ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ВО ВРЕМЯ СВОЕЙ ПОЕЗДКИ ПО ИРАКУ я использовал в качестве путеводителя книги Макнаба и Райана, а в последнем случае, в Крабиле, практически полностью положился на Макнаба. И, тем не менее, мне показалось, что отчет Райана, а не Макнаба был ближе к тому, что я увидел и узнал на месте. Хотя он, видимо, ошибся в том, что Филипс раскрыл патруль, но признает, что они так и не узнали точно, видел ли их мальчик-пастух. Адиль — тот самый мальчик — сказал мне, что ничего не видел. Это идет вразрез с историей Макнаба о том, как Филипс и Кобурн пытались преследовать его, но совершенно не противоречит неуверенности Райана. Откровение Райана, о том, что их укрытие было в двух километрах от точки высадки, а не в двадцати, как у Макнаба, подтверждалось собранными мною свидетельствами, и хотя данное Райаном описание перестрелки не вполне соответствует рассказанному мне Аббасом, мысль о том, что группа просто побросала свои бергены и скрылась, звучала правдоподобно. По крайней мере, это гораздо больше соответствовало тому, чему меня учили в SAS, чем заявленная Макнабом своего рода мини-атака Легкой Бригады против бронетранспортеров и превосходящих сил противника, с криками "Идем вперед!" и швырянием гранат. Изданная в 1995 году, спустя два года после произведения Макнаба, книга "Единственный вышедший" преподносит Райана, как "истинного героя истории Браво Два Ноль". Совершив один из самых захватывающих в военной истории маршей во имя спасения, за семь дней и восемь ночей пройдя 290 километров вражеской территории большей частью в одиночку, имея только две пачки галет и немного воды, он в ходе этого уничтожил две машины и большое количество солдат противника, а позже убил двух иракских часовых — одного ножом, а другого голыми руками. Оставляя Крабилу позади и возвращаясь к месту, где в ночь с 24 на 25 января 1991 года патруль разделился надвое, я закрыл книгу Макнаба и открыл Райана.

* * *

ОДНАКО, ВЕРНУВШИСЬ К ШОССЕ, я снова столкнулся с загадкой его узости в сравнении с рассказом Райана о том, что в месте, где они его пересекали, оно было шириной в несколько километров. В своей книге "Команда Шторма", в которой впервые была рассказана история Райана, сэр Питер де ла Бильер также утверждает, ссылаясь на него, что дорога в этом месте была шириной два-три километра, добавляя, "Крис предупредил всех, что нужно будет сделать хороший рывок, чтобы пересечь ее, избежав обнаружения проезжавшими на открытом месте". Сам Райан начинает свой "хороший рывок" чуть ли не в семи километрах от дороги — несколько излишняя предосторожность для изнуренного патруля, имеющего в составе двоих человек с травмами, пытающегося избежать угрозы обнаружения при пересечении дороги шириной не более пяти метров. Винс Филипс, которому доставляла мучение поврежденная нога, возможно, был настолько полон решимости не отстать от Райана, что оказался не в состоянии услышать команду Макнаба, когда тот остановился, чтобы попытаться воспользоваться радиомаяком TACBE.

* * *

ОТКОС К СЕВЕРУ ОТ ШОССЕ был весь в грядах, обрывах и каменистых осыпях, делающих передвижение ужасным, но примерно через километр или около того местность выравнивалась, превращаясь в самую обширную равнину, какую только можно вообразить. Полагаю, даже Арктика не могла выглядеть настолько безжалостно и неумолимо, как это плато. И все же здесь очевидно жили люди. Посреди пейзажа виднелись темные точки бедуинских шатров, выделяющиеся на серо-зеленых складках, а неподалеку на востоке даже виднелось что-то похожее на постоянные фермы. Где-то посреди этих лежащих передо мной диких мест исчез Винс Филипс, и никто больше не видел его живым. Я приехал в Ирак специально, чтобы узнать, где и как он умер, но на такой местности, знал я, определить точное место будет практически невозможно — для этого текст Райана был слишком неопределенным и неоднозначным. Я обещал семье Филипса, что сооружу в пустыне своего рода мемориал Винсу, но полагал, что окажусь лишь примерно в том месте.

За несколько дней до этого я спросил Аббаса, не слыхал ли он о каких-нибудь телах, найденных на плато в конце января 1991 года и, к моему изумлению, он сказал, что таких было два. От одного трупа, сказал он, осталось немногим больше, чем руки и голова — остальное съели волки. Второй обнаружил его родственник по имени Мохаммед, примерно в девяти километрах от его фермы. Из двух случаев меня больше заинтересовал тот, с отчлененной головой. Если тело Винса Филипса было обезображено волками, это могло бы объяснить, почему военные не позволили Джеффу Филипсу увидеть его, и почему жена Винса не захотела этого. Но когда обнаружилось, что на самом деле голову нашли намного позже января 1991, я отбросил эти мысли. Я прикинул вероятность того, что это был второй труп, но он был всего в девяти километрах от места дневки — казалось, слишком близко, чтобы быть Винсом. Райан сказал, что когда Винс исчез, они отошли от места, где укрывались 25 января, по крайней мере, на двадцать километров, а само место дневки находилось на расстоянии четырех с половиной часового перехода к северу от шоссе. Просто прикинув в уме, исходя из примерной скорости движения в шесть километров в час, получалось, что это место будет, по крайней мере, в сорока семи километрах к северу.

Так или иначе, я попросил Аббаса представить меня Мохаммеду, и в середине утра первого дня по возвращении в поле, отойдя от шоссе километра на четыре, я увидел движущуюся ко мне среди жаркого марева Тойоту-пикап. Я остановился, глядя на него, и когда он подъехал, увидел двоих: Аббаса, и высокого, довольно сурового вида бедуина в серой дишдаше и белом шемаге. Это, сказал мне Аббас, и был его родственник, Мохаммед, который нашел тело солдата здесь на плато в 1991 году. Мохаммед выглядел не очень здоровым со своим хриплым голосом заядлого курильщика, грудным кашлем и покрасневшими, воспаленными глазами. Столь же серьезный, исполненный манер, и подвижный, как и Аббас, он вырос здесь на плато, но, рассказал он, отец отправил его в расположенную в Аль-Хаглании школу, обучаться чтению и письму. Здесь у него были собственный шатер и стадо овец, но еще был дом в Аль-Хаглании, где он работал в нефтяной компании. Я спросил, правда ли, что он нашел мертвеца здесь на плато в январе 1991 года.

"Да, это сделал я", сказал он. "Это был иностранный солдат в камуфляжной куртке. Его звали Флипс".

В моей голове рявкнула сирена — все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Должно быть, я упоминал имя Винса при Аббасе, который рассказал об этом своему родственнику, подумал я. Как бы еще Мохаммед смог узнать, что мертвеца звали Филипсом? На мгновение я подумал о жетонах, которые всем солдатам полагалось носить при прохождении военной службы — на них указываются имя, звание, личный номер, вероисповедание, группа крови и дата рождения. Но они были на английском языке, который Мохаммед, похоже, не знал.

"Как Вы узнали его имя?" подозрительно спросил я.

"У него в кармане было две карточки", без колебаний ответил Мохаммед. "С его именем, написанным по-арабски и по-английски. По-арабски имя было "Флипс". Там было написано, что любой, кто поможет ему, гарантированно получит много денег. Но ему уже было слишком поздно помогать — он был уже мертв".

Это застигло меня врасплох — я совершенно забыл об этих "гарантийных карточках", которые были у всех членов групп SAS. Они мимоходом упоминались в одной из книг — то ли у Райана, то ли у Макнаба, я даже не мог вспомнить. И внезапно я оказался даже более взволнован, чем был, когда встретился с Адилем и Аббасом: то, что открыл мне Мохаммед, придавало делу совершенно другой вид. Только чрезвычайно тщательное изучение книг, могло раскрыть эти детали, про которые даже я забыл. Я задавался вопросом, действительно ли я вижу перед собой человека, который нашел Винса Филипса? Еще одну поразительную иголку в стоге сена?

* * *

РАЙАН В СВОЕЙ КНИГЕ ГОВОРИТ, ЧТО причина, по которой патруль разделился, так и не нашла удовлетворительного объяснения, и заявляет, что даже несмотря на то, что мог находиться всего в нескольких метрах от командира группы, не слышал самолетов, для связи с которыми с помощью радиомаяка TACBE остановился Макнаб. Он не понял, что остальная часть патруля осталась позади, пока не дошел до шоссе, спустя почти час после того, как в последний раз разговаривал с Макнабом. Он ждал появления пятерых отставших до 00.30, подразумевая, что оказался у дороги около полуночи — согласно Аббасу, как раз, когда первые иракские военные прибыли к месту перестрелки, находящемуся на расстоянии всего около десяти километров. После того, как ему не удалось связаться с Макнабом с помощью TACBE, он решил, что больше ждать не стоит, и оставшимся троим нужно двигаться через плато, спотыкаясь на россыпях камней и еще больше сбивая натертые ноги.

По словам Райана, к настоящему времени он, единственный из трех, был способен принимать какие-либо решения. Он заметил, что Филипс избавляется от боеприпасов, которые, как он полагал, еще могли понадобиться, и записал его в ненадежные. Стэн после приступа теплового истощения был все еще столь дезориентирован, что за ним нужно было присматривать как за ребенком, заставляя залечь всякий раз, когда они останавливались. Когда Райан попытался заставить Филипса принять участие в определении местоположения, сержант, рассказывал он, лишь молча кивал в ответ на все им сказанное. Идя рядом друг с другом, они продолжали двигаться в течение еще четырех с половиной часов, до 05.00, когда начали осматриваться в поисках места для дневки на этой голой равнине. Они были истощены физически и умственно, пройдя с момента, когда около 16.00 вчерашнего дня были обнаружены, по меньшей мере, семьдесят километров. Единственным укрытием, которое они смогли найти, был старый танковый капонир — овальная яма с шестифутовыми стенами, предназначенная для укрытия и маскировки танковой позиции — с глубокими колеями, спускающимися в нее. Капонир был открыт и не давал защиты от ужасного ветра, так что они залегли в колее полуметровой глубины. Здесь, улегшись цепочкой, головой к ногам друг друга, они в неподвижности провели большую часть дня 25 января.

Когда наступившим днем Макнаб с остальными нашел свой холмик где-то в пустыне на западе, условия стали невообразимо ужасными. Ранним утром пошел дождь, очень скоро превратившийся в дождь со снегом, а затем в снегопад. Хуже того, в то время как оставшиеся с Макнабом, отбросили предосторожности, и, сделав себе горячее питье, сбились в кучу, чтобы согреться и выжить, Райан и двое его товарищей, не могли сделать ничего, кроме как лежать неподвижно. Так случилось потому, говорил он, что при дневном свете стали видны вражеские позиции, находящиеся примерно в 600 метрах — какое-то здание или машина с кузовом в виде коробки с антеннами, и, по крайней мере, два человека.

Удивительно, но в это время для Стэна начал меняться баланс выживания — термобелье, которое едва не убило его обезвоживанием во время того безумного ночного марша, теперь поддерживало его в относительном тепле и, в отличие от остальных, у него с собой было что-то из пайка, что можно было съесть не разогревая. В то же время состояние Винса Филипса начало ухудшаться, он непрерывно жаловался на холод. В это самое время, утверждает Райан, Филипс признался, что видел, как мальчишка-пастух заметил его в укрытии. Райан, разумеется, изначально подозревал это, и втихомолку проклинал Винса, полагая, что, если бы патруль знал наверняка, что их раскрыли, они могли уйти из вади до того, как появился человек на бульдозере. Затем они могли совершить обратный бросок к точке высадки, откуда бы их благополучно эвакуировали (в то время Райан не знал, что вертолет не вернулся).

Здесь Райан четко указывает, что Филипс был непосредственным виновником затруднительного положения, в котором оказалась Браво Два Ноль, и вероятно будет существенно заметить, что последние членораздельные фразы, которые, как он сообщает, произнес Винс, звучали почти как признание вины.

К 16.00 холод пронизывал их до костей. Настолько, что, несмотря на находящихся всего в 600 метрах врагов, они вынуждены были сгрудиться, чтобы попытаться согреться. Когда стало темнеть, они отползли в капонир и попытались пробежаться, чтобы разогнать кровь. Только тогда Райан понял, каким плохим было их физическое состояние — руки настолько одеревенели, что не могли должным образом держать оружие. Филипс сказал, что больше не в состоянии нести свою M16. Он отдал ее Стэну, у которого не было никакого оружия, так что у Винса остался только его 9-миллиметровый Браунинг. К тому времени, когда окончательно стемнело, они были в пути.

Райан заявляет, что его воспоминания о нескольких последовавших часах туманны, потому что он страдал от переохлаждения. Что он действительно ясно помнит — когда они шли через снежную бурю, Филипс все больше и больше отставал от остальных двоих. Он начал просить их идти медленнее, говорит Райан, бормоча, что устал и хотел спать — типичные признаки развивающейся гипотермии. Чередуя ругань и подбадривание, Райан заставлял его двигаться, но потом Филипс стал утверждать, что у него почернели руки. Райан исследовал их, думая, что этого было обморожение, но обнаружил, что у Филипса на руках черные кожаные перчатки. Со временем поведение сержанта становилось все более и более странным, в какой-то момент он начал громко кричать, рискуя быть услышанным кем угодно в пределах нескольких сотен метров. Стэн приказал ему заткнуться.

Райан шел в голове, двигаясь по азимуту, определяемому идущим позади него Стэном, который указывал ему принять левее или правее. Тем не менее, они очень сильно петляли. Остановившись, чтобы сделать короткий привал, они внезапно поняли, что Филипса больше нет с ними. Они позвали его, выкрикивая его имя, и когда не получили никакого ответа, вернулись по своим следам, которые были легко заметны в местах, где лежал снег. Двадцать минут спустя, говорит Райан, он признал, что все это бесполезно. Винс Филипс исчез. Пошел ли он на восток, запад, или юг, или просто лег и соскользнул в сон или беспамятство, они ни за что не смогли бы найти его. Райан решил, что им нужно просто развернуться и продолжить свой путь без него — если бы в таких условиях они потратили еще больше времени на поиски, то скоро оба были бы мертвы. Так, "с тяжелым сердцем", пишет Райан, "мы развернулись и двинулись дальше, предоставив Винса самому себе".

Последние слова предполагают, что в то время Райан был, до некоторой степени, оптимистичен относительно шансов Филипса на выживание. Они со всей очевидностью исключают саму идею, что Филипс не был жив, когда Райан последний раз видел его. Эта неуверенность была отражена в информации, сообщенной семье Филипса в Великобритании, когда им сказали, что Винс потерялся в Заливе, а не пропал без вести, и признан умершим. Это подтверждается письмом, отправленным жене Винса командиром 22 полка SAS, в котором он говорит о предчувствии смерти Винса, которая подтвердилась лишь тогда, когда его тело было возвращено в Херефорд. Предчувствие командира ясно указывает, что не было никакого официального предположения о смерти Винса, и эта неуверенность могла исходить только от людей, которые в последний раз видели его живым — Райана или Стэна, или их обоих.

Однако, согласно Макнабу, когда он и Стэн столкнулись друг с другом в Багдадском пересыльном центре, Макнаб справлялся о Винсе, только чтобы услышать в ответ, "Винс мертв. Переохлаждение". Очевидно, что Стэн, со своей стороны, казалось, не испытывал никаких сомнений относительно судьбы Винса.

* * *

Я СПРОСИЛ МОХАММЕДА, НЕ МОГ БЫ ОН показать мне, место, где было найдено тело. "Да, конечно", ответил он. "Это недалеко отсюда". Мы уселись в пикап, Мохаммед развернулся и направился на восток. Пару раз он замедлял ход, но ни разу не менял своего курса, и пока он вел машину я обратил внимание, как его взгляд постоянно перескакивает с земли перед ним на горизонт и обратно — именно так, как это делали все бедуинские проводники и следопыты, с которыми мне приходилось встречаться в течение многих лет. Но в то время как в большинстве пустынь есть, по крайней мере, какие-то ориентиры — холмик, гребень, цепочка дюн — это место казалось однообразным, как океан. Внезапно он остановил машину, и мы вышли. "Вот тут", сказал он, указывая на место на земле, которое совершенно не отличалось от окружающей местности. "Это здесь я нашел его".

Это казалось настолько невероятным, что мне захотелось засмеяться. Конечно, я знал на собственном опыте, что некоторые бедуины были блестящими следопытами. Я знал бедуинов, которые могли на своих верблюдах проехать тысячи миль, ориентируясь по солнцу и звездам, и не отклониться от истинного направления больше, чем на два градуса. Я услышал об известных арабских проводниках, которые были совершенно слепыми, но могли с великолепной точностью ориентироваться, руководствуясь ощущением ветра на лице и чувствуя изменения структуры поверхности пустыни, для описания которых в арабском языке есть множество различных прилагательных. Я встречал бедуинов, которые не только могли сказать почти все о верблюде, увидев его след — кому он принадлежал, куда и когда шел — они помнили каждый след каждого верблюда, который видели когда-либо в своей жизни. Я знал, что в этом нет ничего мистического. Наблюдательность была качеством, высоко ценимым бедуинами — это то, что начинает изучаться естественным путем с детства и развивается за годы и годы постоянной практики. Я путешествовал с египетскими караванщиками, которые доставляли каменную соль из одного и того же оазиса в Судане три или четыре раза год с тех пор, как им было по десять лет. К сорока годам, они проезжали на верблюдах сотни тысяч миль по одним и тем же местам, и знали буквально каждый камень и каждый кустик в краю, который для постороннего выглядел бы столь же враждебно, как Марс. В то время как для нас это плато было дикой местностью, для таких людей, как Аббас и Мохаммед, оно было хорошо знакомо. Они выросли здесь, здесь жили бесчисленные поколения их предков, восходящие к тем аморитам, которые путешествовали по этому плато еще до того, как в Египте были построены пирамиды. Не было ни одного квадратного фута этой пустыни, на котором когда-либо не стоял бедуинский шатер — дом, где за столетия родились, прожили свои жизни и умерли десятки тысяч мужчин и женщин. То, что видел бедуин, глядя на эту пустыню, было не пустотой, а землей, покрытой воспоминаниями и населенной призраками прошлого.

Несмотря на то, что я знал все это, уверенность Мохаммеда меня поразила. Я осмотрел горизонт, задаваясь вопросом, как он мог быть настолько уверенным. Бедуинские фермы, виденные мною раньше, остались к югу от нас, а на востоке виднелось несколько глыб известняка. Кроме них здесь не было ничего — только бесконечная пустыня и небо.

"Как Вы можете быть настолько уверены, что это — то самое место?" спросил я. "Оно выглядит так же, как и все вокруг".

Он пожал плечами. "Я знаю это плато", сказал он.

Это было решающим доводом. Я знал что, когда бедуин говорит, что "знает место", он не имеет в виду, что, может быть, был тут раз-другой. То, что он подразумевает намного ближе к тому, что имеет в виду, говоря, что знает город, старый лондонский таксист, и даже больше. Это значит, что он знает каждый дюйм этого места — каждый камешек, норку или былинку — настолько хорошо, что способен найти дорогу даже непроглядной темной ночью. Я посмотрел на серьезное лицо Мохаммеда, и безотчетно понял, что он говорит правду: несмотря ни на что, я нашел в пустыне то самое место, где умер Винс Филипс. "Думаю, вам стоит рассказать все с самого начала", сказал я.