрировал королевское могущество в провинциях. Не имея стабильного центра власти, правительство – вся громоздкая машина управления – обычно следовала за монархом. Двор «раздулся» от армии чиновников, клерков, слуг, сопровождающих лиц, вассалов и баронов. Это был самый крупный институт такого рода в Европе. Для перевозки двора через Канал требовалось пятьдесят кораблей. Один придворный сравнил его со «сторуким великаном», заявив, что «о таком дворе никто не слышал в прошлом, и ничего подобного не может появиться в будущем».

Уильям имел некоторый опыт пребывания при дворе – все же он много лет провел рядом с молодым королем, но новые масштабы и постоянная хаотичная суматоха не могли не сбивать с толку. Маршал также был потрясен великолепием королевских резиденций, где он мог наслаждаться удобствами, немыслимыми для обычных людей. Древней резиденцией королевской власти в Англии был Винчестер, и в его дворце находились личные покои короля. Там он возлежал на королевской кровати и принимал избранных посетителей. Говорят, на одной стене этой комнаты была фреска с изображением орла, разрываемого четырьмя отпрысками, – намек на блудных сыновей Генриха.

Более новым был королевский дворец в Вестминстере. Его центром являлся Большой зал, построенный в конце XI века, – его длина составляла 240 футов (73,2 метра). Это был самый большой зал в Северо-Западной Европе. Большинство королевских построек в Вестминстере сгорело при пожаре 1834 года, но Большой зал сохранился до сегодняшнего дня, и его размеры не могут не впечатлять. Генрих II использовал и другие дворцы, коих было немало в его владениях. Его любимой резиденцией в Нормандии было поместье в Кевийи – на противоположном от Руана берегу Сены. В нем даже имелись свои охотничьи угодья. Еще был дворец в Кларендоне (Уилтшир), крыша которого поддерживалась колоннами из пурбекского мрамора, а стены были выкрашены в синий цвет измельченным лазуритом, привезенным из Афганистана.

В XII веке в Европе имел место переход от деревянного строительства к каменному. Это принесло многочисленные новые возможности, в том числе появились камины и дымовые трубы, что было намного эффективнее, чем центральные очаги и бесчердачные крыши. Но только каменные постройки обходились во много раз дороже своих деревянных предшественников. Только король и самые богатые люди королевства могли себе их позволить. Сохранившиеся записи показывают, что, к примеру, в конце XII века охотничий домик в Кинвере, что в центральной части Англии, стоил чуть больше 24 фунтов. А каменная башня Генриха II в Оксфорде, в которой была личная королевская спальня с индивидуальной уборной, обошлась в 1000 фунтов. Великая Башня в замке Дувра, в которой была проведена трубопроводная система и пресная вода подавалась в помещение по свинцовым трубам из колодца, выкопанного до глубины больше 100 футов (ее строительство как раз завершилось, когда Уильям поступил на службу к старому королю), обошлась в 6500 фунтов.

В таких роскошных жилищах Маршал вкушал лучшую еду и напитки, предавался изысканным развлечениям. Не обходилось и без экзотики – журавлей, лебедей и павлинов. Уровень потребления был чрезвычайно высоким. Согласно королевским счетам, в 1180 году двор в Лондоне потребил 1000 фунтов одного только миндаля. Уильям и его «коллеги»-придворные пили большое количество пива и вина, причем последнее доставлялось в гигантских деревянных бочках, вмещавших 252 галлона (1144 литра). Современник отметил, что английское вино можно пить, только закрыв глаза и стиснув зубы, так что придворным Генриха II повезло: аквитанские поместья короля давали ему доступ к знаменитым виноградникам Бордо и Пуату.

Странствующий анжуйский двор привлекал менестрелей, музыкантов и рассказчиков, с удовольствием услаждавших слух толпы повествованиями о подвигах короля Артура и его рыцарей. Менее достойные развлечения тоже были всегда доступны. Один придворный отметил, что за двором Генриха всегда следовали всевозможные прихлебатели – от проституток, игроков в кости и фокусников до цирюльников и клоунов. Знаменитый шут Роланд Пердун прославился тем, что мог высоко подпрыгивать, свистеть и пускать ветры одновременно. По крайней мере, в Англии и Нормандии за придворными проститутками тщательно следили. Ранульф де Брок и Балдрик Фицгилберт занимали должность «смотрителя шлюх» в этих двух местах.

Жизнь Уильяма Маршала при дворе была также необычна тем, что, как правило, продолжалась ночью, в темное время суток. В XII веке большинству людей приходилось ограничивать активную деятельность дневными часами, поскольку восковые или сальные свечи были слишком дороги, чтобы жечь их каждый день. Анжуйский двор расходовал необычайно большое количество свечей, и каждый придворный получал фиксированное содержание. Об этом упоминал Вальтер Мап, утверждая, что придворные Генриха II – «ночные создания». Он ссылался на их самые мерзкие привычки и обличал их как людей, которые ничего не оставляют нетронутым и неиспробованным.

Жизнь при дворе

Анжуйский двор предложил Уильяму много роскоши, восторгов и искушений, но одновременно это было место далеко не безопасное, ведьмин котел сплетен, интриг и двуличности, где ошибочный шаг или неверно подобранное слово могли грозить крахом. Один придворный даже сравнил его с адом, кишащим червями, змеями и всякого рода ползучими тварями. Предметом всеобщего вожделения был доступ к королю, его милости, поскольку королевское покровительство могло в одночасье изменить жизнь человека. Прецедент Томаса Бекета показал, что Генрих II умеет превращать никому не известного человека, причем низкого происхождения, в богатейшую и влиятельнейшую личность. Теоретически, по крайней мере, двор был разделен на отдельные слои, из которых только элитный внутренний слой, на краю которого теперь находился Маршал, имел регулярные контакты с королем. Но тревожной чертой анжуйского двора была его непредсказуемость. Его размер, постоянное движение и непрерывная смена персонала делали двор, по словам Вальтера Мапа, «гибельным водоворотом… волнующимся и изменчивым». В нем было невозможно запомнить имена и должности каждого.

Главной задачей Уильяма в 1186 году было выделение самых важных игроков – больших вельмож и священнослужителей, значимых клерков и чиновников. И двигаться он должен был с большой осторожностью. На рыцарских турнирах от него ждали соответствия кодексу рыцарства. Теперь успех зависел от его способности интерпретировать и впитывать неписаные правила двора, в точности исполнять правила courtesie (этикета, или, если дословно, «как вести себя при дворе»). Представители высших эшелонов анжуйского двора, как правило, имели или рыцарское, или церковное прошлое. Будучи представителем класса воинов, Уильям обладал некоторыми естественными преимуществами. Его признанный статус preudhomme – человека благородного, достойного уважения – склонял чашу весов в его сторону. К тому же во времена военных конфликтов он мог храбро и решительно сражаться, тем самым подтвердив свой статус. Это будет особенно важно в сумятице последних лет правления Генриха II. Но даже если так, главные придворные ценились прежде всего не за физическую силу или храбрость, а за взвешенные дельные советы, касающиеся управления государством. Чтобы обеспечить уважение Генриха, Маршал должен был доказать свою полезность в качестве советника и доверенного лица. Идеалы движения courtesie в 1180-х годах означали, что для достижения этой цели Уильяму следует быть невозмутимым и всегда держать в узде свои чувства. Излишние проявления эмоций, особенно гнева, на людях считались признаком неуравновешенности и нетерпеливости. Поэтому любой совет, данный таким человеком, его недруги всегда могли назвать неразумным или поспешным. В борьбе за благосклонность короля соперники часто старались провоцировать неосмотрительность оскорблениями, завуалированными или прямыми, в надежде вызвать вспышку гнева. Неудивительно, что рыцари – горячие головы, рожденные для войны, – далеко не всегда могли себя контролировать. У Маршала был опыт общения с властями предержащими. Все же он был чемпионом турниров и еще с 1170-х годов поддерживал знакомство с такими значительными людьми, как Филипп Фландрский и Теобальд Блуаский. А скандал 1182 года познакомил его с придворными махинациями. Но ничто не могло подготовить его к масштабам и сложности вызовов, с которыми он сейчас столкнулся. Тем не менее со временем он научился передвигаться по зыбкой трясине придворных обычаев, политики и интриг и в конце концов оказался довольно успешным придворным. Оказалось, что он обладает редкой способностью процветать и в военное время, и в мирное. Судя по всему, постепенно он приобрел нечто вроде эмоциональной брони, позволявшей ему всегда сохранять невозмутимость на людях. Умение постоянно демонстрировать ледяное спокойствие впоследствии ему здорово помогло.

Уильяму даже нередко удавалось снизить общую напряженность придворных отношений рассказами обезоруживающих анекдотов о своем прошлом. Именно в это время часто повторяемые истории о малыше-заложнике и впечатляющих турнирных победах показали свои истинные возможности. Каждая тщательно продуманная история подтверждала достойные качества Маршала – и о его способности в 1152 году очаровать короля Стефана, и о получении триумфального копья на турнире в Плёре в 1177 году. Причем все признаки горделивого хвастовства сглаживались нотками юмора и самоуничижения – будь то рассказ о маленьком мальчике, отвергнутом отцом, или о чемпионе турнира, найденном в кузнице положившим голову на наковальню. Все истории были очень простыми, но в высшей степени действенными, хотя их вряд ли посчитали бы шедеврами мастера завуалированных намеков и искусных уловок, такие как Вальтер Мап, которые все подразумевают и ничего не говорят открыто.

Было бы наивным предполагать, что Уильям-придворный был безупречным во всех отношениях. Вероятнее всего, он бы не смог подняться по карьерной лестнице так высоко и быстро, не обладай он подобострастным двуличием и коварным честолюбием. Чтобы процветать в кишащем крокодилами болоте анжуйского двора, следовало уметь заключать выгодные союзы, проявлять хитрость и изворотливость, обладать даром в нужное время польстить или обвинить. Уильям всячески старался не заводить могущественных врагов и не портить отношения с теми, кто мог способствовать его карьере в будущем. Впоследствии прямой и откровенный Уильям Лонгчамп обвинил Уильяма в коварстве и изворотливости. Тем не менее в моменты кризисов, когда следовало принимать трудные решения, Уильям неизменно был преданным сторонником и слугой короны. Возможно, именно репутация непоколебимой верности господину привлекала к Уильяму внимание череды монархов.

Уильям жил в постоянном психологическом напряжении, вынужденный беспрерывно сохранять бесстрастное «придворное» хладнокровие и одновременно тщательно оценивать действия и намерения противников. Вероятно, он испытывал некоторое облегчение, встречаясь при дворе с бывшими сослуживцами, раньше служившими в свите молодого короля, – Балдуином де Бетюном, Робером Трегозом и Жераром Тальботом. Наверняка у Уильяма были близкие отношения с немногими доверенными лицами, такими как Балдуин. Он также заключил важный союз с другой восходящей звездой анжуйского двора – Джеффри Фицпитером. Как и Уильям, Джеффри был младшим сыном мелкого чиновника из западной части Англии, но выбрал канцелярскую, а не военную карьеру и быстро выдвинулся. Возможно, только в кругу друзей Маршал мог сбросить маску и не следить за каждым своим словом, и со временем его отношения с этими людьми стали более тесными и глубокими, появилась зависимость друг от друга.

МИЛОСТЬ КОРОЛЯ

Когда Маршал нашел свое место и линию поведения при анжуйском дворе, свидетельства благосклонности Генриха II не заставили себя долго ждать. Проведя тринадцать лет на службе у молодого короля, Уильям так и не сумел воплотить в жизнь мечты о титуле и земле. Состоянием и славой он был обязан своим успехам на рыцарских турнирах, но эти состязания были опасными и непредсказуемыми. Это были игры юношей, а не зрелых мужчин.

К счастью для Уильяма, старый король был монархом не только по названию. Он обладал реальной властью и мог засыпать своих фаворитов дарами. Тем не менее даже августейший правитель, коим, безусловно, являлся Генрих II, не мог раздавать имения и почести, повинуясь одному только капризу. В 1066 году, когда норманны Вильгельма Завоевателя разграбили Англию и убили большое количество англосаксонской аристократии, по сути, все королевство перешло к короне. В первой волне норманнской колонизации эти только что захваченные территории могли раздаваться так, как было угодно королю Вильгельму. Так же обстояли дела с титулами и должностями. Когда добыча столь велика, нетрудно удовлетворить самые честолюбивые амбиции. Вильгельм сохранил огромные территории для себя, но их все равно осталось достаточно, чтобы превратить его главных сторонников в богатейших вельмож.

С тех пор прошло больше века. Сложилась и укоренилась структура землевладений, господства и прав. Владения короля медленно, но верно уменьшались. Появились законы и правила, защищающие права знати, хотя это не убавило напряжение между интересами короны и ожиданиями аристократии. В конце XII века в большинстве случаев землю и титул нельзя было отобрать и передать без веской причины. Можно было продолжать завоевания в Уэльсе и Ирландии, такие возможности оставались, но короли, желавшие вознаградить своих людей за преданную службу, предпочитали действовать по закону или отдавать части собственных земель.

В 1186 году Генрих расстался именно со своими землями, пожаловав Уильяму Маршалу его первое поместье в Картмеле, что на северо-западе Англии, – красивый участок ланкаширской земли, расположенный между волшебными берегами озера Уиндермир и продуваемым всеми ветрами берегом Моркамб-Бей. Это было скромное начало, но все же поместье принесло Уильяму 32 фунта годового дохода и явилось прочным фундаментом для дальнейшего расширения своего благосостояния. Кроме того, старый Генрих воспользовался другой важной королевской прерогативой, чтобы вознаградить Маршала. В те времена существовала традиция перехода молодых юношей и девушек благородного рождения, наследников земель, под опеку короны. Генрих II мог передавать опекунство, кому сочтет нужным, и теперь отдал под опеку Уильяма двух молодых людей.

Так подопечной Маршала стала Хелоиз из Ланкастера. После смерти своего отца в 1184 году она стала наследницей Кендала, одного из главных феодальных поместий Северной Англии, земли которого раскинулись по всему Уэстморленду, а также части Ланкашира и Йоркшира. На них располагалось несколько крупных замков. Учитывая, что от Кендала до Картмела было не более 15 миль, это было сделано с дальним прицелом. В качестве опекуна Уильям должен был защищать интересы Хелоиз и заботиться о ее благополучии. Эти задачи были выполнены. На практике опекунство было весьма ценным даром. Пока Хелоиз оставалась незамужней, Уильям имел право использовать ее земли ради собственной выгоды. В его обязанности также входило устройство ее брака, и это значило, что он мог или жениться на ней сам, или обещать кому-то ее руку для получения других преимуществ.

Мероприятие было сомнительным и меркантильным, однако оно устраивало все стороны. Хелоиз, очевидно, не имела права голоса в решении вопроса о своем будущем, а под опекой она оставалась в безопасности и могла со временем сохранить земли своей семьи, а Генрих мог отказаться от своей ответственности лорда Кендала и передать ее новому рыцарю. Конечно, главным выгодоприобретателем был Уильям. Теперь он зависел не только от обещаний хозяина, но мог и сам влиять на свое будущее. Маршал мог ухватиться за возможность жениться на Хелоиз и объединить поместья, сразу став влиятельным северным бароном. Судя по всему, именно такого развития событий ожидал Генрих II. Но Уильям тянул время. Разумеется, пока леди Ланкастера была жива и здорова, возможность брака сохранялась, и Уильям решил пока оставить двери открытыми для других возможностей.

Вторым подопечным Маршала был пятнадцатилетний юноша по имени Джон д’Эрли. Судьба Джона чем-то напоминала Уильяму его собственную. Он был осиротевшим сыном мелкого аристократа из западной части страны и отдан под опеку Маршала, чтобы получить военное образование. Также он должен был служить его щитоносцем. С годами они подружились. Личные воспоминания и свидетельства Джона стали ценнейшим источником информации при написании «Истории Уильяма Маршала». Начиная с 1186 года Джон д’Эрли практически постоянно присутствовал в жизни Уильяма.

Юноша стал также одним из краеугольных камней mesnie Уильяма. В этот период в нее вошли еще два известных рыцаря – Уильям Валеран и Джеффри Фицроберт. Оба рыцаря были родом из Уилтшира, где прошло детство Уильяма, и оба сделали рядом с Уильямом хорошие карьеры. А сам Уильям начал меняться. Всю жизнь он был рыцарем, а теперь стал землевладельцем и господином собственной mesnie, рыцарей которой он должен был защищать и продвигать. Груз ответственности был велик.

К счастью для Уильяма и его новых рыцарей, его карьера была на взлете. Он поднимался по социальной лестнице, хотя пока еще не добрался до вершины. В «Истории» сказано, что с 1186 года и далее Генрих II проявлял явную благосклонность к Маршалу и даже назначил его главным советником, однако это было очевидное преувеличение значимости Маршала. Будучи одним из ведущих рыцарей, Уильям был членом ближайшего окружения короля, видным полевым командиром и советником по вопросам военной стратегии и военного планирования. Но в текущих делах управления и политики участие Уильяма было минимальным. Документальные свидетельства подтверждают, что в анжуйском дворе Уильям занимал положение намного более скромное, чем Ранульф де Гранвиль, юстициарий Англии (человек, управляющий Англией в отсутствие Генриха), или крупный вельможа Уильям Мандевиль – граф Эссекс.

К концу 1180-х годов Уильям Маршал, несомненно, рассчитывал достичь уровня этих людей. Он решил не жениться на Хелоиз из Ланкастера, но вел себя как учтивый опекун, и она оставалась, по словам «Истории», его «дорогим другом». Это предполагает, что Уильям был одновременно и уверен в своих способностях добиться от короля больших милостей, и в высшей степени амбициозен. Небольшой фрагмент неизвестного королевского письма, написанного в 1188 году, обнаруженный только в конце XX века, показывает, насколько неутолимым было стремление Уильяма подняться еще выше и какие методы он был готов для этого использовать. В этот период непрекращающийся конфликт Генриха II с французскими Капетингами снова вошел в острую фазу, и старый король стал готовить масштабную военную кампанию на континенте. Он отправил Уильяму послание с просьбой прибыть в полном снаряжении, как можно скорее и «в сопровождении максимального количества рыцарей, которых ты сможешь собрать, чтобы поддержать меня в войне». Далее Генрих с необычной для него искренностью признавал: «Ты всегда жаловался, что я дал тебе только маленькое вознаграждение», и обещал Маршалу в порядке компенсации большой замок Шатору в Берри.

Текст показывает, что Уильям не чурался открытых требований награды за службу. Вполне вероятно, он постоянно ворчал, льстил и даже ныл, чтобы получить желаемое. Учитывая яростную конкуренцию при дворе, такое поведение, судя по всему, было обычным для придворных. Это свидетельство еще раз подтверждает впечатление, что поведение Маршала не всегда соответствовало современным представлениям о благородном рыцарстве.

СТАРЫЙ КОРОЛЬ ПРОЯВЛЯЕТ НЕРЕШИТЕЛЬНОСТЬ

В каком-то смысле Уильяму Маршалу повезло. Он прибыл ко двору Генриха II во время развивающейся конфронтации, когда больше всего ценился военный опыт. Генриху II уже было за пятьдесят, и у него появились первые признаки изнурительной болезни, которая, в конце концов, сведет его в могилу. Однако он был исполнен упрямой решимости сохранить господство над Анжуйской империей и легко манипулировал своими детьми, если считал, что это отвечает интересам династии. За время пребывания Уильяма Маршала на Святой земле баланс сил в королевской семье изменился. После смерти молодого Генриха в 1183 году старшим живым сыном старого короля и его главным наследником стал Ричард Львиное Сердце, граф Пуату и герцог Аквитании. Королева Элеонора оставалась в заключении в Англии, хотя условия ее содержания в 1184–1185 годах стали намного комфортнее, и ей даже позволили отпраздновать Рождество при дворе в Виндзоре, а потом совершить короткий визит в Нормандию.

Главным соперником Ричарда был Джеффри, граф Бретани. Но в августе 1186 года во время турнира он упал с коня и попал под копыта лошадей своих же рыцарей. Тяжелораненый Джеффри через некоторое время умер в Париже, оставив супругу на втором месяце беременности. Она в свое время дала жизнь единственному наследнику Джеффри мужского пола – Артуру. В результате младший сын Генриха и Элеоноры Иоанн, которому в это время было около двадцати лет, стал единственным взрослым конкурентом в борьбе за власть.

Таким образом, судьба поставила Ричарда в такое же затруднительное положение, в каком много лет пребывал его старший брат Генрих. Он тоже стал беспокойным наследником, вынужденным ждать, которому мешал развернуться отец и угрожал брат. К концу 1180-х годов главным приоритетом Ричарда было получение однозначного подтверждения того, что он унаследует корону Англии. Но одновременно он намеревался сохранить при себе Аквитанию. Слишком много сил он вложил, чтобы подчинить непокорное герцогство. К сожалению, старый король слишком хорошо помнил два восстания Генриха Молодого и не имел ни малейшего желания осуществить при жизни помазание другого наследника. Он продолжал твердой рукой удерживать власть и с большой уклончивостью говорил о престолонаследии, рассчитывая, что смесь алчности и тревоги обеспечит лояльность. В точности так же, как с Генрихом, старый король считал, что Ричард будет покорно и терпеливо ждать, и периодически намекал, что Иоанн может получить Аквитанию или даже английскую корону, тем самым держа Ричарда в узде.

Однако, вернувшись к своей прежней семейной стратегии, старый король просчитался. Мир не стоял на месте, как бы того ни хотелось Генриху II. Он больше не был молодым и полным сил монархом, готовым подавить любой мятеж. Да и Ричард был более опытным и безжалостным противником, чем его старший брат. А главное, старый король недооценил Филиппа-Августа, короля Франции из Капетингов. Слабый капризный подросток 1180-х годов вырос, возмужал и стал смертельно опасным соперником. Как и Генрих II, Филипп отлично понимал, что эффективное управление может наполнить королевские сундуки и дать ему средства, необходимые, чтобы бросить вызов анжуйскому господству во Франции. К тому же у него, как и у Генриха II, был дар к политическим махинациям. Не зря один из современников назвал его «хитрым и коварным, как лиса». Для Филиппа власть анжуйских принцев во Франции была бессовестным оскорблением древнего королевского могущества дома Капетингов. Особенно унизительным было их владение Нормандским Вексеном и влияние на спорный регион Берри. Филипп страстно желал восстановить могущество французской монархии и был готов для этой цели нарушать обещания, предавать друзей и вести кровопролитные войны.

Король Филипп понимал, что недовольство Ричарда Львиное Сердце можно обратить себе на пользу. К тому же ему надо было решить вопрос со статусом своей младшей сестры Алисы. В 1169 году она была обручена с Ричардом и увезена к анжуйскому двору, но брак так и не был заключен, и ходили слухи, что французская принцесса стала любовницей Генриха II. Вероятнее всего, тревога Генриха о ее судьбе была вызвана не братской любовью, а суровыми реалиями династической политики. Брак Алисы и Ричарда может облегчить доступ Филиппа к Вексену. Кроме того, союз даст наследников, тем самым дав Капетингам долю в Анжуйской империи.

Вражда между анжуйцами и Капетингами (1187–1188 гг.)

Король Филипп сделал первую серьезную попытку проверить решимость Генриха II в 1187 году, вторгшись в Берри – полунезависимую провинцию, расположенную между Аквитанией и Южной Францией. Первым успехом кампании стало взятие крепости Иссудун и ее подчинение французской королевской власти. Но самой вожделенной целью в этом регионе было лордство Шатору. Его молодая наследница Дениза после смерти отца в 1176 году была под опекой Генриха II. Замок Шатору и все его вассалы оставались в руках анжуйцев.

В начале лета 1187 года Филипп осадил замок, но атака была отбита гарнизоном. В июне старый король и Ричард поспешно объединили силы для контратаки. Анжуйцы и Капетинги вышли на позиции, и стало очевидно, что большого сражения не избежать. О действиях Уильяма Маршала в это время ничего не известно, но, вероятнее всего, он был вместе со свитой старого короля. Послы сновали между лагерями, и Ричард, судя по всему, сыграл важную роль в заключении мирного договора с Филиппом. 23 июня был подписан двухлетний мирный договор, и армии разошлись. Однако вскоре после этого Ричард шокировал отца, переметнувшись к противнику. Он вернулся в Париж к Филиппу, всячески демонстрируя дружеское расположение к нему. Представляется, что они задумали временное сближение, обнаружив, что это отвечает их общим интересам, поскольку лишит присутствия духа старого короля. Сообщение, которое желал передать отцу Ричард, открыто проявляя дружеские чувства к французскому монарху, было очевидным. Лишившись Аквитании или другого наследства, Ричард последует примеру своего старшего брата в 1172 году – порвет с отцом и присоединится к Капетингу. Похоже, Генрих II был не готов к такому предательству и тут же стал посылать к сыну гонцов – одного за другим, – прося его вернуться. В конце концов Ричард вернулся, но стало ясно: в будущем его верность можно только купить.

Именно в этот момент, когда баланс сил между Генрихом II, Ричардом Львиное Сердце и королем Филиппом был таким хрупким, латинское христианство постигла катастрофа. Ровно через две недели после завершения конфронтации в Шатору Ги де Лузиньян, король Иерусалима, был втянут в сражение в Палестине. Его армия была уничтожена Саладином 4 июля 1187 года в битве при Хаттине, и спустя три месяца Иерусалим перешел в руки мусульман. Это несчастье вызвало настоящий шок в Западной Европе. Последовал призыв к новому Крестовому походу, и, движимые желанием отмстить, рыцари взялись за оружие. Согласно «Истории», число тех, кто принял крест, было велико. Не было ни одного достойного мужчины, который бы не решил оставить жен и детей, чтобы стать крестоносцем. В условиях всеобщего подъема крестоносного энтузиазма западные короли не могли проигнорировать призыв к священной войне. В ноябре 1187 года Ричард принял крест, а Филипп-Август и Генрих II последовали его примеру в январе 1188 года после страстной проповеди, произнесенной новым архиепископом Тирским, недавно прибывшим из Палестины. Падение Иерусалима и начало Третьего крестового похода усложнило взаимосвязи между анжуйцами и Капетингами. Открытый энтузиазм Ричарда, рвавшегося в экспедицию, встревожил и старого короля, и Филиппа, поскольку стремительный отъезд Ричарда мог расстроить планы Генриха II относительно престолонаследия и оставить незамужней Алису. А Ричард, в свою очередь, был огорчен тем, что его брат Иоанн и не собирался принимать крест. Такую позицию младшего брата Ричард расценивал как надежду захватить власть в Анжуйской империи в его, Ричарда, отсутствие. Папство строго запрещало нападения на земли крестоносца, пока он сражается на Востоке, но ни Генрих II, ни Филипп-Август не надеялись, что противник будет уважать этот закон. Их взаимная подозрительность была настолько велика, что был разработан план одновременного отъезда, поскольку ни один король не желал надолго покидать свое королевство, не имея перед глазами соперника. В результате множества задержек основные контингенты крестоносцев – анжуйцев и Капетингов – прибыли в Левант только спустя три года. Другие крестоносцы проявили больше оперативности. Жоффруа де Лузиньян из Пуату покинул Францию осенью 1188 года и покрыл себя славой при осаде Акры. Германский император Фридрих Барбаросса отправился на Восток сухопутным путем во главе крупной армии в мае 1189 года, и многие ожидали, что он станет главным лидером кампании.

Все надежды на то, что анжуйцы и Капетинги оставят свои разногласия ради общих интересов священной войны, развеялись в июне 1188 года, когда король Филипп нарушил двухлетнее перемирие, начав второе вторжение в Берри, на этот раз завершившееся подчинением Шатору. Примерно в это же время Капетинги провели целый ряд разрушительных набегов на нормандскую территорию. «История Уильяма Маршала» описывает эти действия как широкомасштабную войну, порицая тот факт, что земля была разорена и понесла немалый урон. Ричард отправился на защиту главных крепостей соседней Турени и одновременно произвел несколько карательных набегов в Берри, однако большая часть провинции перешла в руки французов. Узнав о «французской агрессии», Генрих II собрал огромную армию, куда вошли тысячи валлийских наемников. В это время Уильям Маршал и получил призыв к оружию и обещание Шатору – как только замок будет снова взят. Вместе с королем он 11 июля переправился в Нормандию, и армия заняла оборонительные позиции в северном герцогстве, вынудив Филиппа-Августа отойти обратно в центр Французского королевства.

Старый король, судя по всему, был захвачен врасплох решительностью Капетинга, поскольку не ответил уверенной контратакой, а вместо этого отправил ко двору французского короля дипломатическую миссию. Ее возглавил архиепископ Руана Уолтер Кутанский. Членом миссии стал Уильям Маршал. Представляется, что на самом деле отправленная депутация была частью тактики проволочек, с помощью которой Генрих II хотел выиграть время и собрать армию. Представ перед Капетингом, архиепископ Уолтер дерзко потребовал репараций за ущерб, нанесенный анжуйской территории. Филипп, естественно, возразил, объявив о своем намерении удержать Берри и вернуть Франции весь Нормандский Вексен. Таким образом, миссия оказалась неудачной, но для Уильяма Маршала она стала первой, где он являлся настоящим дипломатическим посланником, что говорило о повышении его статуса.

Тем летом Уильям сыграл ведущую роль в разработке анжуйской военной стратегии. Обе стороны конфликта уже использовали тактику конных набегов – chevauch?es, с которой Маршал впервые познакомился еще в 1168 году в Пуату. Несмотря на многоречивую критику таких разрушительных действий со стороны Капетинга, содержащуюся в «Истории», биограф с гордостью отмечает, что Уильям посоветовал английскому королю устроить такое внезапное вторжение на французскую территорию, объяснив, что, если рейд будет внезапным, он нанесет большой ущерб. Согласно «Истории», Генрих отреагировал с большим энтузиазмом. «Видит Бог, – воскликнул Генрих, – ты превосходный человек и всегда давал мне отличные советы. Все будет сделано так, как ты сказал». 30 августа анжуйские силы вторглись на французскую территорию в районе Паси-сюр-Эр и направились на юго-восток. Биограф отмечает, что люди были настроены причинить максимальный ущерб и сжечь все вплоть до Манта. Старый король добрался до Бреваля, где жег и уничтожал все, что было возможно, ни перед чем не останавливаясь и захватывая хорошую добычу. Говорят, что, услышав о набеге, Филипп-Август был вне себя от горя.

Тактика выжженной земли, направленная против вражеских ресурсов, была обычной в XII веке. Она уродовала сельский пейзаж и являлась тяжелым испытанием для населения. Самым страшным было то, что эти набеги не были случайными актами хаотического неистовства. Уильям и его коллеги превратили chevauch?e в планомерную кампанию разрушения, уничтожения и намеренной жестокости. Говорят, граф Филипп Фландрский дал следующий совет: «Уничтожай своих врагов и опустошай их страну, пусть все сгорит в огне, и ничего им не достанется, ни леса, ни луга, где они могли бы утром добыть для себя еду». Современные источники описывают используемые методы, отмечая применение разведчиков и мародеров, которые грабили поселение, захватывали «деньги, скот, мулов и овец», а специальные команды поджигателей предавали деревни огню. Их обитатели или сгорали, или уводились в плен. Такие набеги способствовали распространению паники по огромным территориям.

Далее Маршал провел вторую опустошительную кампанию на восточной границе Турени, у крепости Монмирай. В «Истории» сказано, что старый король приказал Уильяму «уничтожить весь регион, ничего не щадя». Биограф с радостью повествует, как Маршал и его люди «шли по сельской местности, сжигая, грабя и разрушая все на своем пути». При этом почти не делалось попыток оправдать подобные зверства. В «Истории» даже выдвинуто предположение, что набег можно считать «великим рыцарским актом», поскольку, поставив врага на колени, можно восстановить мир. Уильям и его современники явно не чувствовали никаких угрызений совести относительно такой жестокой черты средневековой войны.

Несмотря на немилосердную тактику, используемую обеими сторонами, кампании лета и начала осени ничего не решили. Генрих II отошел в Ле-Ман. Его здоровье продолжало ухудшаться. Зимой сражения сошли на нет, и старый король, Ричард и Филипп-Август сделали попытку урегулировать разногласия путем дипломатических переговоров. Капетинг использовал это время, чтобы сблизиться с Ричардом и поддержать в нем недовольство отцом. Положение еще можно было исправить, сделай Генрих решающий шаг и объяви он Ричарда своим наследником в Англии. Но старый король все еще был охвачен сомнениями и склонялся к мысли, что его единственный преданный сын – Иоанн.

Разлад в королевской семье имел далеко идущие последствия. Если бы Генрих II и его непокорный отпрыск стояли плечом к плечу, мечтам Филиппа-Августа о восстановлении власти Капетингов, скорее всего, не суждено было сбыться. А так «язвы» в Анжуйской династии дали французскому королю уникальное преимущество, которое принесло вред, по словам «Истории», «всем наследникам Английского королевства». Решающий разрыв произошел 18 ноября 1188 года на ассамблее в Бонмулэне (Южная Нормандия). Уильям Маршал прибыл на эту мирную конференцию вместе с Генрихом II и стал свидетелем недовольства старого короля, увидевшего, что Ричард и Филипп приехали вместе. Публичная демонстрация их дружеских чувств подтвердила худшие опасения старого короля. Он убедился, что был предан. В тот день Ричард опустился на колени перед Филиппом-Августом и принес ему ленную присягу за свои владения в Нормандии, Аквитании, Анжу, Мэне и Берри. Лишенный власти отцом, Ричард желал объединиться с врагом и взять анжуйские земли силой.

Старого короля «обошли на повороте». Он был сущим наказанием для международной политики в течение тридцати лет – умным и коварным организатором, способным предугадать намерения противников и ускорить их падение. Теперь, ослабленный болезнью и старостью, он казался парализованным шоком и яростью, загнанным в угол, откуда не видел выхода. Резкий отказ Генриха подтвердить права Ричарда на английский престол после Бонмулэна сделал прямую конфронтацию практически неизбежной. В зловещие дни той зимы старый король обратился к своим ближайшим советникам. Он призвал «Маршала и других, кого он любил и кому больше всех доверял, и попросил у них совета». В результате Уильям был отправлен за Ричардом, чтобы призвать его к отцу и урегулировать наконец их разногласия. Ричард покорился летом 1187 года, так что оставалась надежда, что открытого конфликта все-таки удастся избежать. Уильям нашел Ричарда в Амбуазе (к востоку от Тура), но обнаружил, что Львиное Сердце всю предыдущую ночь готовил письма (всего около двухсот) и рассылал их по Анжуйской империи, призывая своих сторонников к оружию. Таким образом, колеса войны уже начали вращаться, и Маршалу оставалось лишь сообщить королю об этом грубом акте предательства.

Изоляция старого короля

Старый король зимой удалился в сердце Анжуйской империи, Мэн и Анжу. Он кипел от ярости, но, к сожалению, был парализован болезнью. Почувствовав слабость Генриха, его сторонники начали разбегаться. Многие знатные бароны не появились на рождественских торжествах в Сомюре в декабре 1188 года, а на Новый год Генрих сделал попытку вернуть ренегатов, послав вызов всей знати. Он потребовал, чтобы все прибыли к нему без промедления, и отказы не принимались. Ранульф де Гранвиль, юстициарий Англии, сохранил верность королю, но боялся покидать королевство без защиты и отправил вместо себя Хьюберта Уолтера. Остальные попросту проигнорировали призыв.

С каждой неделей список друзей и сторонников старого короля становился все короче. Только его младший сын Иоанн проявлял твердость и еще военная свита. Маршал оставался рядом с Генрихом и на протяжении всего Великого поста наблюдал за угасанием старого короля, который, не желая сдаваться, продолжал перемещаться по империи. Вместе с жалкими остатками двора он переехал из Шинона в Ле-Ман. В один из моментов Уильям был отправлен с миссией в Париж. На этот раз ему было поручено выяснить, можно ли вбить клин между Ричардом и Филиппом-Августом, заключив сепаратный мир с Капетингом. Но когда Уильям прибыл в город, оказалось, что представители Ричарда уже договорилось с Филиппом, и ему пришлось вернуться несолоно хлебавши.

С приближением весны Генрих начал готовиться к вторжению, крепя оборону и вооружая оставшиеся ему верными войска. В то время приближенные, сохранившие непоколебимую верность старому королю, быстро поднялись в его глазах. Уильям, все это время остававшийся «на задворках» внутреннего круга Генриха, переместился в самый центр и теперь стоял рядом с такими людьми, как Уильям Мандевиль, граф Эссекс. Король решил вознаградить преданность. Накануне летом Уильяму был обещан Шатору, но замок оставался у французов. Поэтому Генрих предложил Уильяму другую богатую наследницу под опеку, причем она была настолько богатой, что оставляла далеко позади Хелоиз. Речь шла об Изабелле де Клэр, девушке «достойной и красивой», дочери покойного графа Ричарда Стронгбоу из Стригуила. Ее рука в браке давала Маршалу могущественное лордство и обширные землевладения.

Старый король дал понять, что высоко ценит службу Уильяма. Нет никаких сомнений в том, что звезда Уильяма Маршала за три года после его возвращения со Святой земли взошла намного выше. Разумеется, частично тому причиной стали его личные заслуги, но, кроме того, следует помнить, что на фоне всеобщей неразберихи, беспорядков и предательства сиять легче. Правда, остается вопрос: был ли этот царский дар добровольным актом благодарности слабеющего короля или его платой наемнику, которую Маршал определил за свою службу? Судя по письму Генриха, датированному 1188 годом, Уильям не гнушался просить и даже требовать, и, кроме того, он, несомненно, стремился попасть в высшие круги английской аристократии. Тем не менее в начале 1189 года даже Уильям Маршал не мог не понимать, что власть старого короля уменьшается, и его правлению скоро наступит конец. Уильям наверняка понимал, что сражается на слабой стороне, и обещание богатых земель Изабеллы де Клэр вполне может оказаться пустым звуком, когда к власти придет новый монарх, который пожелает отдать руку наследницы кому-нибудь другому. Возможно, Маршал решил поставить на упрямство старого короля, рассчитывая, что оно поможет тому продержаться достаточно долго и он успеет сыграть свадьбу. Но если так, надежда была очень слабой. Руководствуясь личными интересами, Маршалу следовало покинуть Генриха, что многие уже сделали, и присоединиться к Ричарду или Филиппу-Августу и добиваться милостей уже от них. Маршал остался с Генрихом.

К началу лета старый король немного восстановил силы и стал обдумывать посещение еще одной мирной конференции. Вот-вот должен был начаться Третий крестовый поход, и папство не приветствовало продолжение военных действий во Франции, когда все внимание должно быть обращено на Святую землю. В начале июня 1189 года папский легат организовал встречу между Генрихом, Ричардом и Филиппом в Ла-Ферте-Бернар (в 21 миле к северо-востоку от Ле-Мана), в надежде договориться о мирном урегулировании. Как и можно было ожидать, ничего хорошего из встречи не вышло. Согласно «Истории», обе стороны прибыли верхом в полном боевом облачении. Хронист Ральф Дисский признал, что после многих часов бессмысленных споров они разошлись врагами.

Представляется, что Филипп и Ричард даже не собирались договариваться. Они согласились на встречу, только чтобы выманить старого короля на открытое пространство. Вместо того чтобы мирно отойти на восток, как это было предусмотрено правилами, они начали немедленное наступление на анжуйскую территорию силами многих тысяч воинов. Очень скоро Ла-Ферте-Бернар пал, а за ним и другие крепости, многие из которых сдались добровольно. Говорят, что Генрих II был в ярости из-за потери территории, но теперь у него не оставалось выбора – пришлось поспешно пробиваться к Ле-Ману.

Сегодня Ле-Ман известен автомобильными гонками, а в сердце этого современного активного города располагается хорошо сохранившийся средневековый квартал – Сите Плантагенет. Большая часть этого живописного хитросплетения мощенных булыжниками улиц и нагромождения отделанных деревом домов относится к позднему Средневековью. Но там сохранились и некоторые черты того Ле-Мана, в который в 1189 году отступали Генрих II и Уильям, и они помогают объяснить, почему Генрих выбрал именно этот город для своего последнего убежища.

Первая черта – высокий собор Сен-Жюльен. Его строительство началось в XI веке, и освятил его сам Генрих. Это место захоронения Жоффруа Плантагенета, отца Генриха, и оно было олицетворением неразрывной связи между Ле-Маном и Анжуйской династией. В этом городе старый король родился, здесь прошло его детство, он являлся своеобразным оплотом семейной гордости династии. Также это была могущественная, возможно, даже неприступная крепость, окруженная прочными римскими стенами. Большой отрезок этого мощного фортификационного сооружения из красного камня стоит до сих пор, снабженный башнями, хорошо защищенными воротами и глубоким рвом. Стоя у подножия стены, легко понять, почему Генрих в 1189 году искал убежище именно здесь. В дополнение всего город Ле-Ман имеет хорошую естественную защиту, располагаясь в «вилке» между двумя реками – Сартом и его притоком Уином, который тек с востока. Только через Уин можно было переправиться без особых сложностей через мост. А с юго-востока городские стены охранял заболоченный овраг.

Старый король принял меры к дополнительному укреплению Ле-Мана – выкопал рвы вдоль внешнего периметра, поместив острые колья в дно реки Уин в местах переправы вброд, и даже снеся несколько домов, тем самым создав дополнительную преграду между городскими стенами и реками. Все это помогло вселить в сердца жителей уверенность в своей безопасности, когда туда прибыл король со свитой. Согласно утверждению одного из современников, Генрих обещал горожанам, что никогда не покинет город.

Защита Ле-Мана в 1189 году

Устроившись в Ле-Мане, Генрих II вызвал Уильяма Маршала и приказал ему на следующее утро объехать городские укрепления с внешней стороны. На рассвете следующего дня Маршал с небольшой свитой рыцарей отправился выполнять приказ. Холмистая местность к югу от города была покрыта густым туманом, и вдали почти ничего нельзя было разглядеть. Однако довольно скоро они обнаружили французских разведчиков, которые двигались в северном направлении. Один из спутников Уильяма потребовал, чтобы они немедленно вернулись в город и подняли тревогу, но Уильям не хотел спешить. Желая получить лучшее представление об обстановке в целом, он въехал на гребень ближайшего холма. В это время туман стал рассеиваться, и перед его глазами предстали армия короля Франции и силы Ричарда Львиное Сердце. Все они находились на расстоянии не более полумили и направлялись прямо к Ле-Ману.

Уильям вернулся к королю, и было принято решение разрушить мост через Уин. Филипп и Ричард Львиное Сердце разбили лагерь к югу от реки, то есть за пределами дальности полета стрелы, и обе стороны стали готовиться к сражению. Судя по всему, в этот момент Генрих был убежден, что воды Уина станут непреодолимой преградой для противника, но все равно было решено поджечь постройки к югу и западу от городских стен, если воинам все же удастся переправиться через реку. Маршал был не так уверен в безопасности. На рассвете 12 июня он с самого утра облачился в доспехи, хотя многие другие рыцари, в том числе и Генрих II, остались без брони.

Маршал был направлен для защиты главных южных ворот, а Генрих совершил первое патрулирование вместе со своим младшим сыном Иоанном, Балдуином де Бетюном, Робером Трегозом и Жераром Тальботом. Приблизившись к берегу Уина, они заметили на другом берегу французский патруль, исследующий обломки моста и занятый поиском переправы. Согласно «Истории», никто и не предполагал, что здесь есть брод, но французы промерили реку копьями и обнаружили лучший на свете брод. Десять конных рыцарей немедленно бросились в реку и благополучно перебрались на противоположный берег. Застигнутые врасплох воины королевской свиты устремились на врага, чтобы остановить их продвижение, но французы продолжали переправляться, и в конце концов королевская свита была вынуждена отступить, чтобы увести Генриха в безопасное место.

Воины Капетингов двигались по внешним окраинам Ле-Мана, и теперь Маршалу предстояло не дать им проникнуть через южные ворота. Начался бой, очень похожий на тот, что имел место в Нефшателе двадцатью годами ранее. Маршал собрал анжуйских рыцарей, которых смог найти, и попытался удержаться. Но сражение перемещалось то вперед, то назад. Один из рыцарей старого короля – Гуго де Меланной – был вытеснен к оврагу, расположенному к югу от города. А Уильям встретился в открытой схватке с рыцарем Ричарда – Андрэ де Шовиньи, человеком, известным своей доблестью. Маршал хотел использовать свой старый турнирный трюк – схватить узду коня противника и затащить его в город – в плен, но Шовиньи сумел освободиться, хотя сломал руку.

К этому времени дома уже были подожжены, пламя быстро распространялось по постройкам, и возникла паника. В какой-то момент прозвучал сигнал к общему отступлению, и Уильям Маршал вернулся через южные ворота в город, но в других местах воинам Филиппа и Ричарда тоже удалось проникнуть в город, прежде чем вход был прегражден. Хуже того, сильный ветер раздувал огонь, полыхавший на окраинах, и, в конце концов, пожар перекинулся на город. По улицам струился едкий дым, враги были в городе – теперь в нем правило безумство.

Генрих II, Маршал и Уильям Мандевиль перегруппировали свои силы на северной стороне города, возможно в районе собора Сен-Жюльен. Идея об отступлении в главную башню замка была отвергнута. Несмотря на уверенное заявление короля, сделанное двумя днями ранее, он решил покинуть город и двигаться в северном направлении. «История» приукрашивает подробности этого поспешного бегства, отметив только, что оставшиеся анжуйцы действовали «как единое целое», но другие хронисты, в частности Роджер Хоуден, утверждают, что в ходе него Генрих бросил многих слуг и рыцарей, которых отловили по одному и убили.

Уцелевшие члены королевской свиты теперь стали телохранителями короля, образовав последнюю линию обороны против пленения или смерти. Они были исполнены решимости доставить своего монарха и его младшего сына в безопасное место. Они проехали две или три мили, когда выяснилось, что их буквально по пятам преследует другая группа рыцарей, которая быстро приближается. Маршал и еще один рыцарь королевской свиты – Уильям де Рош – остались, чтобы преградить им дорогу, и обнаружили перед собой самого Ричарда Львиное Сердце. Прославленному чемпиону турниров предстояло вступить в бой с ним.

Только «История Уильяма Маршала» описывает эту встречу подробно, хотя общие аспекты подтверждаются другими современными источниками. Одно представляется определенным: предстояла несправедливая битва. Ричард так спешил в погоню за отцом, что на нем был только легкий шлем и дублет. Это позволило ему двигаться быстрее, но делало уязвимым. Хуже того, Ричард был вооружен только мечом, а у Маршала был щит и копье. Биограф описал, как «Уильям бросился вперед, навстречу приближающемуся Ричарду. Увидев противника, Ричард крикнул изо всех сил: «Проклятье, Маршал! Не убивай меня! Это будет несправедливо! Ты же встретил меня почти безоружным!»

В этот момент Маршал мог убить Ричарда, пронзив его тело таким же смертельным ударом, который в 1168 году отправил в мир иной Патрика Солсбери. Будь у него чуть больше времени, чем ничтожная доля секунды, на размышление, он, возможно, поступил бы иначе. А так верх взял инстинкт. Маршал не мог заставить себя убить противника без доспехов, не говоря уж о том, что этим противником был наследник анжуйской короны, старший живой сын короля Генриха II. Говорят, Уильям выкрикнул в ответ: «Конечно, я тебя не убью. Пусть это сделает дьявол!» В последний момент он чуть опустил копье, и оно вонзилось в коня Ричарда. Конь пал на месте – он не сделал больше ни шага. Ричард упал на землю, и преследование старого короля закончилось.

В тот день старому королю удалось спастись, однако его власть покачнулась. Удалившись на безопасное расстояние, Генрих выехал на вершину холма и, охваченный стыдом, долго смотрел на горящий город Ле-Ман. В последующие дни Маршал был отправлен с группой рыцарей (50 человек) на север – в Нормандию, чтобы заручиться поддержкой для короля. Иоанн, судя по всему, остался в Мэне, а Генрих отошел назад в безопасность замка Шинон. Безнадежность положения старого короля подтвердилась, когда Тур – место, где находилась сокровищница анжуйцев, – оказался в руках Ричарда и Филиппа. Старый король был сломлен. Охваченный нерешительностью и сильно страдающий от боли, с каждым днем становившейся все сильнее, Генрих удалился в Шинон и приказал Уильяму вернуться к нему.

Последние дни Генриха II

Настал момент, когда Маршалу надо было принять решение. Больше не было надежды на выздоровление старого короля, его авторитет рухнул, Анжуйская империя разваливалась. Многие из тех, кто до сих пор хранил ему преданность, теперь покинули Генриха. Одни направились прямо к Ричарду, другие предпочли выждать. Положение Уильяма было идеальным для того, чтобы сделать то же самое. Его место было довольно далеко от Генриха. В 1183 году смерть молодого короля была быстрой, неожиданной и многими осталась незамеченной. У Маршала и других рыцарей свиты просто не было времени, чтобы обдумать свое положение. В те мрачные тяжелые дни никто не думал о переходе к другому хозяину. Зато имелись все основания сделать это теперь. Старый король медленно, но верно угасал. Если бы Маршал бросился к ногам Ричарда Львиное Сердце и попросил прощения за их последнюю встречу, он мог бы даже рассчитывать на некоторое вознаграждение. Но сделать это – значило отказаться от своей репутации честного и преданного человека. Во время бегства из Ле-Мана он был вынужден действовать импульсивно. Теперь, когда старый король был в Шиноне, у Маршала оказалось достаточно времени, чтобы подумать.

И Уильям отправился в Шинон, чтобы остаться со своим королем до конца. Он прибыл ко двору в начале июля 1189 года. Не имея выбора, старый король признал поражение и согласился на последнюю встречу с Ричардом и Филиппом, которая была назначена на 4 июля в Туре. Старый король уже едва мог сидеть в седле, но Маршал все время был рядом и заботился о своем господине, пока они ожидали встречи в ближайшем командорстве тамплиеров. Монарх испытывал сильнейшую боль и чувствовал, что даже собственное тело его предало. Маршалу оставалось только молча наблюдать, как Генрих становился то багровым, то синевато-серым.

Когда они наконец прибыли на место встречи, скрыть нездоровье короля уже было невозможно. Ричард сохранял бесстрастное спокойствие – он подозревал какую-то уловку, но Филипп-Август был искренне потрясен состоянием своего заклятого врага. Капетинг предложил плащ, чтобы старый король мог сесть на землю, но тот предпочел стоять и смотрел на своих противников сверху вниз, даже соглашаясь на их условия. Ричард был официально признан преемником Генриха II на троне Анжуйской империи, а французскому королю было обещано 20 тысяч серебряных марок в знак мира. Старый король потребовал только одного – чтобы ему передали список всех тех, кто покинул его и перешел на сторону Филиппа и Ричарда. Когда встреча подошла к концу, говорят, Генрих все же позволил себе одну последнюю колкость. Наклонившись к сыну для «поцелуя мира», как того требовал ритуал, он прошептал: «Бог даст, я не умру раньше, чем отомщу тебе»[16].

Короля Генриха II отнесли в Шинон на носилках. Он слег. Однако мира в его душе не было. Теперь старый король был одержим желанием пересчитать своих сторонников. Хранитель королевской печати был послан в Тур, чтобы потребовать список перебежчиков, обещанный ему Филиппом. Вернувшись, тот проследовал в опочивальню короля, но долго не мог заставить себя выговорить неприглядную правду: «Мой господин, да поможет мне Бог, но первым в этом списке значится ваш сын, граф Иоанн». Услышав, что человек, которому он больше всех доверял и которого горячо любил, тоже предал его, старый король вздохнул: «Ты сказал достаточно».

Последнее предательство сломило дух старого короля. Очень скоро он впал в беспамятство. Его кровь кипела, лицо стало синим. Охваченный страшной болью, он уже ничего не видел и не слышал, и, хотя что-то бормотал, никто не мог понять ни слова. Ночью 6 июля 1189 года, в окружении лишь горстки слуг, Генрих II скончался. По словам «Истории», «смерть своими руками разорвала его сердце», из носа и рта хлынула густая кровь.

Его ожидало еще одно, последнее оскорбление. Слуги, которые должны были присматривать за умирающим королем, ограбили его. Они украли одежду, драгоценности и деньги – все, что смогли унести. Они оставили тело монарха наполовину свалившимся с кровати, одетым лишь в рубашку и бриджи. Когда тело Генриха было обнаружено, весь замок оказался в смятении. Маршал и его рыцари вбежали в опочивальню и поспешно накрыли тело плащом. Нельзя было не сожалеть о жалком конце некогда самого могущественного монарха Европы. Возле тела поставили охрану, вскоре прибыли священнослужители, отпели усопшего и обернули его в саван.

В последующие дни Уильям помог отнести тело Генриха II в соседнее аббатство Фонтевро, где оно должно было дожидаться прибытия Ричарда. Сын должен был отдать последние почести отцу, которого отверг. Маршал бодрствовал у тела усопшего, чувствуя горе и нешуточную тревогу. Теперь будет провозглашен новый король, и им станет человек, которого он лично совсем недавно выбил из седла. Можно было не сомневаться, что Ричард отомстит, лишит Маршала всего имущества и отправит в ссылку. Или прикажет казнить. В общем, Уильяму предстояло в самом ближайшем будущем узнать цену верности.