ЗАМЕЧАНИЯ О ДУХЕ АРМИИ И О ХАРАКТЕРЕ ЕЕ ОБРАЗОВАНИЯ

ЗАМЕЧАНИЯ О ДУХЕ АРМИИ И О ХАРАКТЕРЕ ЕЕ ОБРАЗОВАНИЯ

Чувство долга и исполнительность в служебных обязанностях, до последних мелочей, составляют отличительные черты прусской армии, от самых низших до самых высших степеней военной иерархии. С первого взгляда кажется, что эта исполнительность доходит до мелочного и ненужного педантизма; но стоит несколько ближе вглядеться в отправления воинского организма, и тогда обнаружится, что это педантизм не безжизненный, что он у пруссаков дела не душит.

В солдатах прусской армии нет живости, отличающей француза, не столько, может быть, личной находчивости, порыва, способности к увлечению; но внутреннего порядка и упорства, стойкости даже и в тяжелых положениях, пожалуй, будет больше.

Первое, что поражает в прусской армии, это единство воззрений офицеров на все вопросы, касающиеся воинской нравственности. Что вам скажет один насчет данного вопроса дисциплины или известной служебной обязанности, то повторят десятки офицеров чуть не в тех же самых словах. Едва ли можно подметить в прусской армии прискорбное явление, которое иногда встречается в других армиях, что офицер, добровольно оставаясь на службе, в то же время как будто тяготится ею. О различии взглядов вследствие различия национальностей нет и речи, несмотря на попытки католических проповедников произвести его[4]. Всякий офицер, из какой бы провинции он ни происходил, есть прежде всего офицер, для которого, пока он остается на службе, воинский долг стоит выше национальных или каких бы то ни было воззрений. В прусской армии не встречается также господ, которые полагают, что должны служить только на число получаемых талеров, предоставляя, конечно, себе право определять то количество работы, которое они могут дать за это число талеров. Всякий понимает очень хорошо, что есть вещи, которые не подлежат оценке на талеры, или если и подлежат, то в вербовочных, а не в национальных армиях.

В эпоху 1848 г. в прусской армии начали появляться офицеры и солдаты, которые, нося военный мундир, в то же время относились с презрением к военному сословию; но тогдашний начальник кабинета короля, генерал Мантейфель, вовремя подметил эту заразу и пресек ее в начале. С тех пор о подобных явлениях в прусской армии нет и помина. Если и бывают исключения, то они крайне редки, да и не существуют продолжительно, благодаря офицерским судам, которые вошли в нравы и способствуют поддержанию единства взглядов и убеждений в офицерских обществах.

Немало способствует этому и порядок производства в первый офицерский чин. Могущий претендовать на производство по образованию и по общественному положению своего семейства заявляет желание конкурировать на производство по поступлении в часть. Если по собранным справкам окажется, что он представляет достаточные ручательства на то, чтобы быть порядочным офицером, его помещают отдельно от солдат и дают возможность приготовиться к экзамену. По выдержании экзамена, офицеры решают вопрос: можно ли претендента принять в их общество? В случае утвердительного решения и если вакансии есть, его представляют к производству.

Прусский офицер, как я уже сказал, исполняет мелочную формалистику службы без малейшего отступления; но в то же время он не упускает из вида и существенных обязанностей: следовательно, обряд не убивает дела, по той простой причине, что этот обряд в Пруссии у себя дома, что он есть произведение прусского национального духа. Здесь разгадка того, на первый взгляд, странного явления, что в Пруссии педантизм никого не возмущает, что он не поглощает там всего человека до такой степени, что за обрядом совершенно забывается дело. Рассматриваемый с этой стороны, прусский формализм является не чем-то напускным, взятым извне, а просто формой проявления закона в национальном костюме, если можно так выразиться. Всякий пруссак в душе педант, но педант последовательный, педант относительно не только других, но и себя, не только в том, что ему приятно, но и в том, что его лично стесняет.

В Пруссии и кондуктор железной дороги педант — то же знание дела, та же исполнительность и те же угловатые отрывочные приемы; и интендантский чиновник педант, ибо он… не пользуется; и властный человек тоже педант, ибо, раз получив убеждение о вреде произвола, он не дает разгуляться и своему произволу в таких даже случаях, в каких француз, например, считал бы его совершенно естественным и даже необходимым.

Для примера приведу случай с генералом Б. Генерал Б. — человек весьма способный, особенно на моментальные вдохновения во время боя: качество громадное — найтись что делать, когда большинство теряет голову; но вместе с тем он человек впечатлительный, экспансивный, не отличающийся сдержанностью. Из Мериш-Трюбау он написал жене письмо такого содержания, что он-мол жизненный принцип и этой войны, как был и в шлезвиг-голштейнскую, что Мольтке человек гениальный, но непрактический и не имеет понятия о подробностях направления больших сил на театре войны; что у кронпринца прекрасный симпатичный характер — совсем не то, что у принца Фридриха-Карла, и прочее в том же роде. Австрийцы перехватили письмо и напечатали со своими комментариями. Ну, разумеется, скандал. Последствия этого скандала, случись он в другой армии, для генерала Б. понятны. Посмотрим, как отнеслись к нему в Пруссии. Генерал Мольтке решил, что письмо это — частное; частная корреспонденция — дело неприкосновенное, и что если австрийцы сделали нескромность, напечатав упомянутое письмо, то он не последует их примеру и не станет читать его. Тем и кончилось. Б. остался на своем посту до конца кампании и получил гогенцоллернскую звезду, которую прусский король дает чрезвычайно редко. В рассказанном случае генерал Мольтке поступил, как видите, тоже педантически: приняв известный принцип за истину, он не допустил от него даже такого отступления, которое большинство людей оправдало бы всеми возможными благовидными предлогами, начиная с дисциплинарного.

Еще пример:

Генерал Штейнмец имел прекрасную привычку пропускать мимо себя корпус на каждом переходе. Проходили мимо него, кто с цветком за гербом, кто в петлице, некоторые офицеры в пледах — на это внимания не обращалось; но заметит расстегнутый погон — сделает замечание, и довольно внушительное. Это педантизм не безжизненный: почему не позволить солдату или офицеру отступления от формы в том, что его веселит или происходит по необходимости? Но в то же время нельзя и не должно оставлять незамеченными таких отступлений, которые обнаруживают только небрежность. Другие в свободном отношении к формальной стороне дела пошли дальше. Так, в корпусах 1-й армии, вместо касок, ходили в фуражках, а каски носили на тесаке. Принц Фридрих-Карл есть представитель новой школы генералов прусской армии: он оказал ей громадные услуги в смысле освобождения от стеснительных, мелочей и распространения рациональных боевых взглядов.

Этот педантизм, который, после сказанного, я позволю себе назвать уже добросовестным отношением к закону, отлившемуся в форму, сообразную с национальными особенностями, отражается на всем: и на довольствии солдата, и на производстве офицера, и на отношениях всех степеней военной иерархии между собою.

Производство в прусской армии крайне туго; производства за отличие нет; в полковники попадают, средним счетом, через 32 года службы. А между тем все довольны своим положением, находя, что иначе и быть не может. Дело объясняется совершенно просто: в прусской армии из показанной 32-летней нормы исключений почти не бывает. Для достижения этого уравнивают переводами из одной части в другую число чинов, вакансии которых слишком скоро почему-либо очистились. При этом соблюдается еще, что вакансия, очистившаяся за смертью, составляет в большей части случаев принадлежность полка, но очистившаяся вследствие какой-либо истории — непременно замещается переводом, по распоряжению кабинета короля. Последняя мера заслуживает особенного внимания и потому, что составляет как бы наказание тому обществу офицеров, которое не имело над своим членом настолько нравственного авторитета, чтобы не допустить его до проступка, и потому еще, что делает невозможным поползновения на очистку вакансий путем интриги.

Привычка к соблюдению строгой справедливости, основанной на законе, не только в производстве, но даже в назначениях, укоренилась до такой степени, что даже и то возбуждает говор, если, например, кто-нибудь получит бригаду, не прокомандовав полком. Через роту же, батальон (или эскадрон) всякий должен пройти; даже офицеры генерального штаба не составляют исключения в этом отношении: они, попеременно, исполняют службу то в генеральном штабе, то, получив соответствующий чин, назначаются командовать ротой, батальоном, полком и частями, более крупными.

Отношения офицеров различных рангов между собою поражают тоном братства вне службы и глубоким сознанием подчиненности на службе. Штаб генерала Штейнмеца всегда обедал вместе с ним: в разговоре все чины штаба принимали одинаковое и совершенно свободное участие; но стоило кому-нибудь из присутствующих начальников обратиться со служебным приказанием к офицеру, который сидел рядом и за минуту перед тем иногда и спорил с этим начальником — собеседник исчезал и являлся подчиненный.

Черту, не менее заслуживающую внимания и свойственную, впрочем, не одним офицерам, но всем вообще пруссакам, составляет умеренность вкусов: она составляет весьма важное подспорье хорошему нравственному состоянию войска, ибо всякий доволен тем, что получает, а доволен потому, что получаемого достает на жизнь.

Манера обращения прусского офицера с не носящими военного мундира и с солдатами несимпатична, ибо запечатлена значительной долей высокомерия. С обыкновенными смертными прусский офицер говорит странно: какая-то отрывочная, командная речь из отдельных слов, произносимых скороговоркою и резким тоном. Нисколько не оправдывая этой черты, все же позволяю себе представить в извинение ее одно облегчающее обстоятельство: именно то, что члены всякого общества, отличающегося единством духа, неизбежно имеют свои резкие, иногда неприятные даже, особенности. Должно, впрочем, заметить, что и эта особенность составляет преимущественную принадлежность пехотных и кавалерийских офицеров, и притом прусского происхождения. У артиллеристов и инженеров, равно у офицеров не чисто прусского происхождения, сказанная резкость замечается в степени несравненно меньшей.

В сношениях с солдатом офицер резок, даже груб; случалось замечать иногда и ручную расправу, хотя весьма редко.

Другая характеристическая черта отношений к солдату — это нескончаемые поучения: на всякой перекличке читается длинная наставительная речь. Это опять национальный прием, которой в прусской армии дает прекрасные результаты, ибо знакомит с делом молодого солдата и никого не тяготит, потому что это свое, родное. Немец не может говорить не длинно, без всех возможных «потому что» и «если»; понятно, что он должен оставаться таким и в военной службе. В применении к нам это бы вышло пиленье; а там очень хорошо. Не хочу этим сказать, чтобы можно было обходиться без поучений и толкований у нас, но утверждаю только, что они должны выливаться у нас в более резкую и по возможности краткую форму, в роде суворовских поучений.