ИСТОКИ. НАЧАЛО РАТНОГО ПУТИ

ИСТОКИ. НАЧАЛО РАТНОГО ПУТИ

В 1935 г. для командно-начальствующего состава Красной Армии были введены персональные воинские звания. Среди десяти лиц высшего комсостава РККА, которым присвоено звание «командарм 2-го ранга» был и профессор Военной академии имени М.В. Фрунзе, бывший Главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики (1918–1919 гг.) Иоаким Иоакимович Вацетис.

Родился Иоаким Вацетис (до 1906 г. он носил имя Юкумс, сменив его на Иоакима перед поступлением в Академию Генерального штаба) в ноябре 1873 г. в семье батрака имения Нейгоф Гольдингенского уезда Курляндской губернии. Семья была многодетная: у Иоакима было четыре брата и три сестры. Когда он родился, отцу его было 37 лет. Один из братьев умер в семилетнем возрасте.

О годах детства и юности И.И. Вацетис вспоминал так: «С шести лет я начал борьбу за существование. К этому вынуждала бедность моих родителей, которые своим трудом не могли нас, семерых детей, прокормить. Благодаря этому я так рано столкнулся со множеством людей: бедных и богатых, ученых и неграмотных, хороших и скверных, окончательно испорченных.

Больше всего я завидовал тем, кто мог хорошо поесть, хорошо выспаться и хорошо одеваться. Вероятно, такого рода зависть проснулась во мне прежде всего потому, что я был лишен всех этих благ. Я видел, что дети богатых учились в городе, их возили туда на собственных лошадях, родители могли платить за ученье. Многие учились плохо, некоторые вовсе учиться не хотели, а их все-таки отдавали в гимназию, семинарию, принуждали учиться.

Я хотел учиться, я чувствовал, что способен усваивать преподаваемую премудрость, но мои родители не имели денег, и я был вынужден идти не этим путем, а путем житейским, ведущим прямехонько в батраки.

С самой ранней юности я сознавал всю несправедливость на земле и все обиды, которые терпели бедные люди.

Старшие братья тоже не хотели быть батраками и пошли учиться ремеслу. Я же работал и учился, мечтая стать сильным мира сего, чтобы помочь бедным людям лучше устроить свою жизнь.

Бедными и горемычными я считал батраков, с городской жизнью я совершенно не был знаком. Мне даже казалось, что простые люди в городах живут счастливо, что они богачи, дети учатся на равных с детьми богатых. Многие батраки — пожилые, семейные и неженатые парни — уходили в город, не желая быть батраками. Из города они приезжали в деревню гостить хорошо одетые, в штиблетах. Некоторым в городе повезло, они неплохо зарабатывали и пополняли ряды мелкой буржуазии.

В то время как батрацкая масса спасалась от невыносимого гнета, устремляясь в города, в свою очередь пролетариат из прибалтийских городов устремлялся в Россию, преимущественно к берегам Азовского моря и в Сибирь. Некоторые, наиболее предприимчивые представители городского пролетариата, уезжали в Южную Америку, в Бразилию, особенно это было заметно в девяностые годы»{1}.

Годы тяжелого батрацкого детства, перенесенные им тогда тяготы и лишения остались в памяти Вацетиса на все последующие годы. До мельчайших деталей он помнит свою жизнь в батрацкой семье, свой детский труд на барона: «Власть барона над батраками была безраздельно велика. Можно сказать, барон был для них всем. Человек начинался от барона, а батрак был лишь его рабочей силой, которую он покупал, выжимая все соки, а иногда забирал и жену и дочь, вводил право первой ночи. Серые бароны, т.е. мелкие земельные собственники из латышей, державшие по два-три батрака, в общем, обходились с ними человечнее в том смысле, что жалели все-таки в батраке рабочее животное, однако ничуть не заботились, чтобы батрак стал богаче, развитее, культурнее.

Батрак работал не только от зари до зари, а также и ночью. Для батрака не было ни праздника, ни отдыха, его никто не спрашивал, есть ли у него теплая обувь и шуба, чтобы выдержать поездку в дальний город в зимнюю стужу; может ли он уехать на неделю, когда его жена и дети лежат при смерти. Врача в таком случае никто не позовет.

Заработка моего отца не хватало на прокормление многочисленной семьи, и поэтому пришлось отдавать нас, детей, с малолетства по чужим людям, «к хозяевам», чтобы зарабатывать себе средства существования сельскохозяйственным трудом. Обыкновенно отдавали нас на лето от 23 апреля до 15 октября. Батраков нанимали на год, от 23 апреля до 23 апреля следующего года. Таким образом, в Прибалтике для батрацкого сословия существовал традиционный Егорьев день, сохранившийся до революции. 23 апреля по всей Прибалтике представлял собою день народной скорби: беднота переезжала в этот день от одного хозяина к другому, в надежде, что у нового работодателя будет лучше. В этот исторический день все транспортные средства хозяев, в особенности плохих, были заняты перевозкой скарба вновь нанятых батраков. У такого сорта «благодетелей» батраки менялись каждый год, и приходилось ездить за новыми через 2–3 волости. Восемь раз в течение восьми лет пришлось мне шагать 23 апреля к хозяину и 15 октября возвращаться домой с заработанным пайком, которого до следующего 23 апреля обыкновенно не хватало. По расценкам 1887 г., например, я, юноша 14 лет, заработал, в переводе на деньги, от 23 апреля до 15 октября около 13 рублей, на хозяйских харчах. Обыкновенно являлись дети от хозяев исхудалыми, так как нас кормили хуже, чем взрослых батраков. Отдавать детей к хозяевам считалось несчастьем. Этот вид эксплуатации детского труда существовал только для батрацких детей; дети разночинцев и горожан росли в иных условиях: у них было беззаботное детство, они посещали школу круглый год.

Батрак вынужден был мириться с тяжелой участью своих детей: он был беден, и его семья разделяла его участь бедняка. Он вынужден был отдавать своих детей с самого раннего возраста хозяевам для того, во-первых, чтобы они не голодали и, во-вторых, чтобы дать возможность им зимой посещать местную волостную школу; те батраки, которые своих детей не отдавали хозяевам, должны были платить за право обучения штраф — три рубля. Отдавать своего ребенка на лето вне своей волости батрак тоже не имел права; те, кто это делал, должны были платить штраф — три рубля. Такой порядок был заведен для того, чтобы разоренные баронами волости не лишались дешевых рабочих рук. Протестовать против таких рабских порядков было бесполезно, ибо в руках хозяев была мызная полиция и волостная тюрьма. Никакой протест не получал законного выхода. Поэтому напряженность глухого скрытого брожения среди батрачества росла от поколения к поколению, неоднократно давая взрывы, трактуемые при царизме как нарушение общественного спокойствия, караемые казацкими нагайками и тюрьмой.

Самая высшая ступень просвещения и знаний для детей батрака — волостная школа, которая ставила своей задачей наставление в житейских правилах посредством закона божия. Дети учили наизусть десять заповедей, вкратце Ветхий и Новый завет, немного арифметики, географии, и больше всего времени посвящалось закону божьему, пению духовному и светскому и выработке красивого почерка»{2}.

Будучи любознательным мальчиком, Иоаким хотел учиться, получать новые знания и познавать окружающий его мир. В своих воспоминаниях И.И. Вацетис отмечает, что «большим событием в нашей детской жизни стали первые шаги в книжной премудрости: предстояло научиться читать и усвоить десять заповедей. Без этого в волостную школу не принимали. В Прибалтийском крае издавна существовало обязательное обучение, причем дети должны были попечением своих родителей пройти предварительную подготовку дома. Обыкновенно родители старались давать возможность своим детям учиться в школе пять-восемь зим. Я учился в волостной школе семь зим.

Я начал добровольно учить азбуку и так углубился в эту науку, что незаметно для других выучился довольно сносно читать.

Первую зиму в школе мне было позволено учиться с азов с начинающими. Благодаря этому свободного времени оставалось много.

В школу приходили дети на неделю. Собирались к 10 часам утра в понедельник и распускались в 12 часов в субботу. В субботу входили в класс с трепетом, в особенности ученики, обладавшие слабой памятью, мало одаренные от природы, которые не могли удержать в уме весь научный багаж, приобретенный за неделю. Метод обучения был патриархальный: «отсюда — досюда выучить». Школа давала слишком ограниченный круг полезных знаний. Волостная школа непосредственно находилась под наблюдением приходского пастыря. К его приезду готовились, как впоследствии я видел в армии, когда ожидали инспекторского смотра строгого начальника дивизии. В обоих случаях все было бесполезно и бестолково. Пастор этот был своего рода оригинал — он считался наиболее демократически настроенным, так как пьянствовал со всякими, кто только его угощал»{3}.

С большой теплотой И.И. Вацетис вспоминает своего учителя Г. Ласиса. «Последующие четыре года я учился в Нейгофской волостной школе. Наша волость считалась самой бедной и самой отсталой. Но вот в 1883 г. построили новый дом для школы и выбрали нового учителя Густава Ласиса. Он — воспитанник Ирлавской семинарии, из которой выходили часто отличные учителя…

Программа ученья была изменена радикально. Школьный режим стал другим, совершенно непохожим на тот, что был в окружающих волостных школах. Совершенно была исключена из употребления порка и побои. Эти отжившие варварские приемы, проникшие из Пруссии, он заменил нравственным воздействием на душу ребенка. Преподавание преобразилось окончательно. Мы не тратили более времени на заучивание деталей из священной истории. Книги для классного чтения были заменены новыми. Начали изучение латышского языка. Изучение русского языка велось по новому методу. В свободные часы он выводил нас на лед, учил кататься на коньках и сам отлично катался.

К этому учителю я привязался всей душой. Я отлично учился и пошаливал, хотя и не так, как прежде. Но все-таки я частенько стоял у черной доски. Этот учитель так сумел приохотить меня к книге, что я вне школы, усердно занимаясь, прошел почти столько же, сколько и те, кто учился в школе и летом»{4}.

Молодой И.Вацетис хотел выбиться в люди, получить уважаемую профессию (учителя, доктора, адвоката). Но на учебу нужны были деньги. «К 15 годам у меня сложилось определенное желание продолжать образование в городе в министерском училище, а потом в учительской Гольдингенской семинарии. Перспективы я рисовал себе широкие, но средств не было. Я страшно завидовал детям богатых людей, которые могли ходить в гимназию. Я хотел стать доктором, пастором, знаменитым адвокатом — только не быть батраком. Мой учитель, заметив мои способности, подогревал эти мечтания, указывая на разные пути, возможные для получения образования. Отец все еще был на прежнем месте батраком, но старшие братья уже зарабатывали и помогали семье.

Весной 1889 г. я пошел на конфирмацию. Она заключалась в том, что две недели под непосредственным руководством пастора заканчивалось религиозно-нравственное воспитание юношей. Мне было 15 лет. Ко дню конфирмации старший брат купил мне сапоги. До сих пор я не имел ни сапог, ни башмаков.

Чтобы продолжать учиться, я остался у моего учителя на положении полуработника, полупастуха и продолжал изучение предметов, необходимых для переезда в город с целью продолжения образования.

С огромным трудом дело кое-как налаживалось. На семейном совете родители, братья и сестры решили сообща помогать мне, чтобы я продолжал учиться. Осенью 1889 г. я поехал в Гольдинген и выдержал экзамен в старший класс училища министерского просвещения. Это был огромный шаг вперед. В волости все ошалели от удивления: как это удалось мне из волостной школы попасть прямо в старший класс.

Министерское училище в Гольдингене пользовалось доброй славой. Учительский персонал был строгий и хороший. В этом училище имелось два класса и в каждом классе два отделения — младшее и старшее. В каждом отделении надо было учиться год…»{5}.

В министерском училище И.И. Вацетис учился два года. Однако он не только учился, но и подрабатывал на местной спичечной фабрике. В его мемуарах читаем: «Первые дни училищной жизни показали слабость моих познаний по русскому языку и математике. По этим двум предметам пришлось опять много трудиться.

Я поселился сначала в квартире вместе с другими товарищами, которые во многом помогли мне. Жить приходилось очень скромно, даже более чем скромно. Продовольствие присылали из дома с оказией. Немного выручало то обстоятельство, что потом я переехал жить к дальнему родственнику, который как-то помогал.

Я всей душой отдался ученью и чтению книг из обширной школьной библиотеки. Так, в подготовке я скоро перегнал своих товарищей, но в материальном отношении было крайне тяжело. После Нового года нужда пригнула и приютившего меня квартирохозяина, и меня самого. Нужно было искать заработок, хотя бы грошовый. Пришлось познакомиться с фабричной жизнью.

Мои родственники работали на спичечной фабрике, и мы получили работу на дом, а именно клеили спичечные коробки. На дом с фабрики отпускали все материалы. Этот труд давал моим хозяевам заработок до трех рублей в неделю. А мне перепадало карманных денег копеек двадцать-тридцать в неделю. Было не до роскоши.

Так первая зима прошла в напряженном труде в школе и дома. По будним дням свободной минуты не оставалось: я был рад, когда в 9 часов вечера мог лечь спать, и усталый засыпал моментально, спал как убитый до 6 утра. Занятия в училище начинались в 8 часов утра и кончались в 3 часа пополудни. В воскресенье после обеда я должен был читать по книге очередную проповедь. Хотя кирха была в городе, туда мало кто ходил.

Знакомств в городе у меня не было. Первый раз в жизни попал в театр, прошмыгнул зайцем. Подошла весна, и состоялся мой перевод без экзамена на старшее отделение. Из дому получил вести неутешительные: там случились различные несчастья, принесшие большой материальный убыток. Другие товарищи разъехались по домам на отдых, а я пошел работать на спичечную фабрику. Надо было заработать деньги на сапоги и про запас, на ученье»{6}.

Понадобилось немного времени, чтобы Иоаким познал все «прелести» фабричного труда. «Проработал я на фабрике два месяца. Что это был за каторжный труд! Двенадцатичасовой рабочий день. Я должен был стоять у ворота и прикручивать рамы со спичками (без головок). Работа была адски тяжелой, страшно болели ноги и руки, ладони сплошь были покрыты мозолями, сухими и лопнувшими, в крови. В комнате находилось 12 машин, трясущихся и издававших страшный шум. Разговоров не было слышно. Работавший у машины хотел больше выгнать заработной платы за день и прямо-таки доводил меня до исступления. Я работал через силу.

Через два месяца работы я заболел грудью и уехал домой отдохнуть до начала учебного года. Сколько я заработал? Всего 21 руб. 60 коп. Из них половину я проел и осталось рублей десять. Но зато эти два месяца, проведенные на фабрике, среди рабочих, дали мне хорошее представление о том, что такое фабричная жизнь.

Второй учебный год прошел так же, как и первый…»{7}

Приближалось время окончания училища, и остро вставал вопрос: что делать дальше? Продолжать учебу в каком-то другом учебном заведении или идти работать? Вацетис пишет: «По мере приближения к окончательным экзаменам все чаще и чаще вставал вопрос: что же делать дальше, за что приняться, какую поставить цель в жизни? Это пришлось решать самостоятельно. Учиться дальше при таких средствах, на которые я существовал последние два года, немыслимо. Из министерского училища можно поступить по конкурсному экзамену в Гольдингенскую учительскую семинарию с четырехгодичным курсом. Но надо было дорого платить за ученье, и одеваться надо было лучше, чем я мог это себе позволить.

Я решил искать службу. Написал волостному писарю, просил место помощника при нем. Ответа не получил. Вижу, время уходит. Пока поступил учеником каменщика и стал усердно изучать штукатурное дело. Я и тут показал хорошие успехи. Работа была хотя и грязная, но очень интересная.

Случайно я наткнулся на объявление командира Рижского учебного унтер-офицерского батальона с приглашением поступать туда. Молодым людям — латышам с образованием училища министерства народного просвещения. В этом объявлении было сказано, что отлично окончившие учебу в батальоне могут поступить впоследствии в юнкерское училище на казенный счет. Объявление создавало впечатление, что Рижский учебный батальон является подготовительной школой к офицерскому званию. Но я был осведомлен до некоторой степени о том, что главная цель этого батальона — выпустить унтер-офицеров. Некоторые неудачники из семинарии и училища министерства просвещения уже там были. Однако я усмотрел возможность учиться за казенный счет и окончательно поставил перед собой цель, составил программу действий.

Целью моих стремлений стало окончить Академию Генерального штаба. Программа была мною выработана такая: кончить учебный батальон, подготовиться в течение одного года для поступления в юнкерское училище, а после этого — в академию.

Итак, я решил. Путь через учебный батальон был тернистым, через звание простого солдата, но все-таки он отвечал более моему настроению: он вел к цели без случайных колебаний, все зависело от меня самого, и я этот путь выбрал. Все стало ясно, труда я не боялся, а тяготы солдатской службы меня тоже не пугали…»{8}.

Иоаким Вацетис с ранних лет вырабатывал в себе твердость характера: однажды приняв решение, он затем стремился во что бы то ни стало добиться поставленной цели. Так было и на этот раз: «3 сентября 1891 г. пополудни я уехал в Тукумс, чтобы оттуда по железной дороге следовать дальше до Риги.

Прощание с родными было тяжелым. Я не был любимцем семьи, но все были со мной хороши и почему-то жалели. Помоему, родные, прощаясь со мной, думали: «Вряд ли еще свидимся». Даже отец прослезился, чего никогда с ним не было. Я чувствовал, что начинаю новый период жизни, что впереди много труда, лишений, борьбы за достижение цели, но смутить меня это не могло, остановить меня никто не был в силе.

В Тукумсе я в первый раз увидел железную дорогу и паровоз! По пути в Ригу я в первый раз увидел море!

С вокзала поехал прямо в учебный батальон (он помещался в цитадели), подал прошение и после экзамена был зачислен в четвертую роту рядовым. Через несколько часов я уже из штатского превратился в солдата! Сразу же очутился в новой обстановке.

Повели нас в кабинет командира батальона полковника Гапонова. Перед этим здорово всех стращали его строгостью. Мы замерли. Он начал говорить приблизительно так:

— Вы приняты на действительную службу его величества. На первом месте дисциплина. Когда начальник говорит, то надо смотреть ему в глаза! А ты чего ворон считаешь по потолкам! — вдруг набросился он на одного из моих товарищей. — Выгнать его вон, — указал он адъютанту, — таких баранов нам не надо, и посадить на 5 суток в карцер, а потом коленом под… Вон! — закричал он.

«Ой, да ты угодил в баню, что-то дальше будет», — думал я, выходя из кабинета.

Штаны и мундир были настолько ветхи и излатаны, что через день приходилось накладывать заплатки на дыры. Все надо было делать самому: стирать белье, чинить платье, мыть пол, убирать двор и помещения, столовую, носить воду, чистить картофель, пилить дрова. На душе сразу стало тяжело. Я подумал, как бы уйти из этого батальона.

Всю ночь я не спал. Плакал и размышлял, что делать, что будет дальше. Оказалось, что я многого не знал или не хотел знать. Теперь мне объяснили, что в учебном батальоне я должен учиться два года, после этого прослужить в полку один год и после этого по усмотрению начальства мог быть командирован на конкурсный экзамен для поступления в юнкерское училище. Если его не выдержу, то должен прослужить еще четыре года на сверхсрочной службе.

Итак, в случае неудачи я могу оказаться закабаленным на военной службе на 7 лет. Кроме того, сама жизнь в батальоне показалась мне чудовищно тяжелой и неприглядной. Я решил уйти из батальона и пристроиться где-нибудь в Риге.

На другой день пошел к своему взводному офицеру и заявил, что желаю уйти и прошу вернуть мне бумаги. Об этом доложили ротному командиру, который вместо ответа и возвращения бумаг приказал показать мне карцер. Вижу, деревянная лавка, стол и табурет и больше ничего. Сидеть 20 суток.

Этого я уже испугался. И тут же заявил, что буду служить. Я дал себе слово исполнять все требования, которые будет предъявлять мне служба, вести себя примерно и учиться для достижения главной цели. Мое решение служить было искреннее и совершенно определенное.

На другой день начались занятия. Гимнастика и словесность, разборка и сборка винтовки и зубрежка названий ее частей, а в свободные часы пришлось работать — набивать тюфяки, пилить дрова, мести улицу. Самым отвратительным было, когда приказывали очищать тротуары около батальона от травы, которую приходилось вырывать руками, сидя на коленях. Было стыдно и как-то грустно, что на это тратится солдатская энергия.

Отношение к работе учитывалось наравне с другими педагогическими приемами. Ротный командир не стыдился сам взять швабру и показать, как надо мыть пол. Офицеры же учили, как надо чинить белье, как содержать себя в порядке. Решительно все объяснялось на примере и показывалось. В конце концов я так втянулся в службу и режим батальона мне так понравился, что служебные тяготы не казались особенно обременительными.

…На старшем курсе занятия проводились главным образом по инструкторской подготовке по чисто специальной программе. Я пробовал обращаться к учебникам и готовиться к поступлению в юнкерское училище, но было тяжело, режим требовал слишком много физических усилий…

Физически я развивался прекрасно. Из хилого и бледного я сделался краснощеким, широкоплечим и мускулистым. Но умственное развитие, несомненно, приостановилось, то есть регрессировало. Трудно представить себе, что значит провести два года под камертон барабана: вставать по барабану, ложиться по барабану, на завтрак — по барабану и т.д.»{9}

Затем началась армейская служба в качестве унтер-офицера. «Из учебного батальона я был командирован в 105-й Оренбургский полк для дальнейшей службы. Этот полк я выбрал потому, что он был расположен в Вильне, где было юнкерское училище.

Я сделал большой шаг вперед к намеченной цели, так как отличное окончание учебного батальона давало мне право на поступление в юнкерское училище. Кроме того, за службу я буду получать жалованье 13 рублей в два месяца на всем готовом. Это означало, что самостоятельное существование и самостоятельное продвижение к намеченной цели обеспечены. В дальнейшем все зависело от меня самого и часто от непредвиденных случайностей»{10}.

В 105-м Оренбургском полку И.И. Вацетис прослужил на унтер-офицерской должности не один год, как он планировал, а два. Эта задержка была вызвана наличием взыскания, наложенного на него командиром полка за некоторую оплошность на смотровой стрельбе. И хотя через месяц это взыскание было отменено, сам факт наказания сыграл свою негативную роль и отложил поступление в военное училище еще на один год.

«Это для меня было большой неожиданностью. Пришлось примириться и еще год тянуть солдатскую лямку Одно время участвовал в полковом церковном хоре. С командиром полка мы подружились. Позднее он приходил в юнкерское училище навещать меня.

В августе (1895 г. — H.Ч.) был командирован в юнкерское училище, чтобы держать конкурсные экзамены. Экзамены организовали очень оригинально: в течение шести дней были налицо все экзаменаторы по всем предметам, и каждый поступающий мог экзаменоваться в любой день по любому предмету.

Я выдержал все экзамены в один день, сказалось мое серьезное отношение к подготовке. Я сразу увидел, что знаю гораздо больше, чем от меня требовалось, и поэтому сдавал экзамены шутя. Само собой разумеется, я прыгал от радости, когда объявили, что я принят в юнкерское училище.

Начался новый период жизни. Это было 1 сентября 1895 г.»{11}.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.