ЧТО ЭТО БЫЛО: САМОУБИЙСТВО ИЛИ ДЕЙСТВИЯ ПО ПЛАНУ?

ЧТО ЭТО БЫЛО: САМОУБИЙСТВО ИЛИ ДЕЙСТВИЯ ПО ПЛАНУ?

Споры на тему: что же произошло с Черноморским флотом 10–12 сентября 1854 г. до сих пор не утихают в среде военных историков. Наверное, это одна из самых горячих тем мировой военной истории и уверенно претендует на то, чтобы много лет продолжать ей оставаться. Это будет всегда, а потому не считаю, что моя точка зрения будет единственно верной. Поэтому лишь высказываю свое мнение. Провоцирую дискуссию, так сказать.

Трудно говорить о жертвенности вообще. Лучше всего определять ее эффективность, соотношением количеством пролитой крови своих войск с количеством сохраненной крови своих же войск. Примерно также обстоит дело, когда речь идет об уничтожении материальных ресурсов.

Оборона Севастополя во время Крымской войны одна из славных, но в то же время одна из темных страниц нашей военной истории. И дело было даже не в том, что город рано или поздно пришлось сдать союзникам. Пожалуй, это случилось бы все равно, при наличии проблем, которыми «болела» русская армия: управление, воспитание, образование, тактика, вооружение, снабжение и т.д. Эти же диагнозы можно смело ставить флотам Российской империи: и «придворному» Балтийскому, и боевому Черноморскому.

Венцом трагедии стало затопление. Не сразу, частями, но в течение периода обороны большинство его кораблей превратились в стационарное подводное заграждение. Но ведь не для этого они строились, не для этого казна выделяла немалые деньги на их создание, вооружение и обучение экипажей?

Трагедия началась после Синопа, когда официально признанной «владычице морей» Британии была дана публичная пощечина. Турецкий флот, ею вооружаемый и «консультируемый» разбит наголову. В этой беде есть доля вины союзников, и они ее ощущают.

Казалось перед «синопской бойней» им не о чем было беспокоиться: их корабли в проливах, постоянный осенний шторм 3–4 балла. Потому, когда Осман-паша возопил о помощи, ему посоветовали не сильно волноваться, а уделить больше внимания собственному гарему, нежели русскому флоту. Турок успокаивают: не волнуйтесь, у русских кораблей не так много, половина из них «древние», половина побита штормом. А тут система береговых батарей, внутренний рейд. И вот, как снег на голову, на внутренний рейд Синопа входит «древняя» русская эскадра, сжигая все, или почти все. Конечно, для Турции это не катастрофа, но отныне самостоятельно вести военно-морские операции в Черном море она уже не могла.{496}

Реакция союзников бешеная и ожидаемая: престижу Британии и Франции нанесен страшный удар. Традиционные межгосударственные распри стерты или ушли на второй план, уступив место оскорбленному самолюбию. Наполеон III в письме Николаю I возмущен: «Турецкая эскадра уничтожена. Несмотря на уверения, что наступательные действия со стороны России допущены не будут, несмотря на близость нашего флота, удар нанесен одновременно и нашей политике, и нашей военной чести…».{497}

То, что англичане и французы потребуют сатисфакции, никто на Черноморском флоте не сомневался. Потому, как вспоминал участник сражения при Синопе князь Барятинский (брат Кавказского героя), появление после Синопа у входа в Севастопольскую бухту английского корабля “Retributin” все восприняли, как требование «…возмездия за погром, причиненный нами, состоявшему под их опекой Турецкому флоту».{498}

Не удержусь от пары слов «хулителям военной славы России», коих в последнее время развелось не меньше, что ура-патриотов и уже трудно понять, кто из них менее для Отечества вреден. Так вот, в Синопе, русский флот не просто расстреливал «несчастных» турок, а вел бой, сообразуясь, как с общей ситуацией в данное время в данном месте, так и с общим положением на Черном море, и своими стратегическими задачами. То есть делал то, для чего создавался и к чему был предназначен и обучен. Кстати, даже будущий адмирал Сеймур (в 1853 г. корабельный гардемарин, потом мичман), как настоящий военный моряк, признает, что, не смотря на волну жесткой критики действиям эскадры Нахимова, страны находились в состоянии войны и русские имели полное право на такие действия.{499}

Единственная «сладкая пилюля» от синопской «болячки» — прорыв «Таифа» под командованием кептена Слейда. В отличие от русских, англичане умели делать выводы. Русские не придали значения, каким с точки зрения военно-морской истории, тревожным эпизодом Синопской битвы был прорыв в Босфор одиночного англо-турецкого парового фрегата, ускользнувшего от нашего парусного флота. Неспособность уничтожить или захватить «Таиф» казалась досадной и мелкой случайностью. Она на первый взгляд мало изменила соотношение сил на море. Но она же стала предвестницей грандиозного появления в Черном море морской силы западных держав — англо-французского парового флота.{500}

Теперь для союзников дело чести утопить весь Черноморский флот вместе с его адмиралами, в первую очередь Нахимовым. Первоначальное решение: войдем на внутренний рейд Севастополя и сожжем все, зря, что ли, вся страна бьется в истерике: «Всюду, куда могут достать наши пушки, наши союзники должны быть уважаемы!».{501} Тут мы наблюдаем две стратегические ошибки, допущенные Николаем I, который, имея на руках выдающуюся победу (о ее моральной стороне думать не будем, в конце концов, о войне пишем), лишил Черноморский флот возможности вести активные действия.

Во-первых, император переоценил морские силы союзников и недооценил возможности собственного флота, отдав без боя англичанам и французам господство на море. Хотя дешево доставшаяся нам Синопская победа не определила ни ход, ни исход Крымской войны, но как только в ответ на нее союзники вошли в Черное море, Россия утратила инициативу, и общее превосходство на театре перешло к противнику. Атакующий оказался в обороне.{502}

Во-вторых, одновременно, переоценил силы сухопутной обороны Крыма, позволив союзникам высадиться на полуострове.{503}

Если кто и был раздражен более других, так это Меншиков. Ведь по его предложению еще задолго до нынешних событий адмирал Лазарев подготовил план активной обороны Черноморского побережья, а в 1835 г. разработал даже план морской стратегической десантной операции на побережье Босфора.{504} Теперь же все самое сокровенное, блестяще им задуманное, обращено в прах. Но и это не все. Союзный неприятельский флот стоит у порога и грозит прорывом в Севастопольскую бухту.

Нужно сказать, что система батарей Севастополя изначально предназначалась именно для предотвращения такого прорыва. Но уже к середине XIX в. возможность удержать неприятельский флот, даже ценой «зашитых» в камень батарей была сомнительной.

Об этом позднее говорил адмирал Шестаков, который в январе 1853 г. обсуждал возможность прорыва в Севастопольскую бухту неприятельского флота с Великим князем Константином Николаевичем, возглавлявшим в то время Морское министерство: «…Особенно долго говорили о способах преградить неприятелю путь в Севастопольскую бухту. Великий князь терпеливо выслушал мое мнение, внимательно смотрел на пояснения, которые я делал карандашом на листе бумаги и, видимо, обрадовался, что мои взгляды совпали с предложениями Корнилова, от которого он имел уже заключение по тому же предмету. И Корнилов и я считали прорыв на Севастопольский рейд с кораблями-пароходами возможным…».

Обер-офицер Балаклавского греческого пехотного батальона 1853 г. Современная реконструкция А. Саковича. 

В морской практике первой половины XIX в. прорыв флота на внутренний рейд стал обычным, и примеров этому было немало: прорыв английской эскадры в 1801 г. на рейд Копенгагена, прорыв англо-австрийско-турецкого флота в 1840 г. в Сен-Жан д’Акре и, наконец, прорыв эскадры П.С. Нахимова в 1853 г. на рейд Синопа.

Через 10 лет американскому адмиралу Фаррагуту[11] удалось взять сильную береговую крепость конфедератов Нью-Орлеан, не смотря на сильный огонь береговых батарей, правда, причинивший ему минимальные потери.{505} В своем рапорте адмирал доносил: «Всегда возможно форсировать проход, защищаемый фортами; мы это уже делали и повторим всякий раз, когда будет нужно».{506} Вскоре Фаррагут повторил прорыв у Виксбурга, кстати, за долгую и упорную оборону прозванного «Американским Севастополем».

Отдадим должное Корнилову: адмирал предвидел, что атака на Севастополь может иметь успех только при совместных действиях сухопутных и сил и ворвавшегося на внутренний рейд флота. Чтобы не допустить этого, еще с конца 1853 — начала 1854 гг. им были приняты категорические меры в соответствии с переводом крепости на военное положение.{507}

Но разве прорыв на внутренний рейд это все? Разве присутствие блокирующей неприятельской эскадры у входа в бухту это повод для того, чтобы спустить военно-морской и поднять белый флаг над кораблями? Конечно, нет. От этой болезни было несколько средств. Первое профилактическое, но достаточно эффективное. Это морские мины. Они уже доказали свою эффективность на Балтике, но в Крым, чего так боялись союзники, к началу событий не успели.

Заграждение путем затопления дело, конечно, грустное, почти радикальное, но тоже не самое плохое. Тем более, сам великий Лазарев еще в 1833 г. в письме на имя начальника Главного морского штаба князя Меншикова подобное развитие событий предвидел и, предупреждая о его возможности, давал рекомендации по предупреждению. Кстати, заграждение входа в бухту путем использования своих кораблей было не новшеством: еще в 413 г. д.н.э. флот Сиракуз оборонялся так против флота Афин. Разница лишь в том, что корабли не топили (глубины не позволяли), а поставили в линию, сковав цепями.{508}

Таким образом, Меншиков не «изобретал велосипед», а лишь развивал теорию защиты внутреннего рейда Севастопольской крепости, разработанную адмиралом Лазаревым за двадцать лет до описываемых событий, и потому огульно причислять его в компании с Николаем I к основным виновникам гибели Черноморского флота глупо.

Причины случившегося, не на поверхности, они — глубже.{509} В том числе и в традиционном для русского флота неумении координировать свои совместные действия с армией, в результате чего сопротивление противнику было разрозненным: как в Севастополе, так и в 1904–1905 гг. в Порт-Артуре.{510}

И еще одна причина, приведшая, может и косвенно, к трагедии Севастополя 1854–1855 гг. О ней можно не говорить, все равно не все согласятся. Но ее резкость не повод для замалчивания. Автор мысли русский военный теоретик преподаватель Морской академии Н.Л. Кладо обвинил в грядущей катастрофе покойного адмирала Лазарева: «Если в Черноморском флоте дело обстояло немного лучше благодаря Лазареву, то и там все же не удосужились создать паровой флот. Значит, и Лазарев не сумел настоять на этом, значит, личный состав мало не понимал всего значения совершившегося поворота, значит, его это мало беспокоило…».{511}

Давайте не будем сразу принимать возмущенный вид и присоединяться к обвинениям известного ученого. За спиной Кладо стояли, как минимум, два события, убедительнейшее доказавшие всю его правоту: Цусима и Порт-Артур. И там, и там слишком уж явно виднелись призраки Черного моря и Севастополя.

После трагедии Порт-Артура в начале XX в. в российской военной теории бытовало, неоднократно появляясь на страницах военных журналов и в военно-теоретической литературе, мнение, что «…в Севастополе в 1854 г., и в Порт-Артуре в 1904 г. мы сами погубили свой флот только потому, что не знали или забыли насколько “приморская крепость создается для флота, а не флот для приморских крепостей”? … мы сами погубили свой флот не в Севастополе и в Порт-Артуре, а как бы намеренно вели его к гибели до начала Крымской войны, упорствуя в недоверии к паровым судам и до начала русско-японской войны со всевозможных точек зрения, кроме боевой. Флот, хорошо подготовленный и хорошо командуемый, хотя бы и слаб численно, никогда бы не дал себя запереть в приморской крепости, как не дал бы себя и застигнуть врасплох минной атакой противника в первый момент войны».{512}

В попытке принять или не принять затопление кораблей у нас два пути. Первый — самый простой, хотя бы потому, что обкатан десятилетиями. Мы берем за истину точку зрения советской военной истории и успокаиваемся. Действительно, а почему нет? Флот старый, никуда не годный, вот им и пожертвовали, чтобы спасти Севастополь.{513} И все вроде бы так: подвиг совершается, самопожертвование происходит, союзники не берут город, война затягивается, углубляется в землю, морской театр становится вторичным. Отныне затопление кораблей Черноморского флота в Севастопольской бухте признавалось отечественными исследователями как крупный стратегический успех.{514}

С другой стороны, современные военные историки предлагают свою точку зрения, по которой «…затопление части кораблей Черноморского флота и отвод вглубь бухты оставшихся, а затем их самоуничтожение свидетельствует о стратегических просчетах русского командования».{515}

В просчетах стратегии, а точнее в ее отсутствии, сомневаться трудно и мы это уже признали. Само то, что союзники могли высадиться в России, безнаказанно базироваться в нескольких бухтах Крымского полуострова, подвозить резервы, снаряжение, обстреливать русские города и порты вдоль всего побережья Черного моря, действуя не только малыми группами, но даже одиночными кораблями, означает, что они господствуют на всей его акватории.{516}

Обе точки зрения совершенно не противоречат, а лишь последовательно дополняют друг друга: если бы не просчеты в стратегии начала кампании, подготовки к ней, нужды в заграждении бухты или, по крайней мере, нужды прибегать к столь экстраординарным средствам не требовалось. Но если враг у входа в бухту и начинает подступать к крепости — нужно принимать решение, каким бы тяжелым оно не было.

Долгое время активность споров то взлетала в зенит, то сама по себе затихала. Первый всплеск пришелся на начало XX в., когда в свет вышли несколько военноисторических трудов, посвященных Крымской войне: «История крепостной войны. Севастополь. Бельфор» A. H. Маслова (1900 г.),{517} «История Крымской войны и обороны Севастополя» Н.Ф. Дубровина (1900 г.),{518} «Оборона побережья с древнейших времен и до наших дней» В.В. Мошнина (1901 г.).{519} Пик пришелся на похожие на Севастополь события, связанные с обороной и потерей Порт-Артура во время войны с Японией.

Но это только запас гремучей смеси. В роли взрывателя случилось выступить статье А. Зайончковского «Потопление судов в Севастопольском рейде в 1854 году», опубликованной в журнале «Русский инвалид» (1900 г.).{520} Добавил масла в огонь известный российский военный исследователь Д. Лихачев в аналитической статье «Очерк действий Черноморского флота в 1853–1854 годах» (1902 г.).{521}

Лихачев предложил, прежде чем делать выводы о необходимости затопления кораблей Черноморского флота, ответить на несколько вопросов. В том числе:

- «…как действовал наш флот с самого начала кампании, когда численный перевес неприятельского флота был еще не так велик, а иногда бывал и на нашей стороне;

- в каком состоянии была оборона севастопольского рейда со стороны моря, какое о ней представление имели наши противники, и было ли основание опасаться форсирования входа на рейд, оправдывалось ли действительной необходимостью постоянное заграждение входа на рейд;

- что дала эта крайняя мера (затопление судов) обороне и как она отразилась на последующих действиях союзников;

- какое место занимает факт затопления судов в ряду других факторов, повлиявших, так иди иначе, на ход кампании;

- как влияли стратегические условия театра военных действий на характер операций нашего флота».{522}

Через несколько десятков лет, в свете событий, случившихся в Крыму в 1941–1942 гг., к проблеме вернулся советский адмирал И.С. Исаков в своей работе «Приморские крепости».{523} Правда его интересные выводы, что любая приморская крепость может быть взята только атакой с суши, советской военной историей были признаны чуть ли не преступными.

Итак, до настоящего времени мы имеем два взгляда на оценку стратегического и тактического значения заграждения Севастопольской бухты путем затопления кораблей Черноморского флота.

1. Точка зрения категорическая и без вариантов: полная нецелесообразность затопления (иногда говорят о преступном характере, масонском следе, предательстве Меншикова и проч.).

2. Точка зрения умеренная с вариантами: совершенно оправданный ход, позволивший спасти Севастополь от немедленного занятия его союзниками.

Апологетом признания затопления кораблей неоправданным, едва ли не граничащим с преступлением решением (идет от Корнилова), стал полковник Мошнин. Причем в гневных эпитетах себя не ограничивая: «История не знает другого подобного примера безумного, бессмысленного уничтожения своих собственных средств.

Английская Морская бригада доставляет орудия на батареи под Севастополем. Английский рисунок сер. XIX в.

Подобное уничтожение собственного флота, равносильно, по нашему мнению, следующему: возьмем кавалерийскую часть, вооруженную одними саблями, предположим, что эта часть должна встретиться с кавалерией противника, вооруженной пиками. Эти неравные условия борьбы вдруг сделались бы причиной того, что конница, вооруженная саблями, признавая себя слабой и бессильной, решилась бы заколоть всех лошадей, не сделав бы даже попытки к борьбе; или предположим, что сторона, имеющая гладкие орудия, не сделав ни одного выстрела, решилась бы заклепать свои орудия только потому, что противник имеет нарезные пушки. Совершенно аналогично поступил и наш Черноморский флот: только потому, что противник имел паровые суда, он решился свой парусный флот уничтожить. Такому поступку нет оправдания. Фаррагут в американскую войну, с деревянными судами шел против броненосцев и побеждал, между тем ему следовало бы, исходя из вышеизложенного поступка наших моряков, уничтожить свои деревянные суда».{524}

Сравнение, конечно, не самое корректное. В конце концов, Фаррагут атаковал, а значит, владел инициативой. Но главное обвинение нам понятно: флот отказался от борьбы с союзным флотом, предпочтя пассивную оборону крепости — активной побережья.

Естественно, что оппоненты (их большинство) высказали свое, диаметрально противоположное мнение. Дубровин: «Идею затопления кораблей можно назвать гениальной, а приведение ее в исполнение — одним из крупных подвигов в жизни Севастополя. Жертвуя несколькими старыми судами, мы преградили неприятелю всякую возможность ворваться на рейд и вместе с тем усиливали Севастополь более чем 10000 человек матросов испытанной храбрости».{525}

Сдержанно оправдывающий Меншикова Зайончковский, осаживает Мошнина, указывая на зависимость характера действия флота от ряда неблагоприятных условий. В том числе:

- численное и, главное, качественное превосходство неприятельского флота (на это указывает и Герен{526});

- превосходство союзного флота в паровых кораблях;

- риск гибели флота делал Севастополь беззащитным не только с суши, но и с моря.

Зайончковский считает, что нравственные силы моряков и неисчерпаемые запасы флота стали ядром обороны города. Как видите, эмоциональность вкупе с материальностью и звучит по-другому — аргументировано. И, пожалуй, генерал прав. Прежде всего, после 8 сентября никто из русских военачальников толком не знал что происходит.

А теперь о морском сражении. Возможно, что при всем желании Корнилова его дать, случиться этому уже было невозможно. И дело даже не в ситуации. Просто время больших кораблей с этажами артиллерийских палуб, заставленных десятками артиллерийских орудий, уже прошло.

Что ж, в борьбе парусов и пара, паруса проиграли. После Синопа все это становилось историей. Как пишет один из современных российских историков: «Гибель красы и гордости Черноморского флота, его прекрасных парусников, достигших во время Крымской войны наивысшего совершенства, совпала с закатом эры парусного судостроения. На смену парусам и дереву шли пар и броня…».{527}

Он не первооткрыватель. Тот же Зайончковский с душевной болью констатирует, что осенью 1854 г. «…Парусный Черноморский флот со славой пропел свою лебединую песню».{528}

Вице-адмирал П.С. Нахимов. Современный рисунок. 

Нет сомнения, Меншиков не испытывал душевных метаний, которые изгрызли души и сердца адмиралов, офицеров и матросов флота. Для него все эти корабли, некогда гордо проходившие перед Севастополем символизируя десятилетия русского владычества на Черном море, были просто устаревшим материалом, который пока еще можно было использовать единственным наилучшим способом — затопив на входе в Севастопольскую бухту, преграждая путь прорыва неприятельскому флоту. В чем-то Меншиков прав. Выбрав самые непригодные из них,{529} он лишь пытался исправить ошибку совершенную задолго до него, когда флот создавали для войны с Турцией, но никак не с передовыми индустриальными державами Европы. В 1871 г. «Морской сборник» писал: «В 1854 русские имели …флот самых больших и вооруженных из всех известных в то время судов — судов, созданных нарочно для того случая, который им представился. Действительная причина их существования была война с Турцией и, однако же, когда наступило время, они все без исключения принуждены были покинуть то море, для командования на котором они были построены, и лучшее употребление, которое могло быть из них сделано, это загородить рейд Севастополя своими днищами».{530}

Свой план едва ли не силой заставил исполнить моряков князь Меншиков. И руководствовался он отнюдь не желанием «согнать» на берег не любивших его матросов и офицеров. Вопреки распространенному мнению о его «придворно-полководческих» способностях, сейчас все происходившее не располагало к интригам. Слишком высоки были ставки. В основу своего решения князь положил стратегическую и тактическую необходимость, проистекавшую из вышеизложенных причин. Главные его оппоненты, неприятели, в лице французского инженера Герена говорят, что после проигранной Альмы, Меншиков сохранил волю, упорство и действовал талантливо.{531} Решение главнокомандующего о заграждении входа в Севастопольскую бухту — не преступление, вызванное, как часто любят говорить любители «политических выкрутасов», масонскими кознями и не антигосударственный поступок. Это необходимость, вызванная конкретной обстановкой. Закрыв фарватер, моряки могли больше не думать о борьбе с неприятельским флотом, передав полномочия береговым артиллерийским батареям и без опасения отправлять личный состав на сухопутный фронт.

Самое невероятное во всей этой военно-исторической полемике, что мнение «царских сатрапов» (Лихачев, к примеру) в итоге совпадает с точкой зрения советских историков (Тарле, тот же).

Еще в начале XX в. профессор Военно-морской академии Б.Б. Жерве говорил, что «владение морем является первейшей и важнейшей стратегической целью борьбы на море».

По его теории достигалось это двумя путями: уничтожением неприятельского флота в морском генеральном сражении или путем блокирования в военно-морских базах.{532}

Если мы соглашаемся с Жерве (а не соглашаться с аксиомой, признаюсь, трудно), то признаем, что союзники выиграли военно-морскую кампанию Крымской войны и владели стратегической инициативой на море, ни разу не упустив ее.

Что ж, пожалуй, не навязывая читателю свою точку зрения, я тоже присоединюсь к тем, кто считает, что действия русского военного командования в Крыму были, может не единственно, но на тот момент времени правильными. Хотя к их исполнению есть вопросы. Мотивирую вышесказанное следующим:

1. Черноморский флот, уступавший числено и качественно союзному, имел больше шансов погибнуть, нежели победить в случае морского сражения. При этом смерть его непременно началась бы уже при выходе из бухты и, вероятно, в порядке очереди. На мой «сухопутный» взгляд, акция против союзного флота: выход из бухты, формирование боевого порядка, атака, бой требовали ювелирной точности и в высшей степени отработанной слаженности действий не только отдельных кораблей, но целых отрядов, в идеальной согласованности с береговыми батареями. Смогли бы сделать это русские? Не знаю. Знаю лишь то, что маневры флота осенью 1852 г. под флагом исполняющего должность главного командира Черноморского флота и портов М.Б. Берха прошли неудачно, продемонстрировав при хорошей подготовке отдельных кораблей слабую их сплаванность.

Оппоненты, конечно, сразу начнут возражать, приводя разгром турок при Синопе, как «сильнейший» аргумент. Но мы не в Синопе и на прицеле русские корабли не у турецких морских артиллеристов, а значительно лучше подготовленных англичан и французов. Даже больше все-таки лучше вторые, ибо английские исследователи признают, что с началом Крымской войны Королевский флот столкнулся с кадровой проблемой.{533}

Если корабли сумели наскрести, то с командами начались проблемы, ибо понятие мобилизация ему было неведомо. Для укомплектования корабельных экипажей брали всех, кого попало. Вербовщики скребли по портовым кабакам, подбирая тех, от кого открещивались капитаны самых вонючих китобоев. Другую категорию заманивали перспективой быстро выслужиться в офицеры. Таких брали как корабельных гардемаринов. Отсюда и просто гигантское количество малолетних, часто почти детей, на борту военных кораблей.

Да и присутствующие рядом с ними турки, могут тоже во имя Аллаха неплохо «влепить», чувствуя поддержку «благодарной» Европы, пусть даже по оценке современников турецкий флот еще с первой четверти XIX в. (особенно после Наварина и Синопа) находился в состоянии постепенной деградации.{534}

2. В случае выхода из Севастопольской бухты корабли Черноморского флота теряли возможность туда вернуться, и таким образом из участия в обороне выбывали несколько тысяч моряков. Без них Севастополь, как показали дальнейшие события, не имел ни малейшего шанса удержаться и пал бы в течение нескольких недель или, в лучшем случае, месяцев.

3. Даже если бы Черноморский флот и нанес значительные потери союзному флоту, это не затруднило бы взятие слабо укрепленного города. Давайте не будем забывать, что армия еще только приходит в чувство после неудачного сражения на Альме.

4. Затопление нескольких старых судов и привлечение моряков на устройство батарей — ситуационное действие. Оно произведено тогда, когда любое действие было лучше, чем пассивное выжидание. Некоторые из моряков не видели в нем нечто «душераздирающее». Тот же Ильинский вполне спокойно к этому отнесся: «Хотя прорыв неприятельского флота вполне не мыслим по чрезмерной силе наших приморских батарей, но если находить, что бон слишком слаб, то можно на фарватере затопить во множестве стоящие негодные суда».{535}

5. Затопив несколько старых кораблей, русские не закупоривали свой флот. Он хоть и ограниченно, но сохранял возможность действовать, в том числе и за пределами Севастопольской бухты. Так, например 29 сентября 1854 г. за линию заграждения с целью захвата брошенного турецкого корабля выходил пароход «Дунай», а 24 ноября пароходы «Владимир» и «Херсонес» атаковали блокирующие силы союзников.

Английский лагерь под Севастополем. 1854–1855 гг. Английский рисунок сер. XIX в.

Оппоненты могут сказать: да ведь противник все равно не пошел на город с севера. Ну и что? Зачем мы совершаем ошибку, пытаясь мыслить за неприятеля? Давайте лучше будем считать, что союзники не атаковали Северное укрепление, в том числе и по причине загражденной к тому времени Севастопольской бухты. Это значит, что ценой нескольких старых кораблей была спасена крепость Севастополь, а значит и честь России.

Хотя, признаюсь, еще один вариант действий был, и отдельные исследователи его допускают: наряду с укреплением обороны города с суши использовать несколько кораблей в виде плавучих батарей.{536} Суть его сводится к установке у входа в бухту в качестве плавучих батарей бортом к морю (лагом) нескольких тех самых старых линейных кораблей. Это, конечно, имело свои плюсы, хотя бы потому, что усиливало береговую артиллерию как минимум в три раза. Но с другой стороны:

- при постановке лагом, не было полной гарантии, что корабли, получив «смертельные» повреждения в бою, затонут в нужном месте, надежно перекрыв проход в бухту;

- при постановке кораблей лагом, перекрывались значительные сектора обстрела v береговых батарей находившихся в глубине Севастопольской бухты;

-гибель кораблей влекла за собой потери в их командах, возможно немалые. Матросы же, «товар», однозначно, «штучный», а потому целесообразно было их применить к использованию в качестве команд вновь возводимых и уже существующих батарей на суше, тем более что кроме флота у Севастопольской крепости защитников на тот момент не было.

- и самое главное, вариант хороший, но только в случае если есть, чего не было — надежная сухопутная линия обороны.

Затопив несколько старых кораблей, русские, как ни странно, ликвидировали имевшуюся разбалансированность состава Черноморского флота, о которой предупреждали и которую посильно пытались преодолеть адмиралы Грейг и Лазарев.{537} С этого времени бесполезные отныне и навсегда линейные корабли уходили «со сцены», при этом, как честные солдаты, выполнив последний долг перед Отечеством, отдав для защиты своей базы все, или почти все, что могли: вооружение, людей, припасы и даже часть материалов, из которых были построены.

Грейг, предложив Черноморскому флоту сделать ставку на фрегаты, как показала жизнь, вообще предвидел особенности будущей Крымской войны: «…Теперь не было необходимости в трехдечных кораблях, и в новых условиях 130-пушечный корабль становился анахронизмом. Прежде огромное количество орудий означало большие размеры корабля и его значительную уязвимость как цели, а пропорциональная размерениям большая осадка ограничивала использование только открытым морем, лишая его возможности действовать на мелководье или у берегов при их блокаде, что оказалось основным образом действий флота в Крымской войне».{538}

Ну и в дополнение еще один может быть не менее спорный, чем остальные, но все-таки, думаю, имеющий право на дискуссию, аргумент в пользу необходимости заграждения Севастопольской бухты путем затопления нескольких хоть и больших, но старых кораблей. Это люди. Нет сомнения, что именно вопрос наличия или отсутствия годных к бою людей определял проблему возможности крепости к сопротивлению.

Еще в январе 1854 г. Меншиков получает информацию, что даже крепостная артиллерия крепости не имеет должного числа людей. В поданной ему записке говорилось: «В Севастополе по малочисленности гарнизона невозможно назначить к орудиям того числа людей, которые необходимы для безостановочного действия из оных».{539}

И то и другое могли компенсировать исключительно моряки, которых можно было собрать из корабельных команд и береговых структур. Последние уже были задействованы в первую очередь в качестве артиллерийской прислуги. Все находившиеся в городе рабочие экипажи дали людей на укомплектование 7-го и 8-го бастионов, Николаевской и Павловской батарей. Да, можно было частично снять пропорциональное число людей с кораблей, но это отразилось бы на их боеготовности. По этому пути пошли союзники и получили проблемы во время бомбардировки 5(17) октября, о чем мы скоро будем говорить. Значит, лучшим решением проблемы было пополнение артиллерии сухопутного фронта исключительно за счет полных экипажей кораблей, которые на описываемый момент оказались единственным резервом в крепости. Что и было сделано.

На борту французского линейного корабля «Наполеон». Фотография сделана после Крымской войны. 

Но, отбросив сентиментальные мотивы, как бы это ни было трудно, давайте примем как должное, как одну, может быть не самую лучшую, но в тот момент ставшую эффективной, меру — заграждение входа в Севастопольскую бухту путем затопления нескольких единиц корабельного состава флота. Это была необходимость, вызванная конкретной обстановкой под стенами крепости, направленная в том числе и на спасение Черноморского флота. Сделав это, русские «…тем самым создали заграждение рейда, прикрываемое береговой и корабельной артиллерией. Это мероприятие усилило оборону Севастополя».{540}

Обо всем остальном, военном и моральном, мы уже говорили выше, и будем говорить далее.