СОЗДАТЕЛЬ ДАЛЬНОБОЙНЫХ ОРУДИЙ

СОЗДАТЕЛЬ ДАЛЬНОБОЙНЫХ ОРУДИЙ

19 июня 1943 года, когда вышло постановление об амнистировании со снятием судимости ряда специалистов, вместе с М.Ю. Цирульниковым в этом постановлении упоминалось и имя Е.А. Беркалова.

Это имя тоже было вычеркнуто из истории и хорошо забыто — а оно принадлежало одному из самых выдающихся конструкторов в области вооружений. Вот что вспоминал о Е.А. Беркалове патриарх российского и советского кораблестроения академик А.Н. Крылов: «Мировая война послужила поводом к развитию и возникновению целого ряда технических вопросов. Для примера я ограничусь одним из них — стрельбой на дальние расстояния (100 верст). Известно, что немцы обстреливали Париж[8] с подобной дистанции снарядами 9-дюймового калибра, причем была получена изумительная меткость; так, например, пять или шесть снарядов легло подряд около Gare Montparnasse на площади около 100 саженей радиусом. Большого вреда этот обстрел такому городу, как Париж, не приносил, но можно вообразить ряд случаев, где нравственное влияние такой стрельбы было бы весьма сильно. Ясно, что и нам необходимо добиться такой же дальности, чтобы не быть отсталыми в этом деле. Начальник Морского полигона Е.А. Беркалов, по-видимому, разгадал способ стрельбы, примененной немцами. Он показал прямыми опытами, каким образом из существующих орудий можно сообщить снаряду начальную скорость, соответствующую дистанции в 100 верст и более. Начальник сухопутного полигона В.М. Трофимов показал расчетами, как, увеличив длину орудия, можно достигнуть той же начальной скорости.

Понятно, что для целей морской артиллерии решение Беркалова предпочтительное, ибо на море стрельба на 100 верст будет применяться только в исключительных случаях обстрела портов, крепостей и т.п., а не для боя между судами, и, значит, выгоднее иметь обычного типа орудия большого калибра и к ним специальный боевой запас для дальней стрельбы, нежели специальные длинные пушки малого калибра.

Для изучения этих артиллерийских вопросов и производства опытов образованы специальные комиссии».

Статья академика А.Н. Крылова называлась «О некоторых современных научно-технических вопросах». Статья крайне интересна, поскольку, думаю, в ней А.Н. Крылов точно определяет основу германской мощи в Первую мировую войну. Академик писал:

«...В чем состоит истинное понимание всякого дела и чем оно достигается? На этот вопрос еще триста лет тому назад дал ответ великий философ и математик Декарт. Вот четыре его правила.

1) Ничего не признавать за истинное и не класть в основу суждений, как только то, что ясно признано разумом за таковое, опасаясь всякой торопливости и предвзятости мнений.

2) Всякий вопрос расчленять на столько частей, чтобы решение тем, по возможности, облегчалось.

3) Начинать всегда с простейшего, легко доступного и постепенно восходить к сложнейшему, чтобы даже и в тех случаях, где нет естественной последовательности, устанавливать определенный порядок.

4) Всюду делать настолько полные перечни и общие обзоры, чтобы быть уверенным, что ничего не упущено из виду.

В точности следовать этим правилам — и значит придать делу научную постановку. Германия и поставила у себя военное дело на истинно научную почву и заблаговременно озаботилась гармоническою подготовкою всего, что нужно для войны».

Вспомним знаменитую немецкую пунктуальность. Откуда она? Не является же она биологической особенностью «арийской» нации? Конечно, нет. Расчленение дела на части, и тщательное выполнение каждой из частей — это из философии француза Декарта, перенятой немецкими учителями и внедренной немецкими педагогами в дух и плоть нации.

Академик Крылов продолжал:

«Научно обсуждая всякий вопрос, Германия увидала, что в таком обсуждении не место прилагательным: слова «большой», «малый», «много», «мало» ничего не выражают, а единственный точный вопрос есть «сколько» и точный на него ответ — «столько-то». Недаром в Писании сказано: «Вся числом и мерою сотворил еси». Мера и число и должны лежать в основе всякого дела».

А.Н. Крылов продолжал:

«Обсуждая все на числах, а не на словах, Германия ясно оценила то количество всякого рода предметов боевого снаряжения и снабжения, которое потребно для обеспечения миллионов призываемых, она ясно сознала, что всего заблаговременно заготовить нельзя, что потребуется самая напряженная работа во время войны для пополнения расходуемого. Это пополнение могла доставить только сильно развитая промышленность во всех ее видах, и Германия тщательно озаботилась о всемерном развитии своей промышленности в мирное время. Развитие промышленности она видела не в искусственном ее поддержании при помощи покровительственных тарифов и пошлин, а в правильной и широкой ее постановке. Эта же постановка достигалась созданием новых отраслей производства, массовым использованием того, что, казалось, не имеет никакой ценности — установлением усовершенствованных способов производства. Здесь она увидала, что необходимо развивать творчество, а истинное творчество требует не столько знания мелочной технической рутины, сколько широкой научной подготовки, дающей возможность сопоставлять факты и извлекать заключения из самых разнообразных областей. Германия, «начиная с простейшего» и «расчленяя вопрос», поняла, что основою техники является так называемая чистая или отвлеченная наука, что техника есть потребитель научного творчества и поэтому надо обеспечивать самое творчество, самое производство научных методов, открытий, исследований и изобретений.

Вот эта-то своевременно осознанная истина и привела к развитию университетов, к созданию таких государственных лабораторий, как Reichsanstalt, и таких школ, как Политехникум в Берлине. В самых университетах приучение к самостоятельному творчеству ставится во главу угла».

Действительно, приучения к самостоятельному творчеству у нас не было. Было прямо противоположное — догма, догма и догма.

«Сознание, что творческая деятельность не выносит принуждения, а требует полной свободы, облекается в принцип Lehrund Lernfreiheit. Этот же принцип влечет за собою создание недосягаемо высоких при иных условиях курсов — privatissima, которым наука действительно двигается вперед, хотя они и доступны единицам. Бухгалтерски эти privatissima представляются недопустимою роскошью, но принцип Lehr- und Lernfreiheit подавляет бухгалтерские подсчеты контрольных установлений и расчеты вроде того, во сколько обходится государству каждое слово Кронекера или Вейерштрасса, проникшее в ухо слушателя. Прививается сознание, что этими словами создаются Дизели и Рентгены, а тогда эти слова нельзя даже и оценивать на вес золота. Крупные промышленные предприятия идут по стопам государства, они основывают свои лаборатории, свои исследовательские станции, привлекают к свободной творческой работе научно-образованных деятелей и быстро видят, что затраты окупаются сторицею. Так вырастают «Zeiss», «Krupp», «Blohm und Voss», «A.E.G.», «Badener Soda und Anilini» и пр., им же несть числа.

В войне эта промышленность в единении с наукою и проявилась в той мощи, сокрушение которой потребовало четырехлетнего напряжения от полумира».

Увы, слова Крылова остались гласом вопиющего в пустыне. Если в немецких университетах еще в начале XX века преподавался курс научного мышления, то в СССР не преподавался даже Декарт. Вспомним «марксистско-ленинскую философию», как ее подавали лекторы. Единственный вопрос, что всерьез рассматривался: что первично — материя или сознание. Лекторы убеждали, что идея вторична, первична материя; в этом был политический подтекст: интеллигенция, созидающие идеи, вторична; первичен производитель материальных благ — рабочий класс и возглавляющий ее «авангард» — коммунистическая партия. Вот, в общем, и вся философия советского времени. По сути, она была примитивной агиткой; истинной «философии» (то есть «любви к мудрости») в ней не было ни на грамм. Сейчас мне кажется даже странным, что будущих инженеров, конструкторов, ученых не учили думать. Режим подрывал корни своего же господства.

Но вернемся к Е.А. Беркалову. До революции он был генералом, профессором Морской академии. Именно Беркалов являлся создателем тяжелой артиллерии русского флота. По характеру он был, можно сказать, классический представитель русского офицерства — с великолепными знаниями, культурой, внутренней дисциплиной и чувством долга.

Была же эпоха — людей чести и долга, эпоха романсов в салонах и духовых военных оркестров в Летнем саду; эпоха «Веры, Царя и Отечества»; эпоха стихов

«Королева играла в старом замке Шопена,

Королеве внимая, полюбил ее паж».

Эпоха великих русских ученых, писателей, художников, музыкантов, которые поражали своими творениями весь мир.

К выдающимся русским ученым принадлежал и Беркалов, создавший «формулу Беркалова», по которой во всем мире рассчитывались орудия.

После революции генерал стал служить новой власти. Сам В.И. Ленин выписал ему охранный документ и выделил солидное жалованье. Оставили генералу и его квартиру в Петрограде. Поскольку наступила разруха, то Комиссия особых артиллерийских опытов, в которую входили видные конструкторы артиллерийского вооружения, вынуждена была заняться чистой наукой, без применения ее на практике. Сами того не ожидая, конструкторы довольно быстро создали новую теорию, заложившую базу для конструирования артиллерийских систем, приборов и боеприпасов. В.М. Трофимовым, В.И. Рдултовским и Е.А. Беркаловым были разработаны снаряды наиболее выгодной в баллистическом отношении формы. Когда разруха была преодолена и возникла возможность проверить свои находки на практике, то выяснилось, что вычисленные «по новой науке» снаряды имеют дальность стрельбы на 25—30 процентов больше без изменения конструкции орудий. Если же произвести полную модернизацию боеприпасов (плотность, вес и качество зарядов), то дальность у отдельных систем возрастала до 50 процентов у пушек и до 30 процентов у гаубиц.

В конце 1920-х конструктор участвовал в работах по восстановлению и достройке кораблей. Разработанные проекты были достаточно хорошими — тем не менее корабли были пущены на слом[9], поскольку положение страны было в то время тяжелым. Орудия, однако, были использованы для укреплений черноморских бастионов и позднее сыграли свою роль в обороне Севастополя.

В 1937 году Е.А. Беркалов был арестован. Его жена Тамара пыталась защитить мужа, заявив, что не отпустит его одного, на что услышала ответ: «Не волнуйся, у нас есть ордер и на твой арест, так что собирайся и ты!»

Обвинения в шпионаже Е.А. Беркалов отверг: «Делайте со мной что хотите, но этот бред я не подпишу». Тем не менее он был осужден. Только в 1939 году ему предложили работать по специальности в тюремной «шарашке». У виднейшего специалиста в области корабельных вооружений было потеряно два года. Предвоенные два года, те два года, в которые Германия производила интенсивное качественное перевооружение.

На предложение работать по специальности Е.А. Беркалов ответил ультиматумом: он потребовал освободить жену. И властям пришлось уступить. Беркалов попал в артиллерийскую «шарашку», ОКБ-172, которой предстояло сделать очень много артиллерийских систем самого различного назначения.

Подробное описание ОКБ можно встретить в воспоминаниях одного из работников «шараги», Владимира Померанцева.

По прибытии Померанцева прежде всего поразило, как тонко работает охрана, чтобы разделить заключенных. Кормили заключенных по разным категориям, в зависимости от угодливости и усердия. Это разобщало, делало одних привилегированными, других изгоями, так что разбивало возможное сопротивление. Естественно, особый «стол» был выделен для «стукачей» и «подсадок».

После нападения фашистской Германии началась эвакуация — но были эвакуированы только лица с высокой квалификацией и самый необходимый персонал, остальных же отправили обратно в лагеря.

Померанцев вспоминал: «По установившимся порядкам в спец-бюро для соблюдения секретности никто из заключенных не интересовался нашими разработками, как и мы не проявляли любопытства к чертежам на досках с чертежными машинами. Но когда у нас возникала необходимость в консультации, то нам ее охотно давали. Два человека были полностью осведомлены о наших предложениях: профессор Бурсиан, руководивший всеми расчетными работами в бюро, и генерал (бывший, конечно, генерал) Беркалов, руководивший разработкой аван-проектов» (...)

Беркалов — небольшого роста, худощавый, но не худой, с отличной военной выправкой старик. «Самый молодой генерал царской армии» — так обычно его начинали рекомендовать новым «сокабешникам». Беркалов был крупным специалистом и изобретателем по сверхдальнобойной стрельбе. В разговоре он,

слегка улыбаясь, бесцеремонно разглядывал своего собеседника. Казалось, он говорил:

— Ну, ладно, ладно, знаем мы все эти штучки-дрючки, а ты по существу расскажи о себе, что ты за человек. Что? Уже ссучился? Или нет еще?

Когда мы с Иллиминским приходили к нему за консультацией, он, прежде всего, угощал хорошими папиросами, потом расспрашивал о наших дотюремных специальностях и только уж после трехкратной попытки изложить ему наши предложения, он, доброжелательно посмеиваясь, говорил:

— Ну, ну, что это вы предлагаете? Дальномер? Очень хорошо. Даже если он ничего не будет мерить, то все равно будет все очень хорошо. Главное — не вещь, а идея, стремление, живой огонек в душе, а все остальное приложится, так, кажется, Толстой говорил. Нет? Ну, все равно, я так говорю.

Через месяц мы закончили наш проект-схему. Побеседовали о проекте с Бурсианом и с Беркаловым. Первый написал неопределенно положительную рецензию, второй кратко изложил свое мнение о желательности продолжать разработку идей авторов».

В книге Александра Солженицына «В круге первом» есть упоминание о Беркалове. Один заключенный «шарашки» поучает другого:

«— Штопка только тогда эффективна, когда она добросовестна. Боже вас упаси от формального отношения. Не торопитесь, кладите к стежку стежок и каждое место проходите крест накрест дважды. Потом распространенной ошибкой является использование гнилых петель у края рваной дыры. Не дешевитесь, не гонитесь за лишними ячейками, обрежьте дыру вокруг. Вы фамилию такую — Беркалов, слышали? — Что? Беркалов? Нет. — Ну, как же! Беркалов — старый артиллерийский инженер, изобретатель этих, знаете, пушек БС-3, замечательные пушки, у них начальная скорость сумасшедшая. Так вот Беркалов так же в воскресенье, так же на шарашке сидел и штопал носки. А включено радио. «Беркалову, генерал-лейтенанту, сталинскую премию первой степени». А он до ареста всего генерал-майор был. Да. Ну, что ж, носки заштопал, стал на электроплитке оладьи жарить. Вошел надзиратель, накрыл, плитку незаконную отнял, на трое суток карцера составил рапорт начальнику тюрьмы. А начальник тюрьмы сам бежит как мальчик: «Беркалов! С вещами! В Кремль! Калинин вызывает!»... Такие вот русские судьбы...»

В 1943 году конструктора освободили. Конечно, не из-за того, что восторжествовала справедливость — просто на фронте в массовом числе появились «Тигры» и «Пантеры». В связи с новой ситуацией на Совете обороны обсуждались проблемы артиллерии, которые требовали срочного решения. Требовался человек, который хорошо бы знал мощные орудия. И тут Сталин произнес: «А вот генерал Беркалов — очень толковый человек, он подходит для этой работы».

Заключенного «шараги» срочно доставили в Москву, на Лубянку, в кабинет Берии, который сообщил, что Беркалову присвоено звание генерал-лейтенанта.

И за день до этого генерал-лейтенант, величайший оружейник Советского Союза в области дальнобойных систем, штопал носки...