ЧАН КАЙШИ: КОММУНИСТЫ ИЛИ ЯПОНЦЫ?

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ЧАН КАЙШИ: КОММУНИСТЫ ИЛИ ЯПОНЦЫ?

Все свидетельства говорят об одном: в год, предшествовавший Пёрл-Харбору, Чан Кайши, безусловно, оказался самым прозорливым из руководителей воюющих государств. Только он (вместе с японским принцем Коноэ) не верил в победу немцев над Россией. Только он считал, что Япония воспользуется международным положением, чтобы ударить по «мягкому подбрюшью» западного империализма, то есть по голландской Ост-Индии, Малайзии и Филиппинам, а не по Сибири. Только он предвидел, что условий, которые Япония навяжет Китаю, даже прояпонское правительство в Нанкине не сможет принять. Только он не стал недооценивать милитаристский дух Японии и, уверенный в неизбежности войны, сделал вывод, что отныне Китай сможет обрести настоящих союзников, в данном случае — США. Только он, вопреки собственной супруге и части своего клана, нашел возможным положиться на Сталина в борьбе против китайских коммунистов. Фактически именно Чану СССР поставлял самолеты, танки и другое оружие, оставив Мао «всего несколько револьверов».

«После войны, — говорил Чан Кайши Оуэну Латтимору, советнику, рекомендованному ему Рузвельтом, — коммунистическая проблема будет улажена с помощью военной силы, но СССР и Коминтерн — дело другое. Мы не можем вести переговоры с китайскими коммунистами, потому что одни и те же слова для них и для нас имеют разный смысл. Но на Сталина можно рассчитывать, он всегда держит слово». В самом конце войны Чан Кайши, несомненно, будет думать иначе, но в 1941 г. его точка зрения была именно такова{149}.

Глобальные прогнозы Чан Кайши косвенно дают представление о его стратегии. После Пёрл-Харбора он хотел взвалить на американцев все хлопоты по разгрому японцев, сберегая полученную от них помощь для борьбы с Мао Цзэдуном. Подобная выжидательная тактика, которую он объяснял недостатком сил, сыграла против него, так как китайцы надеялись, что их народ вскоре перейдет в наступление против оккупантов. Коммунисты же предпочли сначала сразиться с Японией и тем самым выиграли битву за народное признание. После стольких лет смирения китайцы наконец-то воспряли духом.

В то же время политика Чана испортила его отношения с американцами. Последние рассчитывали на военное возрождение Китая, охотно помогли бы ему и весьма желали восстановления единого фронта Гоминьдана и китайских коммунистов, чтобы страна не скатилась снова к гражданской войне. Однако партия на троих, разыгрывавшаяся, с другими ставками, между Чаном, китайскими коммунистами и Сталиным, почти двадцать лет вдохновлялась такой ненавистью и таким недоверием, которые перевешивали все остальное. Чтобы понять исходные условия этой партии, необходимо вернуться назад, к 1927 г. и даже чуть дальше.

По-настоящему она началась уже с 1923 г. В то время, спустя 12 лет после отречения от престола последнего китайского императора Пу И и возникновения Китайской республики, ее основатель и создатель Гоминьдана (Национальной народной партии) Сунь Ятсен был связан с членами находившейся еще в зародыше коммунистической партии. Вместе с А. А. Иоффе, одним из тех, кто подписал Брест-Литовский мир, он составил тогда совместное заявление: «Доктор Сунь считает, что коммунистическая и даже советская система не может быть внедрена в Китае, где отсутствуют благоприятные условия для нее. Это мнение полностью разделяет господин Иоффе, который полагает, что более насущной и важной проблемой Китая является вопрос его объединения и национальной независимости. Он заверил доктора Суня, что Китай может рассчитывать на всемерную поддержку России в этом великом деле»{150}.

С целью заручиться такой поддержкой Сунь отправил в Москву одного из членов своего генштаба, приветствовавшего такую инициативу, — своего шурина генерала Чан Кайши, который в сопровождении коммуниста Чан Тэя должен был приобрести оружие и получить советы.

Потрясенный обязательным наличием в армии комиссаров, занимавшихся, помимо прочего, политическим воспитанием военнослужащих (как можно, например, увидеть в фильме братьев Васильевых «Чапаев»), Чан Кайши вернулся из СССР с довольно прохладным отношением к методам советского режима. Он взял слово на собрании Коминтерна, проходившем под председательством Г. Е. Зиновьева и в присутствии Г. Н. Войтинского, который, ко всеобщему удовольствию, годом ранее участвовал в создании компартии Китая (его преемник в Китае — властный голландец Баринг, рассчитывавший на «коренные народы Индонезии», — такого успеха не добился). На этом собрании Чан Кайши заявил: «Гоминьдан, действуя под знаком “трех народных принципов”[20], стоит на стороне всех порабощенных народов в борьбе против империализма. В Китае нашими самыми главными врагами являются феодалы-милитаристы, вскормленные империалистами. Мы надеемся, что через два-три года наша революция победит. Я многому научился за время моих поездок по Советскому Союзу. Мне кажется, сохраняются некоторые не совсем верные представления о том, что такое в действительности революция в Китае. Надеюсь, наши друзья из Интернационала окажут нам честь посетить Китай с целью наблюдения и изучения проблем революций в странах Востока»{151}. Однако советско-китайский медовый месяц уже был омрачен взаимным недопониманием.

С одной стороны, газета «Известия» опустила в заявлении Иоффе и Сунь Ятсена первую фразу об «отсутствии благоприятных условий» для создания советов и установления коммунистического режима в Китае. С другой стороны, едва Чан Кайши вернулся из Москвы, Сунь Ятсен отправился в Кантон и Гонконг, где восхвалял английский парламентаризм и заявил, что надо взять за образец методы работы британского правительства{152}. А год спустя советский дипломат Л. М. Карахан уже вел в Пекине от имени Москвы с одним из милитаристов переговоры о судьбе китайской железной дороги{153}. Одно с другим не очень связывалось. Но дальше — больше…

Чан Кайши сказал еще одному деятелю Коминтерна, М. М. Бородину, что «враждебность монголов направлена не против китайцев, а против милитаристов», стараясь предотвратить начинавшийся в ту пору процесс захвата Москвой Внешней Монголии. Но, хотя Сунь получил заверения в том, что у России нет никаких видов на Монголию, русские войска там все же оставались — то есть один этап захвата был пройден…{154}

В Москве китайских коммунистов рассматривали как закваску, даже как рычаг в рядах Гоминьдана, членами которого они становились. Для Гоминьдана эта двойная принадлежность китайских коммунистов являлась расплатой за помощь, которую он хотел получить у СССР. Кроме того, подобная ситуация позволяла Гоминьдану укрепить свои позиции относительно пекинских «северных милитаристов» и благодаря указаниям Бородина — не только официального представителя российской коммунистической партии, но также эмиссара Коминтерна и советского правительства[21] — лучше понять механизмы функционирования советской власти{155}.

На самом деле проникновение китайских коммунистов в Гоминьдан не опиралось, как десятью годами ранее в России, ни на солдат, ни даже на рабочую организацию. Оно ограничивалось кадровыми партийными работниками — своего рода зачаточной бюрократией, состоявшей исключительно из интеллектуалов. Правое крыло Гоминьдана считало его опасным, Чан Кайши тоже — хотя и старался все же сохранить союз с Москвой. Он, «конечно, может признать, и охотно, что стоял у истоков введения коммунистов в Гоминьдан… — заявил Чан Кайши, отправляясь на север в поход против правившего в Пекине милитариста, — но всегда говорил также, что будет бороться против их влияния, если они начнут приобретать перевес»{156}.

Поскольку Сталин собирался «выжать лимон [то есть Гоминьдан] и выбросить», Москва открыто вела несколько политических линий: помогала националистическому движению Чан Кайши победить северных милитаристов, но при этом сохраняла дипломатические отношения с возглавляемым одним из них правительством в Пекине, чтобы договориться о статусе железной дороги; поощряла левое крыло Гоминьдана, которое хотело свергнуть Чан Кайши, и одновременно поддерживала китайских коммунистов, желавших одержать верх над левыми гоминьдановцами.

Чан Кайши выставил вон присланную к нему Москвой миссию Бородина. Но Сталин не позволил китайским коммунистам самостоятельно выступить в ответ против Чана, отдав приоритет борьбе с империалистами и милитаристами. После победоносной операции на севере Чан ликвидировал рабочие дружины, которые помогли ему победить в Шанхае, затем раздавил «Кантонскую коммуну», парализованную лозунгом Сталина о «едином фронте против империализма» и в некотором роде просто «положившую голову под топор». Троцкий, которому вторил Мальро в произведении «Удел человеческий» («La Condition humaine», 1933), впоследствии резко осудил «эту политику подчинения рабочего движения буржуазии».

Сталин и Бухарин ссылались на то, что «военная сила Чан Кайши по-прежнему опережает социальную динамику, которая, вопреки видимости, ограничивается анклавами»{157}. А главное, учитывая разницу между силами Советского государства и китайского коммунистического аппарата, находившегося в зачаточном состоянии, СССР на текущий момент был больше заинтересован в упрочении гоминьдановского государства, чем китайской компартии, которая, конечно, называла себя революционной, но не имела ни средств, ни собственной базы, чтобы одержать победу. Даже если бы она и победила, южное правительство во главе с коммунистами немедленно вызвало бы конфликт с Великобританией, чего Советская Россия вовсе не желала. В данном вопросе Троцкий соглашался со Сталиным, считая, что на внешней мировой арене «России нужна передышка»{158}.

Наконец, как это ни непостижимо, китайских коммунистов, в частности Чэнь Дусю, по меньшей мере два раза застигли врасплох действия Чан Кайши, а затем резкая перемена в его поведении, хотя их предвещал ряд довольно заметных признаков. Может быть, как истинные марксисты, они относились к Чан Кайши, «военной косточке», с некоторым презрительным снисхождением, недооценивая его интеллектуальные способности?

Вот в каком историческом контексте Мао Цзэдун — член аппарата Гоминьдана, «светской власти грядущей революции», и вместе с тем коммунистической партии — вынашивал идею о том, что в Китае антагонистический конфликт между буржуазией и пролетариатом возглавит и разрешит крестьянство. Тут он выступал в роли своеобразного ученика Цюй Цюбо[22] и Бухарина. Пока Единый фронт разваливался, Мао вел агитацию в деревнях провинции Хунань, теоретически обосновывал характер действий различных групп, составлявших крестьянство, указывал ему на его передовую роль, оставаясь в рядах Гоминьдана и компартии, дабы лучше приноравливать свою деятельность к общей стратегии. Не становился ли этот бунтарь еретиком?

Сталин посоветовал китайским коммунистам заключить союз с левым крылом Гоминьдана и заранее осудил тех, кто из него выйдет. Мао, таким образом, поступал в соответствии с генеральной линией. После разгрома его товарищей в Кантоне он вел жизнь человека вне закона, но весьма агрессивного, имеющего под рукой несколько тысяч человек, укрывавшихся в горах на западе страны. Позднее эти люди предпримут «Великий поход».

В 1925 г., когда после смерти Сунь Ятсена к власти пришел Чан Кайши, «империя рассыпалась, словно песок». Три года спустя Чан устранил коммунистов и победил большинство милитаристов. Китай как будто стоял на пороге нового объединения? Конечно, у Чан Кайши оставалось еще много соперников и противников, но в целом тучи на его горизонте рассеивались. Не для того ли, чтобы предотвратить возрождение Китая, японцы, осуществляя давние замыслы, напали тогда на Маньчжурию?

Нападение произошло 18 сентября 1931 г. 20 сентября Чан Кайши записал в своем дневнике: «Японские милитаристы закусили удила. Они не остановятся до тех пор, пока не реализуют свои завоевательные планы, — следовательно, в восточной Азии мира больше не видать». Через день он добавил: «Агрессией Японии в Китае началась Вторая мировая война. Интересно, отдают ли себе в этом отчет государственные деятели мира?»{159}

Правительство Нанкина воевало с нарождающейся красной армией Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, когда произошел «маньчжурский инцидент»: в километре от Мукдена вблизи железной дороги взорвалась бомба, но причинила столь мало ущерба, что поезд прибыл вовремя. Это послужило предлогом для японской интервенции в регион, где постоянно случались беспорядки. Японская армия оккупировала столицу Маньчжурии. Через несколько месяцев японцы провозгласили независимость Маньчжоу-го — страны с 20% маньчжурского населения, — чтобы посадить на ее трон потомка бывшего китайского императора Пу И.

После японской агрессии Чан Кайши ввиду усталости страны, несмотря на брошенный студентами тридцати китайских университетов призыв к войне с Японией, предпочел обратиться к арбитражу Лиги Наций, которая только что мирным путем разрешила греко-болгарский конфликт и еще находилась под впечатлением от пацифистского пакта Бриана-Келлога об отказе от войны. Но, вопреки докладу лорда Литтона, пришедшего к заключению о вине японцев, осуждение агрессора ограничилось пустословием, и японские делегаты покинули Лигу Наций с вызывающим видом. Они были уверены в своей безнаказанности, прикидываясь единственными защитниками западного порядка от советской угрозы и китайской анархии.

Предсказание от 22 сентября 1931 г., если считать его подлинным, в известной мере объясняет позицию Чан Кайши в последующие годы. Японские агрессоры вновь подхватили одну из тем «21 требования», сформулированных во время Первой мировой войны, — тему экономической зависимости Японии — упорствуя в давнем стремлении к экспансии на китайскую территорию. На достигнутом они не остановились. Новый акт агрессии в июле 1937 г. представлял собой еще одну провокацию, призванную оправдать широкомасштабное вторжение в Китай.

Конфликт в период между этими двумя инцидентами не прекращался, а Чан Кайши по-прежнему не желал признавать истинные размеры бедствия. Военные, выражая всеобщее возмущение, разжигаемое китайскими студентами, даже арестовали его, но вскоре освободили по совету Сталина, который понял причины его поведения.

В каком-то смысле «сианьский инцидент» отображает в миниатюре дилеммы, стоявшие перед китайскими руководителями в конце 1936 г., когда страну захлестнула ненависть к Японии. Эта история потрясает неожиданными поворотами сюжета.

Перед лицом растущей опасности войны на Западе и заключения Антикоминтерновского пакта Мао почувствовал необходимость перемирия с Чан Кайши, чтобы успешнее сражаться с японцами. Чан, со своей стороны, задумал нанести коммунистам последний удар в виде «шестой кампании окружения». Провести операцию поручили генералу Чжан Сюэляну. Но тот счел, что в своих переговорах с Мао Цзэдуном Чан Кайши сформулировал чрезмерные требования, и решил арестовать его в городе Сиань на северо-востоке Китая (провинция Шэньси). Атакованные посреди ночи охранники Чан Кайши достаточно долго отбивались, дав ему возможность бежать в заснеженные скалистые холмы. Его потом нашли спрятавшимся в узком гроте, трясущимся от холода в одной ночной рубашке и неспособным четко говорить, потому что он в панике забыл надеть зубной протез. Молодой капитан отнес его на спине в ставку главнокомандующего к генералу Чжан Сюэляну. Генерал извинился за обхождение, которому подвергся Чан Кайши, и вновь потребовал от него изменить политику{160}.

«Я — генералиссимус, — ответил тот. — Вы должны оказывать мне уважение. Если вы рассматриваете меня как своего узника, то лучше убейте меня, но не унижайте»{161}.

Мао Цзэдун, поднятый по тревоге Чжан Сюэляном, предложил отдать Чан Кайши под суд и казнить. В это время супруга Чан Кайши в Чунцине развернула активную деятельность, добиваясь переговоров, тогда как правое крыло Гоминьдана собиралось бомбить Сиань. В Москве Димитров считал, что Чжан Сюэлян не стал бы действовать без согласия Мао, однако врагом Китая номер один по-прежнему остается Япония и необходимо восстановить (как в 1927 г.) единый фронт коммунистов и Гоминьдана. Сталин через Чжоу Эньлая передал Чжан Сюэляну, что «арест Чан Кайши — это отнюдь не революционное событие, а японский заговор». «Объективно», согласно марксистской логике в сталинском варианте, так оно и было. Эдгар Сноу вспоминал: «Мао впал в дикую ярость, когда получил приказ отпустить Чана. Он ругался на чем свет стоит, топал ногами». Но потом решил все-таки подчиниться распоряжениям Коминтерна{162}.

Что же касается Чан Кайши, то, как только японцы начали захватывать оставшуюся часть страны, он счел себя обязанным разъяснить свою позицию: «Пока есть хоть малейшая надежда на мир, нельзя от этой надежды отказываться, и, пока критический момент, требующий жертвоприношения, не наступил, не стоит зря призывать к жертвоприношению».

Эти принципы Чан Кайши снова публично провозгласил в 1937 г., объясняя, что Китай слишком слаб, слишком раздроблен, чтобы вступить в войну с Японией. Сначала надо укрепить единство страны и тем самым увеличить ее силы. С 1928 по 1937 г. Китай набирался сил и в результате помешал врагу увеличить свое присутствие в стране, превратив захватчика в узника собственных завоеваний{163}. Подобное изложение политической стратегии Чана одним из его панегиристов, безусловно, содержит долю истины. По крайней мере, оно укладывается в логику прогноза, сделанного Чан Кайши в сентябре 1931 г. Данная стратегия сопровождалась перемирием, которое он заключил со своими соперниками и с Мао Цзэдуном, обосновавшимся в то время, по окончании своего Великого похода, в Яньани. Однако, формально демонстрируя непреклонность в вопросах государственного суверенитета и необходимости войны для восстановления территориальной целостности, разъяснения Чана затушевывали тот факт, что всю энергию своих армий он до сих пор направлял на победу над соперниками, а не над внешним врагом{164}.

В этом обвиняли Чан Кайши левые гоминьдановцы, и в частности Сун Цинлин, вдова Сунь Ятсена, из-за этого Мао Цзэдун требовал его расстрела, хотя после вмешательства Сталина пересмотрел приоритеты, поскольку в глазах Москвы только Чан Кайши олицетворял собой Китай как единое целое. С 1937 г. Мао, в свою очередь, посвятил себя борьбе с японцами, а не с их «дружком» Чаном; он полагал, что, действуя таким образом, эффективнее отдалит китайцев от Чан Кайши, нежели отняв у него власть насильно{165}.

Тем не менее японское вторжение в 1938 г. и после, сопровождавшееся всяческими ужасами, сильно изменило расклад карт: Пекин, Нанкин, Шанхай, а также Ухань, куда отступил Чан, пали к ногам японцев. Затем нашествие приостановилось. Чан Кайши заперся в провинции Сычуань, в Чунцине — недоступный, но вместе с тем изолированный, поскольку в 1940 г. англичане в угоду Токио перекрыли ему путь в Бирму. Он все время пытался вести с Токио переговоры, но на своих условиях. Поэтому, в конце концов, японцы отказались от переговоров с ним и предпочли иметь дело с небезызвестным в прошлом Ван Цзинвэем. Ван, которого станут звать «китайским Петеном», порвал с Чан Кайши и согласился возглавить марионеточное прояпонское правительство в Нанкине.

Таким образом, теперь возникло три Китая, включая Китай Мао, тоже превращенный в своего рода государство. И все три выступали от имени Единого фронта Гоминьдана или от имени реформированного Гоминьдана. На самом деле новый компромисс, достигнутый между Мао и Чаном в 1937–1938 гг. во имя идеи «объединить Китай, чтобы лучше сражаться», рухнул чуть ли не сразу после заключения. Казалось, свой метод — потерять территорию, но выиграть время — Чан Кайши применял в основном в соперничестве с коммунистами. Вполне логично объявив Японии войну после нападения на Пёрл-Харбор, он использовал оружие, поставленное ему Вашингтоном, не против оккупантов, а против Мао Цзэдуна, о чем горько сожалел генерал Стилуэлл{166}.

Что же касается Мао, то, несмотря на повторный призыв Коминтерна, Димитрова и Сталина искать соглашения с Чаном, он заявил, что об этом больше не может быть речи теперь, когда китайский народ понял, что, в отличие от Чана, Мао сражается с японцами по-настоящему.