Глава шестая Раздор

Глава шестая

Раздор

Дорога к величию открыта. Но в каком же состоянии находится Франция! В то время, как во всех депешах со всех концов планеты, во всех переговорах с государственными деятелями, в овациях народов других стран я слышу призыв человечества, в то же время в цифрах, графиках, статистике, проходящих перед моими глазами, в сообщениях служб, при виде опустошений на нашей земле, в ходе заседаний, где министры описывают масштабы разрушений и нехватки средств, я отдаю себе отчет в том, сколь велика наша слабость. Никто за рубежом больше не считает, что мы играем одну из первых ролей в мире. Но и внутри Франции ее состояние можно описать как груды руин.

Треть национального достояния Франции уничтожена. Разрушения коснулись всего и везде. Естественно, наиболее наглядны разрушения зданий. В ходе боев 1940, а затем бомбардировок нашей территории союзниками было полностью разрушено 500 000 домов, 1 500 000 серьезно пострадали. В пропорциональном отношении больше всего было разрушено заводов, что являлось еще одним препятствием для возрождения экономики. Кроме всего прочего, не хватало жилья для 6 миллионов французов. А что говорить о лежащих в руинах вокзалах, взорванных мостах, забитых каналах и разрушенных портах? Инженеры, которых я спрашивал, к какой дате будет завершено восстановление наших сооружений и коммуникаций, отвечали: «Потребуется двадцать лет!» Что же касается земель, то один миллион гектаров выведен из оборота, усеянный воронками от взрывов, начиненный минами, изрытый окопами. Еще 15 миллионов гектаров земли ничего не дают, поскольку в течение пяти лет их не возделывали, как подобает. Везде наблюдается нехватка орудий труда, удобрений, саженцев, хорошего посевного материала. Поголовье скота уменьшилось вдвое.

Хотя наглядно менее заметные, значительно более обширными и тяжелыми были потери из-за расхищения собственности. Это разграбление проходило, если так можно сказать, на регулярной основе. В договор о «перемирии» немцы внесли пункт о том, что «расходы на содержание оккупационных войск лежат на французском правительстве». Пользуясь этим, враг присвоил огромные суммы, благодаря которым не только содержал свою армию, в Германию было отправлено бесчисленное количество оборудования и масса товаров народного потребления. Кроме того, по так называемому «соглашению о компенсации» из французской казны была изъята сумма, соответствующая разнице между стоимостью экспортных поставок, идущих в Германию, и стоимостью импорта угля и сырьевых материалов, за счет которого Рейх снабжал наши заводы, которые работали на него же. Поскольку такого экспорта на деле не было, а импортные поставки были значительными, «соглашение» нанесло нам тяжелый ущерб. Помимо этого, расцвет «черного рынка», частичные реквизиции, местные налоги, введенные немцами, и, наконец, откровенный грабеж, довершили разорение Франции. А как оценить те миллиарды рабочих дней, к которым принудили французов на пользу врага, а не на благо отечественного производства, тот упадок физических сил нашего народа из-за недоедания, тот факт, что за пять лет у нас износилось все от сложного оборудования заводов до личной одежды, а мы не имели возможности осуществить ремонт и обновление? В целом, оккупация обошлась нам в 2 000 миллиардов франков в ценах 1938, то есть в 80 000 миллиардов в расчете на сегодняшний день. Мирное время застало нашу экономику лишенной большей части своих средств производства, финансы, раздавленные колоссальным государственным долгом, бюджет, обреченный еще долгое время нести огромные расходы на восстановление страны.

Потеря ресурсов и орудий труда была тем более разорительна, что мы еще не оправились от опустошений Первой мировой войны. Ведь за двадцать лет, истекших между окончанием Первой мировой войны и началом Второй мировой, мы не успели восполнить потери наших богатств. В частности, масса капиталов, которыми французы обладали в стране и за рубежом до 1914, таяла по мере того, как в течение пятьдесят одного месяца рвались 500 миллионов снарядов от Соммы до Вогезов. Затем для восстановления всего, что было разрушено, для выплат пособий раненым, вдовам, сиротам, обеспечения огромных военных заказов мы были вынуждены постоянно делать займы, прибегать к девальвации франка, отказаться от расходов на модернизацию производства. Таким образом, в 1939 в войну вступила крайне обедневшая и плохо экипированная Франция. И вот в ходе новых испытаний она увидела, как исчезает большая часть тех средств, которые еще у нее оставались. Теперь же, чтобы еще раз подняться из развалин, у нее нет ничего, кроме ничтожных ресурсов и сведенного к минимуму кредита. Что же делать, если мы хотим обойтись своими малыми средствами? Как сохранить независимость, если нам придется прибегнуть к чужой помощи?

В этой области, как и во всем, наша нехватка до определенной степени может компенсироваться человеческими ресурсами. Но и их мы потеряли много. Из погибших на войне 635 000 французов 250 000 были убиты в боях, 160 000 пали под бомбардировками или были уничтожены оккупантами, 150 000 стали жертвами расправ в концентрационных лагерях для депортированных, 75 000 умерли в лагерях для военнопленных и на принудительных работах в Германии. Помимо этого, 585 000 человек стали инвалидами. По отношению ко всему населению доля погибших французов не достигла доли погибших у немцев или у русских, но она превосходила процент потерь у англичан, итальянцев, американцев. Особенно печален тот факт, что потери нашего народа были большими, чем об этом могут сказать цифры. Ведь смерть собрала свою жатву среди и так немногочисленной молодежи. Да и в Первую мировую войну у нас было вдвое больше жертв, чем у любой из воюющих стран, и это в то время, когда процент рождаемости у нас был самым низким. В итоге французский народ, у которого очень высока доля пожилого населения и с начала века смертность постоянно превышала рождаемость и который в 1939 совершенно не заполнил демографическую пустоту, образовавшуюся после предыдущей войны, лишился своей самой активной части населения. Те, кого мы потеряли, были самыми деятельными, самыми благородными, самыми лучшими из нас.

Сверх того, снижение жизненного уровня населения и, следовательно, мощи Франции между двумя мировыми войнами лишь усугубило упадок, который она переживала в период, равный двум человеческим жизням. В начале прошлого века — совсем недавно по меркам истории — наша страна была самой населенной в Европе, самой сильной и самой богатой в мире, слава которой не имела себе равных. Но бедствия лишили ее этого господствующего положения, толкнули к упадку, и она все больше скатывалась вниз в каждом поколении. Лишенная части территории, предназначенной ей самой природой, отрезанная от трети своего населения, имеющего с ней одни корни, Франция жила в течение ста тридцати лет в хроническом состоянии немощи, беззащитности, горечи и упадка. Большое значение для индустриального развития стран имели ресурсы полезных ископаемых. Тогда как экономическая мощь великих наций строилась в основном на угле, у Франции его не было совсем. Затем перевес стал за нефтью, но у Франции не было и ее. В то же время население удвоилась в Англии, утроилось в Германии и Италии, выросло вчетверо в России, и в десять раз — в Америке, при том, что у нас оно оставалось на том же уровне.

Физический упадок шел рука об руку с моральной депрессией. Бедствия положили конец политике господства, начатой Революцией и Наполеоном I, позднее поражение страны под ударами Пруссии и ее германских сателлитов охватило французов такой волной унижения, что они с тех пор стали сомневаться в себе. Правда, победа в 1918 оживила на какой-то момент веру нации в себя. Но она обошлась так дорого и принесла стране такие горькие плоды, что ее внутренний стержень сразу сломался под ударом 1940. Еще немного, и умерла бы душа Франции. Благодаря подъему Сопротивления и чуду нашей победы, страна выжила, но еще не пришла в себя и как бы застыла. Впрочем, эти беды и тяготы не могли не нанести ужасающие раны единству нации. С 1789 в стране сменилось пятнадцать режимов, каждый из которых приходил к власти благодаря мятежу или государственному перевороту, ни один не обеспечил политическое равновесие, все были сметены катастрофами и оставили после себя глубокий раскол в обществе.

И вот сегодня я во главе страны разрушенной, обезлюдевшей, растерзанной, окруженной недоброжелателями. По моему призыву она смогла объединиться, чтобы идти к своему освобождению. Затем она смогла принять порядок, установленный до тех пор, пока не закончится война. Между тем она охотно восприняла реформы, позволяющие избежать гражданской войны и начать восстановление хозяйства. Наконец, Франция позволила мне вести внешнюю политику так, чтобы вернуть себе прежний международный статус. Это много по сравнению с теми несчастьями, что чуть было не поглотили ее. Но этого мало, если сравнивать со всем тем, что ей предстоит еще сделать для того, чтобы вновь обрести былую мощь, без которой она потеряет со временем все, включая смысл своего существования.

Я составил себе план, исходя из простого здравого смысла. То, чего нам так долго не хватало, то есть источники энергии, мы должны получить во что бы то ни стало. Поставки угля из Саара, ради чего практически уже совершено объединение с Саарской областью, а также ежегодные поставки из Рурского бассейна в 50 миллионов тонн, которые мы скоро получим, обеспечат нас количеством угля, в два раза превосходящим его добычу на наших шахтах. Что касается нефти, то есть основания думать, что только что созданное учреждение для разведки и исследования этого полезного ископаемого, скорее всего, обнаружит месторождения «черного золота» на принадлежащих Франции просторах, поскольку нефть находят в каждом крупном регионе мира. В области зарождающейся атомной энергетики мы располагаем большими запасами урана и крупными научными и промышленными ресурсами, что дает нам возможность достичь высочайшего уровня в этой области. Верховный комиссариат, созданный для этой цели, займется развитием данной отрасли. С другой стороны, в каком бы нищенском положении мы сейчас ни находились, осуществление решительной политики в области модернизации оборудования и производства изменит к лучшему наш обветшалый промышленный комплекс. Этим также занимается специальный верховный комиссариат. Но из всех государственных инвестиций самой важной является та, что призвана содействовать увеличению населения Франции. Уже принят ряд мер, в частности, введены социальные пособия, поощряющие рождаемость. Наконец, следует добиться спокойствия в обществе путем объединения капитала, труда и техники, а также защищать национальную независимость от кого бы то ни было, чтобы создать во Франции обстановку, способствующую появлению чувства национальной гордости за свою страну и дальнейшему развитию усилий для ее возрождения.

Наша страна в состоянии достичь этих целей при условии, что она останется сплоченной и будет действовать под четким руководством государства. Иначе как же она сможет добиться их, будучи разъединенной и неуправляемой? Но по мере того, как она становится свободной, я с горечью отмечаю, что различные политические силы стремятся отдалиться от меня и осуществлять свою политическую программу. Казалось бы, мне вполне дозволено продлить своего рода монархическое правление, которое я некогда взял на себя и которое затем получило единодушное одобрение. Но французский народ таков, какой он есть, и иным быть не может. Если он не захочет этого, никто не сможет ему навязать свое решение. На какие потрясения я обреку его, навязывая ему на неопределенное время свою абсолютную власть уже после того, как исчезла опасность, которая и вызвала потребность в ней? Во время войны все мои заявления, и я делал это намеренно, никогда не давали повода для сомнений в моем желании передать право решать этот вопрос народу, как только обстоятельства позволят организовать выборы. Если моя власть была постепенно признана, то в большой степени благодаря этому обязательству. Теперь же отказаться выполнить его означало бы поставить на моем деле печать мошенничества. Это также восстановило бы против меня страну, которую уже не интересовали бы благие причины такого самоуправства. Коммунисты, находившиеся на вершине популярности и своего влияния на народные массы, встали бы во главе оппозиции и одновременно назначили бы себя моими преемниками.

Тем более, что, за исключением периодов угрозы государству, не может быть диктатуры, которая продержалась бы длительное время, если только какая-нибудь фракция в парламенте, нацеленная на подавление других, не поддержала бы ее. Кроме того, являясь руководителем Франции, а не какого-либо класса или партии, я не стану возбуждать ненависть к кому бы то ни было, и у меня нет окружения, которое служило бы мне, чтобы я служил ему. Даже многие представители Сопротивления, хотя и остаются сентиментально верными идеалам, объединившим их, в области политики уже отошли от меня и каждый действует уже сам по себе. Одна армия могла бы предоставить мне средства для поддержания порядка в стране и заставить упорствующих смириться. Но такое военное всемогущество, установленное силой в мирное время, было бы неоправданным в глазах всех.

По сути, на чем всегда держалась и может держаться диктатура, если не на великой национальной амбиции или же боязни народа, которому угрожают? Франция пережила две империи. Она приветствовала первую в то время, когда чувствовала себя способной покорить Европу и когда больше не могла выносить беспорядки и смуту. Она согласилась на вторую, желая забыть унижение договоров, закрепивших ее поражение, и тревогу недавних социальных потрясений. И чем же закончили эти режимы, напоминавшие о временах правления Цезаря? Сегодня ни завоевания, ни реванш больше не привлекают граждан; массы не боятся ни вторжений, ни революций. Временную диктатуру, которую я осуществлял во время войны и которую я не побоюсь продлить или восстановить, если родина окажется в опасности, сейчас я не хочу поддерживать, поскольку спасение государства уже свершившийся факт. Итак, как я это и обещал, я передам право решения народу путем всеобщих выборов.

Но, отклоняя мысли о моем собственном правлении, я тем не менее остаюсь в убеждении, что нация нуждается в режиме, при котором власть будет сильной и прочной. Существующие партии неспособны дать ей такую власть, исключая коммунистов, правительство которых при необходимости опиралось бы на уже готовую организацию и которые нашли бы внутри страны решительную поддержку части населения, не считая помощи Советов, но при этом поставили бы Францию в зависимое положение. Я считаю, что ни одна из политических группировок сейчас не в состоянии руководить страной и государством. Хотя некоторые из них и могут получить на выборах значительное количество голосов, нет ни одной, которая, как она заявляет, представляла бы всеобщие интересы. Впрочем, каждая из них соберет лишь меньшинство голосов. Кроме того, многие избиратели отдадут в пользу какой-то из них свои бюллетени не потому, что голосуют за нее, а потому, что голосуют против других. Короче говоря, ни одна организация не располагает ни достаточным количеством членов, ни доверием народа, которые позволили бы ей претендовать на влияние в национальном масштабе.

За лозунгами еще пока не видна в полной мере тенденция к упадку этих партий. Страсть к созданию доктрин, бывшая когда-то крайне привлекательной стороной партийной деятельности, в эпоху материализма, равнодушную к идеалам, уже не приносит прежних дивидендов. Не вдохновляясь более принципами, не горя желанием привлекать все новых сторонников, современные партии неизбежно опустятся и сократятся до групп, представляющих интересы какой-либо категории населения. Если же власть вновь окажется в их распоряжении, то можно быть уверенным, что их руководители, делегаты, их партийный актив превратятся в политиков-профессионалов, делающих карьеру во власти. Борьба за государственные посты, влиятельные должности, места в администрации поглотит правящую партию до такой степени, что ее деятельность будет проходить в области, которую политики называют тактикой, но которая является лишь практикой компромисса, а иногда и отказа от своих принципов. Будучи партиями меньшинства, они будут вынуждены для обеспечения доступа к командным постам делить их со своими противниками. Отсюда вытекает двойное следствие: перед гражданами они будут противоречить сами себе, лишаясь их поддержки и элементарного самоуважения, при этом постоянное противостояние внутри правительства представителей оппозиционно настроенных групп приведет лишь к немощи власти.

Я же, зная нынешнюю политическую реальность во Франции и, с другой стороны, осознавая весь размах и сложность задач, стоящих перед государством, составил себе ясное представление о том, какими должны быть его институты. Чтобы прийти к такому плану, я учитывал, естественно, урок, полученный во время народного бедствия, последствия которого были исправлены с таким огромным трудом, свое знание людей и дел, понимание той роли, которую мне во многом диктовали обстоятельства в установлении Четвертой Республики.

По моему мнению, необходимо, чтобы у государства был глава, то есть руководитель, в котором нация могла бы видеть человека, ответственного за основу государства и гаранта ее судьбы. Необходимо также, чтобы осуществление исполнительной власти, служащей исключительно интересам всего сообщества, не происходило от парламента, объединяющего представителей разных партий, выражающих интересы узких групп. Эти условия требуют, чтобы глава государства не принадлежал ни к одной партии, назначался народом, сам назначал министров и имел право консультироваться со страной, либо путем референдума, либо путем учреждения ассамблей, и, наконец, чтобы он имел полномочия в случае опасности для Франции обеспечить целостность и независимость страны. Помимо обстоятельств, при которых президент обязан вмешаться, правительство и парламент должны сотрудничать, парламент имеет право контролировать правительство и смещать его, но при этом высшее должностное лицо страны является третейским судьей и имеет возможность прибегнуть к суду народа.

Я ясно понимал, что мой план столкнется с единой оппозицией большинства партий. Некоторые из них, по убеждению или из предосторожности, еще не решились выступить против де Голля. Другие, высказывая критику и предостережения, еще удерживаются от открытой борьбы. Даже коммунисты при всем изобилии мелких выпадов с их стороны остерегаются скрестить шпаги. Но очевидно, что в глобальной дискуссии, которая скоро разразится, раскол неизбежен. Под различными предлогами все партии на деле стремятся к тому, чтобы будущая конституция благословила режим, где властные структуры будут зависеть непосредственно и исключительно от них и где де Голлю или ему подобным не будет места, если только они не согласятся стать статистами. В этом плане уроки прошлого, существующая реальность, угроза будущего абсолютно ничего не меняют в их видении мира и в их требованиях.

Хотя Третья Республика постоянно находилась в состоянии полной неуравновешенности и закончила тем, что рухнула в пропасть, политические партии видят в этом удобную возможность сваливать вину на других, а вовсе не необходимость отказаться от своих прежних заблуждений. Хотя Франция не может воспрянуть без единения всего народа и без главенства признанной и прочной власти, эти принципы совершенно чужды их кругу. Для них, наоборот, речь идет о борьбе с конкурентами, возбуждении тех страстей и требований, в которых они находят поддержку, захвате власти не для того, чтобы служить стране в целом, но для осуществления своей частной программы во благо поддерживающей их группировке. Мысль о том, чтобы де Голль, преуспевший в объединении нации и руководстве ее спасением, продолжал оставаться во главе страны, их не устраивает. Да, они стараются расточать ему похвалы. Сегодня из привязанности, а завтра из предусмотрительности они допускают, что его уход потребует перемен. Они даже пытаются представить себе, на какой бы декоративный пост его можно было отодвинуть. Но никто из них не предусматривает того, чтобы управление делами оставалось долгое время в руках лица, одно присутствие которого было бы несовместимо с их представлениями о власти.

Однако, хотя я и не жду стихийной поддержки партий, мне кажется вполне ясным, что расположение ко мне страны и ее доверие, которое она до сих пор мне выказывает, выражаются достаточно ясно, чтобы «политики» были вынуждены идти с общим потоком. Мое дело спросить у француженок и французов их согласия на строительство того государства, каким, по-моему, оно должно быть. Если они ответят утвердительно, партиям придется согласиться с этим, и я приму участие в создании новой Республики. Если же нет, я не премину сделать свои выводы.

Но если я с самого начала рассчитывал, что решение в последней инстанции останется за народом, то тем не менее я ощущал сомнения и тревогу за то, каким будет исход. Под волнующими свидетельствами восторга, которыми меня осыпает народ, выражающими столько же отчаяния, сколько и искренних чувств, не кроется ли усталость, разочарование и раскол? Все эти огромные свершения, упорный труд для создания сильного государства, усилия, которые я предлагаю сделать, не превышают ли они его возможности и желания? А я, есть ли у меня достаточно способностей, умения, красноречия, необходимых, чтобы зажечь народ в то время, когда пропадет его энтузиазм? Однако каким бы ни был однажды ответ страны на вопрос, который ей будет задан, на мне лежит обязанность использовать всю данную мне власть, чтобы управлять ею.

По правде говоря, в первые дни после капитуляции Германки можно было подумать, что настанет новый подъем политического единения вокруг меня. На короткое время пресса рассыпалась в похвалах в мой адрес. На заседании Консультативной ассамблеи 15 мая единодушными овациями, пением «Марсельезы» и восторженными криками «Да здравствует де Голль!» была встречена речь, которую я произнес об уроках, какие следовало извлечь из войны. Виднейшие деятели Франции демонстративно осыпали меня знаками расположения, в частности, бывшие председатели Совета министров, которых немцы держали в заложниках и которые вернулись на родину. Первым шагом гг. Поля Рейно, Даладье и Сарро стал визит ко мне с уверениями в их преданной поддержке. Леон Блюм, как только он был освобожден, заявил: «Франция воскресает благодаря генералу де Голлю. Нам повезло, что у нас есть такой генерал де Голль. В застенках моей тюрьмы я всегда надеялся, что моя партия сможет оказать ему поддержку. Вся Франция доверяет ему. Его присутствие является для нашей страны незаменимой гарантией внутреннего согласия». Эдуар Эррио, освобожденный русскими и будучи проездом в Москве, выступил там по радио со следующими словами: «Я убежден, что страна объединилась вокруг Шарля де Голля, в чье распоряжение я отдаю себя безоговорочно». Но не у всех этих жестов и слов было будущее.

На деле в общественной жизни в тот момент доминировали политические пристрастия и предвыборные заботы. Пищей для них служило, во-первых, обновление муниципалитетов. Действительно, чтобы постепенно запустить в действие демократический аппарат, правительство приняло решение начать с муниципалитетов. Муниципальные советы, избранные в 1937, подверглись сначала незаконным вмешательствам режима Виши, а затем пострадали от потрясений освобождения. Сейчас же они возвращались к своему источнику — выборам путем голосования граждан. Хотя следовало учитывать многие обстоятельства на местах в обоих турах голосования 29 апреля и 13 мая, в целом основные претенденты уже определились. Те партии, что располагали сильной развитой структурой и кичливо называли себя «движениями» — коммунисты, социалисты, народные республиканцы, — завоевали много голосов и мест в ущерб различным направлениям умеренных и радикалов. Для баллотирования после первого тура объединились две категории марксистов. Наконец, все партии поставили на тех из своих кандидатов, которые приняли активное участие в борьбе с врагом; решение, которое, впрочем, избиратели охотно одобрили.

Политическая борьба поменяла распределение голосов, но не изменила природу ни одной из партий и не вызвала появления действительно нового течения в политической жизни страны. В целом, партии больше, чем когда-либо, склонялись к «фракционизму», стремясь к удовлетворению требований отдельных социальных групп, а не к единению во имя великого дела нации. В обстановке раздачи чрезмерных и почти невыполнимых обещаний коммунисты, естественно, задают тон и оказывают большое влияние. Кроме того, предвыборная кампания показала, что относительно будущей структуры государства у «политиков» имеются только две концепции. Радикалы и умеренные ратуют за возврат к конституции 1875. Прочие выражают желание получить «единственную и независимую ассамблею». Но, за исключением этих расхождений, все требуют, чтобы партии обладали, как и раньше, без ограничений доступом ко всем рычагам государственной власти. Любой наблюдатель может заключить, что завтра они этого добьются, несмотря на усилия де Голля. Если прав Клемансо, говоря, что «худшим страданием души является холод», то можно понять, что атмосфера, в которой мне придется работать долгие месяцы, с каждым днем будет становиться для меня все мучительнее.

Муниципальные выборы еще не закончились, когда во Францию стали возвращаться военнопленные, депортированные и угнанные на работы. Это огромное событие для страны, полное волнением, радостью и слезами! За несколько недель по всей Франции семьи приняли в свои объятия два с половиной миллиона своих детей, самых дорогих, поскольку больше всех познавших тяготы и беды войны. Это «великое возвращение» поставило перед правительством множество сложных проблем. Не так просто отправить во Францию, а затем доставить к своим домам так много народу. Тяжело накормить и хорошо их одеть в то время, как в стране ощущается страшная нехватка продовольствия и одежды. Трудно быстро вновь обеспечить их работой в стране, где промышленность только набирает обороты. Нелегко также разместить по больницам и окружить заботой массу больных и инвалидов. Но поскольку разгром Рейха освободил одним махом всех французов, содержавшихся в Германии, вопросы об их судьбе должны были решаться без промедления.

Эта широкая операция была подготовлена. Министерство по делам военнопленных, депортированных и беженцев, созданное в 1943 в Алжире, приложило все силы к подготовке этой операции, руководству ею и обеспечению оптимального ее проведения. Необходимо собрать людей на местах в Германии и организовать их переправку на родину. Это относительно несложно в зоне французской армии. Сложнее в американском и британском секторах. Очень сложно у русских, держащихся отстранение, крайне подозрительных, занимающихся в этот период переселением целых областей. Однако в короткий срок в Лейпциге было заключено соглашение по урегулированию сотрудничества между армиями союзников в вопросе о бывших военнопленных. Больших осложнений не возникло, кроме вопроса о молодых жителях Эльзаса и Лотарингии, насильно мобилизованных в вермахт, плененных советскими войсками и на данный момент смешанных с немцами в концентрационных лагерях для военнопленных по всей России. Наш посол, генерал Катру, и его военная миссия в Москве с трудом связались с ними, установили их личности и добивались их репатриации. Некоторых нашли позже. Некоторые не вернулись.

Однако 1 июня, то есть через три недели после начала операции, миллионный из освобожденных пленных пересек французскую границу. Месяцем позже большинство французских пленных Рейха вновь обрели родину. Принятые как можно лучше, пройдя медицинское обследование в госпиталях, получив денежное пособие, демобилизованные, они вновь заняли свое место в родной стране, лишенной всего, но нуждающейся как никогда в своих детях.

Несмотря на принятые меры, возвращение во Францию такой массы людей в короткий срок не могло проходить бесперебойно. Впрочем, иногда вернувшихся домой после столь долгого отсутствия ожидали горе и разочарование. Наконец, некоторые из тех, кто в окопах мечтал об обновленной родине, опечалены упадком духа и пассивностью, в которой пребывают большинство французов. Смягчить эту горечь требуют высшие интересы страны. Но любители политических торгов, наоборот, пытаются ее использовать. В этом состязании, разумеется, в первых рядах коммунисты.

Используя ситуацию, горечь и недовольство людей, они взяли под свое крыло «Национальное движение военнопленных», начавшее борьбу против министра Анри Френэ. Помимо оскорбительных выпадов, которые «Движение» публикует в газетах, и выступлений его ораторов на митингах, оно организовывает манифестации в местах сбора военнопленных и в госпиталях, где проходят обследование вновь прибывшие. Многолюдные церемонии, которые проводятся в честь освобожденных пленных и депортированных бойцов Сопротивления, дают «Движению» возможность использовать своих крикунов. В Париже собираются манифестации, проходящие по бульварам, по авеню Фош под окнами Министерства по делам военнопленных с криками: «Френэ! К стенке!» В их рядах идут люди, одетые по этому случаю в полосатую одежду мучеников концлагерей. Несомненно, репатриированные в большинстве своем не принимают никакого участия в этих скандальных шествиях. Но заводилы надеются, что правительство бросит силы против манифестантов и тем самым вызовет народное негодование или же под влиянием угроз пожертвует смешиваемым с грязью министром. Другие же политические фракции, присутствующие на этой ярмарке опасной демагогии, не оказывали правительству никакой поддержки.

Однако дело было быстро закрыто. Я собрал в своем кабинете руководителей «Движения». «То, что происходит, — сказал я им, — недопустимо. Я требую, чтобы этому был положен конец».

«Речь идет, — уверяют меня они, — о вспышке праведного гнева заключенных. Даже мы не можем этому помешать». Я ответил им: «Общественный порядок следует поддерживать. Или вы бессильны перед своими собственными людьми? В таком случае вам следует во время этого заседания написать мне заявление об уходе и объявить об этом. Если вы действительно лидеры, тогда вы дадите мне письменное обязательство, что все волнения сегодня же прекратятся. Если же до того, как вы выйдете отсюда, я не получу от вас письменное или устное обязательство или уведомление об отставке, вы будете арестованы в коридоре. Могу дать вам не больше трех минут, чтобы вы сделали свой выбор». Они отошли посовещаться к окну и тут же вернулись: «Мы все поняли. Решено! Мы можем гарантировать вам, что демонстрации прекратятся». Что и произошло в тот же день.

Дело заключенных показало, что власть остается сильной, пока она не поделена, а также то, что «политики» не намерены ее поддерживать. То же самое можно сказать по поводу финансово-экономических проблем, которые возникли с новой остротой летом после победы. Поскольку было установлено четкое время выполнения обязательства, а также оттого, что меры, которые следовало принять, задевали избирателей за живое, я решил, что партии предоставят в конце концов моему правительству возможность заниматься своими делами, а сами умоют руки. Так и произошло.

Речь шла о том, чтобы разом обеспечить финансами из неожиданных источников, противостоять инфляции и сдержать рост цен. Именно тогда встала вечная проблема, когда общественные расходы неизбежным образом возрастали, когда окончание военных действий вызвало среди населения всеобщую тенденцию к активному потреблению, а уровень производства был еще весьма низким. Действия, предпринятые накануне освобождения, позволили тогда избежать самого худшего. Сейчас следовало сделать новые усилия. Но, как бы то ни было, это привело к большим затруднениям и в ряде случаев к существенным потерям. Поскольку приближались всеобщие выборы, я мог отложить принятие решений на несколько недель, чтобы ответственность была поделена между членами будущей Национальной ассамблеи. Было достаточно прибегнуть к временным мерам. Но они стоили многого. Я решил не ждать дольше и целиком возложить на мое правительство ответственность за меры, необходимые для оздоровления страны.

Первой из них стал обмен банкнот. Процедура была нацелена прежде всего на то, чтобы узнать, какими сбережениями располагает каждый француз. Правительству уже была известна стоимость имущества, заключенного в недвижимости, ежегодном доходе, акциях, именных облигациях. Ему оставалось выяснить, как распределены среди держателей массы ценных бумаг, а именно банкноты и краткосрочные боны. Владельцы должны были представить и декларировать свои ценные бумаги. Франк за франком их заменяли на новые дензнаки. Сразу оказались недействительными купюры, не прошедшие через общественные кассы, прежде всего те, что были изъяты немцами, а также те, чьи владельцы предпочли потерять свою собственность, но не декларировать ее. С другой стороны, нередко владельцы крупных сумм задумывались о том, чтобы обратить их в боны, поскольку размер их состояний был отныне известен.

Все прошло очень хорошо в период с 4 по 15 июля под руководством Плевена. В экономической жизни это вызвало тяжелое потрясение, но не допускало замораживание активов, которое произошло в Бельгии. Бумажно-денежное обращение, достигавшее 580 миллиардов в конце мая, в июле составило всего лишь 444 миллиарда. При этом такое подробное изучение базы для налогообложения позволило правительству определить, как и в каком объеме можно собрать налоги, которые оно планировало собрать.

В ожидании, пока это произойдет, следовало помешать ценам чрезмерно вырасти. Правительство не приняло необычайно суровый проект, предложенный Мендес-Франсом, который выводил из обращения три четверти денежных знаков, устанавливал раз и навсегда стоимость продуктов питания и размеры дохода, короче говоря, пытался одним махом получить конечный результат, но рискуя при этом разрушить то, на чем основывалась жизнедеятельность страны. В любом случае невозможно было достигнуть стабильности, пока предложение на рынке не будет отвечать спросу, чего давно уже не было. Однако были средства помешать резким скачкам и наказать злоупотребления. Два постановления от 30 июня систематизировали все необходимое. Одно устанавливало процедуру, согласно которой власти останавливали или сдерживали рост цен. Другое регламентировало то, каким образом должны пресекаться различные нарушения. Эти постановления, незамедлительно примененные на практике, остались действительны и впоследствии. Они не отменены и по сей день.

Особой нашей заботой по управлению страной, которая едва оправилась, являлось намерение завершить бюджет 1945 и предусмотреть средства для выполнения бюджета 1946. Поскольку обновить заем, сделанный после освобождения, было невозможно, а увеличивать долг за короткий срок — опасно, мы решили прибегнуть к особому налогу. Постановление от 15 августа устанавливало т. н. налог солидарности, задачей которого было покрыть непредусмотренные расходы, вызванные возвращением заключенных, демобилизацией и отправкой на родину воинских частей, в частности, отправкой Экспедиционного корпуса в Индокитай, и первыми работами по реконструкции. Мы прикинули собрать средства на сумму до 80 миллиардов — сегодня это 900 миллиардов — и решили, что нам их предоставят собственники. А если не они, кто сможет это сделать? Разве, впрочем, не они в основном заинтересованы в сбалансированности финансовой системы, прежде всего потому, что они собирались участвовать в восстановлении порядка и поддержании социального мира? Проще говоря, постановлением предписывалось произвести взимание с унаследованного имущества, собрать налог с тех, кто разбогател во время войны, сделать взнос в общественные фонды, и все это называлось «особый налог в пользу национальной солидарности».

Согласно плану, Совещательное собрание должно было высказать свою точку зрения. Партии во время дебатов, проходивших 25 июля, не скупились на критику: от имени левых господа Филип, Мош, Дюкло и Рамет объявили, что государство не очень постаралось в области изымания частных капиталов; правые же, а именно господа Ланиэль и Дене, выразили недовольство, подчеркнув, что планируемый налог нанесет вред. Тем временем различные группы, догадавшись, таким образом, о приготовленной ловушке, не поддержали текст, проявив псевдосолидарность. Это, должно быть, было последним разом, когда Национальная ассамблея решилась поддержать правительство. Оппозиция повсюду открыто начала споры о конституционной проблеме.

Я хотел, чтобы кто-нибудь урегулировал печальное дело Петена, Лаваля, Дарнана, которое владело умами всех и не давало утихнуть страстям и тревогам. Не вмешиваясь никоим образом в расследование, проводимое Верховным судом, правительство дало ему знать о своем желании как можно скорее видеть, как процедура завершится. Судебные процессы проходили тогда открыто, начиная с дела Марешаля. Объявили, что это приведет к большим волнениям, в разных смыслах слова. Ничего не было. Вероятно, люди, участвовавшие в скучных заседаниях в качестве судей, присяжных, свидетелей и адвокатов, не всегда удовлетворяли свои желания и чаяния. Но проблемы не покинули стены Дворца правосудия. Наверно, публика с напряженным интересом следила за дебатами, о которых вкратце сообщали газеты. Но никогда не было, ни в каком смысле, волнений толпы. Все в глубине души считали необходимым вынесение правосудием вердикта, и для подавляющего большинства дело было решено.

Я разделял такой взгляд на вещи. В любом случае, то, что в обвинении мне казалось важным, в глазах многих имело меньшее значение. Для меня главной виной Петена и его правительства было то, что они во имя Франции заключили с врагом так называемое «перемирие». Разумеется, вдень, когда этот договор был подписан, сражение в метрополии было безоговорочно проиграно. Остановить битву между, чтобы положить конец замешательству, этот поступок, имеющий существенное военное значение, был оправдан. В компетенцию командования задействованных сил входило сделать все необходимое согласно приказу правительства, в противном случае командование было бы смещено. Вот здесь выиграл Алжир — хранитель французского суверенитета, — который защищали и оберегали на протяжении четырнадцати веков, сражаясь до самого конца, выполняя слово, данное союзникам, и требуя их поддержки. Но после выхода из войны империя осталась единой, флот обошелся без серьезных потерь, авиация большей частью не была задействована, войска в Африке и Леванте не потеряли ни одного солдата. Все эти силы, в том числе и сама Франция, могли быть переброшены в другое место. Сверх того, все государство было передано в распоряжение Рейха, все это заслуживало осуждения, чтобы Франция могла быть избавлена от позора. Сотрудничество с оккупантами, война, развязанная в Дакаре, Габоне, Сирии, Мадагаскаре, Алжире, Марокко, Тунисе против «Свободной Франции» либо против союзников, борьба с движением Сопротивления, проводившаяся в союзе с немецкой полицией и войсками, выдача Гитлеру французских политических заключенных, евреев и иностранных беженцев, оказание помощи врагу в виде предоставления рабочей силы, сырья и готовой продукции, проведение пропаганды, поставка боевой техники — вот в чем было виновно правительство Виши.

Еще мне было неприятно видеть происходящее в Верховном суде, многие парламентарии и газеты в основном обходили молчанием «перемирие», а вместо этого пространно разглагольствовали о второстепенных фактах. Опять выводили они на обозрение то, что подходило для политической борьбы, а не то, что говорило о борьбе страны с внешним врагом. Слишком часто начинались бурные дебаты по поводу процесса над партизанами, несколько раз даже имело место сведение счетов, в то время как само дело обсуждалось только с точки зрения обороны страны и национальной независимости. Прошлые заговоры кагуляров, разгон парламента после отказа его от власти, процесс Риома, обещание, которое требовали от судей и чиновников, рабочий устав, антисемитские действия, преследование коммунистов, исход судьбы партий и синдикатов, кампании, предпринятые Моррасом, Энриота, Люшаром, Деа, Дорио и другими до и во время войны. Это было предметом толков и пересудов в гораздо большей степени, нежели капитуляция, разрыв с нашими союзниками и сотрудничество с оккупантами.

Филипп Петен во время процесса замкнулся в молчании. Принимая во внимание его возраст и слабое состояние здоровья, а также то, что большая часть дела была не доказана, такое отношение с его стороны показалось мне проявлением благоразумия. Своим молчанием он спасал свою воинскую честь, которую заслужил своими значительными заслугами в прошлом. Упомянутые факты, представленные свидетельства, обвинительная речь и прения представили его дело как драму старого человека, которого безжалостные годы лишили сил руководить людьми и событиями. Пребывавший в иллюзии, что служит общественному благу, видимыми стойкостью и хитростью маршал легко стал жертвой интриг предателей и злоумышленников. Суд вынес смертный приговор и одновременно выразил пожелание, чтобы приговор не был приведен в исполнение. Я тем временем решил в любом случае подписать помилование. С другой стороны, я предпринял все возможные меры, чтобы избавить маршала от оскорблений, которые он рисковал на себя навлечь. Как только 15 августа решение было вынесено, он был самолетом переправлен в Портале. Позднее он прибыл на остров Йо. Я намеревался сделать так, что после пребывания двух лет в тюремной камере он закончит свою жизнь у себя на родине, уединившись неподалеку от Антибов. В свою очередь перед судьями предстал Пьер Лаваль. Сразу после капитуляции Рейха немецкий самолет доставил его в Испанию, где он рассчитывал найти убежище. Но генерал Франко арестовал его и переправил воздушным рейсом на территорию Германии. Может быть, беглец надеялся на помощь со стороны Соединенных Штатов? Тщетно! Американская армия передала его французским властям. В октябре дело главы правительства Виши рассматривалось в Верховном суде. Лаваль попытался сначала представить свою деятельность не как умышленное сотрудничество с Рейхом, но как маневр государственного деятеля, смирившегося с самым худшим и старающегося уменьшить размеры ущерба. Поскольку судьями были недавние или нынешние парламентарии, обвиняемый мог догадаться, что прения превратятся в политическую дискуссию, возникнут споры между знатоками своего дела по поводу различных теорий, что приведет к тому, что для него непременно будут найдены смягчающие обстоятельства. Однако эта тактика не годилась, чтобы воспользоваться ей перед трибуналом. Догадавшись об этом, Лаваль решил рискнуть и перед судьями вел себя вызывающе, что привело к тому, что с их стороны имел место ряд неподобающих высказываний. Тут же воспользовавшись в качестве предлога этим недостойным поведением, он отказался отныне являться в суд. Еще он пытался сделать что-нибудь, доказывающее, что в его процессе что-то не так и органам правосудия придется или начать новое рассмотрение, или же смягчить смертный приговор, который казался обвиняемому неизбежным и который был в конечном итоге вынесен. Не было ни пересмотра приговора, ни помилования. В последней попытке избежать казни приговоренный выпил яд. Но его поставили на ноги. Выхода из положения не было. Пьер Лаваль приободрился, твердым шагом прошел к столбу и храбро умер.

Несколькими днями раньше Жозеф Дарнан выслушал такой же приговор и, не дрогнув, принял смерть. Его процесс был коротким. Обвиняемый был признан виновным в достаточно многих преступлениях, совершенных режимом Виши во имя поддержания порядка. Бывший «генеральный секретарь» ссылался в свою защиту только на то, что находился под началом маршала. То, что составляло доктрину национал-социализма, несомненно, было присуще идеологии Дарнана, основывающейся на том, что окружающие от природы низки и подлы. Но, прежде всего, для этого решительного и властного человека коллаборационизм казался увлекательным приключением, которое само по себе оправдывало все дерзкие поступки, все средства были хороши. Он в этом обогнал других, в плохом смысле слова. Это доказывают подвиги, совершенные им в начале войны во главе т. н. франкских групп. А также то, что он, уже в форме немецкого офицера, обагренной кровью бойцов Сопротивления, передавал через меня просьбу вновь присоединиться к «Свободной Франции». Ничто не говорит о преступности режима, который заставил отвернуться от Родины людей, призванных служить ей, больше, чем поведение этого великого человека, сбившегося с пути. Приговор режиму Виши в лице его руководителей заставило Францию отвернуться от политики национального отречения. Опять нужно было, чтобы народ сознательно принял другой взгляд на вещи. За годы гнета именно вера во Францию, надежда на нее постепенно вели французов к Сопротивлению и освобождению. Снова работали те же силы для того, чтобы помешать разрушению и начать восстановление страны. Сегодня ничто другое не годится, когда речь идет о том, чтобы идти к могуществу и величию. Если бы в это настроение пришли массы, это, несомненно, повлияло бы на будущее Национальное собрание. Потому до самого дня выборов я делал все возможное, чтобы в стране возникли некое рвение действовать и вера в свою великую судьбу.