Глава вторая Связь с англичанами

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава вторая

Связь с англичанами

В начале ноября 1960 года во время восхитительного обеда в шикарном ресторане в Лондоне Дики Франкс, офицер британской Интеллиджент сервис (СИС), попросил британского бизнесмена Гревила Мейнарда Винна завести связи в Государственном комитете по координации научно-исследовательских работ (ГККНИР). Комитет якобы занимается развитием и контролем за осуществлением всеобщей государственной политики в области науки и технологии. Он, однако, служил также и организацией-прикрытием для агентов КГБ и ГРУ, работающих на получение разведданных по западной технологии[6].

— Вы могли бы позаботиться о том, чтобы встретиться с кем-то из их людей. Кроме всего прочего, у них есть отдел, который занимается поддержанием связей с советскими учеными и специалистами и приемом делегаций с Запада, — сказал Винну связной МИ-6{31}. В шестидесятых годах прямых связей между западными бизнесменами и советскими организациями почти не существовало. Приглашения обсудить торговые сделки строго контролировались Государственным комитетом, который подготавливал и контролировал визиты. Деловая активность Винна позволила бы ему оценить заинтересованность чиновников Госкомитета в том, чтобы послать в Великобританию торговые делегации специалистов. Он увидел бы, какую технику и промышленное производство Советский Союз пытается продать на Запад.

Винну был сорок один год, и он всеми силами старался утвердиться независимым бизнесменом в Восточной Европе и Советском Союзе. У него не было никакого опыта разведчика, и никакого специального обучения он не прошел; это был простой британский бизнесмен, который пытался заняться бизнесом в странах Восточной Европы. Благодаря своим частым поездкам за «железный занавес» он превратился в кандидата для программы МИ-6, рассчитанной на тех, кто часто бывает в Советском Союзе, чтобы попытаться получить от бизнесменов и ученых информацию о том, что они видели и слышали в Союзе. В ЦРУ существовала похожая программа. У Винна было грубое очарование честолюбца из рабочей среды, который старается сам всего достичь. Он был низкого роста, хорошо ухожен, с черными волосами и аккуратно подстриженными усами. Эмоциональность и вспыльчивость Винна делали его симпатичным, но непредсказуемым. Он родился в 1919 году в Шропшире, в бедной шахтерской деревушке Уэльса, где его отец работал инженером по оборудованию шахт. Винн заинтересовался электричеством и в девятнадцать лет стал учеником в технической мастерской на заводе телефонной компании Эриксона. Днем он работал, а по вечерам учился в колледже Ноттингема{32}.

В своих мемуарах «Человек из Одессы» Винн утверждает, что большую часть второй мировой войны проработал под прикрытием МИ-5, британской организации внутренней безопасности, руководя наблюдением за подозреваемыми немецкими агентами{33}. Его военные воспоминания довольно противоречивы, поскольку в послужном списке указано, что после высадки союзников в 1944 году он служил в Европе и в августе 1944 года был отправлен в госпиталь в Саттон в Англии. Винн никогда не писал о том, что был послан в госпиталь. Гордон Брук-Шеферд пишет в «Штормовых птицах»: «Неправда, что Винн „служил во время войны в МИ-5“»{34}.

После войны Винн стал консультантом по промышленным поставкам при британских сталелитейных компаниях, а также станкостроительных и электрических компаниях сначала в Западной Европе, а затем в Восточной Европе и Советском Союзе. Он установил приоритет для тех компаний, у которых не было своих представителей или постоянных контор по продаже. Представляя несколько компаний разных отраслей промышленности, Винн мог предложить большое разнообразие техники. С продажи он получал комиссионные. После того, как он начал ездить в Восточную Европу и Советский Союз, его призвали в МИ-6 докладывать о том, что он видел. Винн никогда не был сотрудником МИ-6, но согласился стать агентом этой службы, поскольку считал себя верным британским подданным{35}.

1 декабря Винн посетил Москву и был удостоен встречи в Главном управлении Госкомитета на улице Горького недалеко от Красной площади. «В вестибюле стояли вооруженные охранники, всюду суета посыльных и секретарей, половина из которых — девушки. Отнюдь не хорошенькие. Западный волк бизнеса будет Москвой разочарован. На девушках-служащих белые неглаженные блузки и тяжелые туфли без каблука. Девушки полногруды и пышут здоровьем, но с плохим цветом лица и без косметики. Они не знают, ни что такое бюстгальтеры, ни что такое дезодоранты»{36}, — вспоминал Винн.

Винна представили сотрудникам отдела международных сношений, возглавляемого в то время Джерменом Гвишиани[7], заместителем которого был Евгений Ильич Левин, полковник КГБ, назначенный в Госкомитет резидентом, шефом центра КГБ внутри Госкомитета. Здороваясь за руку с чиновниками, сидевшими за столом, покрытым зеленым сукном и уставленным бутылками с минеральной водой, Винн отметил, что большинство людей плохо одеты и внешне невыразительны. Один из них, однако, отличался от всех других. Он очень прямо держал спину, не ерзал и не сутулился. Он сидел почти не шевелясь, устроив перед собой на скатерти свои бледные крепкие руки. Ухоженные ногти. Мягкая шелковая рубашка и простой черный галстук. Костюм безукоризненный. Просачивающийся сквозь немытые окна солнечный свет высвечивал блестящие рыжеватые волосы и глубоко посаженные глаза. У него было волевое, неординарное лицо, широкий нос, решительный, с полными губами рот. Звали его Олег Пеньковский{37}.

Винн предложил Комитету, чтобы вместо того, чтобы просто передать соответствующим министерствам свои брошюры и каталоги, ему разрешили привезти в Москву делегацию специалистов-техников из восьми главных компаний, которые он представляет. Эксперты компаний встретились бы со своими советскими коллегами. Это привело бы к непосредственным дискуссиям в обход утомительной чиновничьей волоките, замедлявшей процесс развития торговли. Винн сказал, что может устроить так, чтобы делегация приехала в Москву еще до конца года.

Предложение Винна было принято, и его группа прибыла в Москву 8 декабря из Лондона на самолете Британской европейской авиакомпании. Двенадцать членов делегации из восьми компаний приехали обсудить последние технические достижения Великобритании в области производства цемента, компьютеров, горючего, сварочной техники и металлургии. Винн объявил, что это первая частным образом организованная торгово-техническая делегация, приехавшая в Россию со времен войны{38}. Пеньковский был назначен ответственным с советской стороны за работу делегации и обеспечение всего необходимого.

Он был их гидом, сопровождая группу в Ленинград 12 декабря. Тем вечером Пеньковский подошел к специалисту по металлургии доктору А. Д. Мерримену и его коллеге У. Д. Макбрайду, когда те собрались было уже идти спать. Пеньковский спросил Мерримена, нет ли у него парочки сигарет, и они поднялись за ними в номер Мерримена в гостинице «Ленинградская». Макбрайд пожелал спокойной ночи и ушел. Затем Пеньковский запер дверь, включил радио на полную мощность и вынул из кармана пиджака сложенный пакет с бумагами, завернутый в целлофан. Пеньковский сказал, что это секретные материалы, которые он хочет передать в американское посольство{39}. Мерримен отказался даже взять их в руки.

Стремясь во что бы то ни стало войти в контакт, Пеньковский так явно это делал, что по тем временам это попахивало провокацией. Мерримена предупреждали избегать любых подобных предложений. После войны он год провел в Советском Союзе в качестве эксперта в области сталелитейной промышленности и часто ездил, консультируя британские сталелитейные компании. После своих поездок он контактировал с МИ-6, эта связь возникла со времени службы в британской разведке во время войны. У него было довольно щекотливое положение: ведь предложение Пеньковского могло быть проверкой, а он боялся повредить своим связям с Советским Союзом. Ярлык разведчика, привязанный ему КГБ, мог быть использован для того, чтобы дискредитировать его торговые контакты и все британские торговые делегации. В пятидесятых-шестидесятых годах компрометация иностранного дипломата или бизнесмена с последующим шантажом и вербовкой работать на разведку Советского Союза были обычным делом.

В начале шестидесятых годов КГБ занимался совращением посла Франции Мориса Дежана с помощью «ласточки» — проститутки, работающей на КГБ{40}. Ранним летом 1962 года КГБ использовал тот же прием, чтобы подловить полковника Луи Гибана, военно-воздушного атташе французского посольства. Они представили Гибану компрометирующие фотографии, на которых он был изображен со своей русской подружкой, и предложили выбор: сотрудничество или разоблачение. Гибан вернулся во французское посольство и застрелился, так и не сделав выбора. Об этом эпизоде никогда открыто не говорили, а о Гибане сказали, что он покончил с собой в результате «депрессивного психоза»{41}.

Еще раньше был случай, когда КГБ установил, что один французский дипломат является гомосексуалистом и питает симпатию к капитану советской милиции, охраняющему посольство Франции в Москве. В действительности капитан был офицером КГБ, и ему приказали уступить дипломату. Затем сотрудники КГБ сфотографировали «любовный роман» двух мужчин, а снимки предъявили дипломату. Когда в КГБ потребовали, чтобы дипломат стал шпионить для их страны, он улыбнулся, положил фотографии в карман и сказал:

— Это будет хорошим приобретением для моей коллекции, особенно фотографии с советским капитаном.

На следующий день он вернулся во Францию.

КГБ использовал также подобные случаи для ареста иностранцев и взятия их заложниками с последующим обменом на советских шпионов, арестованных на Западе. КГБ считал, что находящиеся в его руках западники являются пешками, которыми можно пожертвовать, выторговывая для КГБ высокоценимых рыцарей шпионажа[8]. После бесплодного разговора с Меррименом Пеньковский забрал бумаги и ушел.

Когда делегация вернулась в Москву, Мерримен не захотел, чтобы его видели в американском посольстве, но послу Великобритании рассказал о своей встрече с Пеньковским в Ленинграде. Мерримен не сказал Винну о предложении Пеньковского, но Винн чувствовал, что русскому хотелось установить с ним более тесные отношения, и стремился поговорить с ним наедине. Пеньковский намекнул Винну, что хотел бы, чтобы Винн забрал что-то с собой в Англию, но прямо об этом не попросил.

За пять минут до того, как Мерримен должен был отправиться в Лондон, в аэропорту Шереметьево появился Пеньковский, чтобы попрощаться. Он отозвал Мерримена в сторонку и сказал:

— Понимаю, что у вас нет желания в это ввязываться, но мне действительно абсолютно необходимо установить связь с кем-нибудь из американского посольства.

Пеньковский попросил Мерримена, чтобы тот передал американцам, что он будет ждать звонка по своему домашнему телефону 71–71-84 каждое воскресенье в 10 утра.

— Американцу лишь придется позвонить, и я дам ему дальнейшие указания, — сказал Пеньковский.

Мерримен был уклончив. Спросил Пеньковского, где он живет. Пеньковский, чувствуя, что его постигла неудача, и стараясь прикрыть себя, сказал, что живет на улице Горького, 11 — адрес Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ.

Вернувшись в Лондон, Мерримен проинформировал МИ-6, а те соединили его с лондонским центром ЦРУ, где он описал инцидент с Пеньковским в Ленинграде{42}.

Если бы Мерримен взял письмо, в МИ-6 прочли бы напоминание Пеньковского, что прошло уже четыре месяца с тех пор, как он впервые обратился к американцам, и все еще не получил от них ни слова. «Это для меня время пыток», — писал он. Он требовал, чтобы американцы быстрее решили, как ему следует передать материалы и как должна быть организована их встреча{43}.

От американцев — ни слова, члены британской торговой делегации не горят желанием принять письмо, и Пеньковский обращается к канадцам. Они также устанавливали официальные контакты в ГККНИР для организации визитов бизнесменов и ученых. В холодный хмурый день 30 декабря 1960 года в Шереметьево прибыл директор программы геологических исследований Канады доктор Дж. М. Харрисон. Он приехал в Советский Союз, чтобы оценить советские достижения в области геологии и установить в будущем обмен специалистами между двумя странами. Пеньковский по линии Госкомитета курировал Соединенные Штаты и Канаду. Он встретил Харрисона в аэропорту и пробыл с ним в течение всех одиннадцати дней, что тот находился в Советском Союзе. Харрисон посещал геологические институты, университеты, музеи. Пеньковский повел его в музеи Кремля, где оба были восхищены выставленной коллекцией золота скифов. В своем дневнике Харрисон отметил контраст между открытостью Пеньковского и несгибаемостью гида из «Интуриста», который постоянно занимался официальной пропагандой.

Когда Пеньковский и Харрисон ехали в Ленинград, в их купе была пожилая дама. В Советском Союзе вообще принято помещать совершенно незнакомых мужчин и женщин в одно спальное купе, и мужчинам пришлось стоять, болтая, в коридоре, пока дама не переоденется на ночь. Пеньковский постоянно критиковал советскую систему, и его откровенность заставила Харрисона «задуматься, что же происходит».

Рано утром они были разбужены местным радио.

— Это еще один пример русской бюрократии, — проворчал Пеньковский, жалуясь на то, что его так нагло разбудили. Когда в Ленинграде они вышли из гостиницы, собираясь на встречу в Институт арктической геологии, Пеньковский сказал Харрисону, что подъедет за ним в институт.

— Мне надо сообщить в Москву, как вы себя ведете, — сказал Пеньковский, обезоруживающе улыбаясь. Было очевидно, что он пытался завоевать доверие Харрисона и давал понять, что он совсем не грозный чиновник, шпионящий за ним.

Когда они вернулись в гостиницу, в ресторане уже не обслуживали, поскольку у официантов был обед. Пеньковский извинился и пошел на кухню. Вернувшись к столу, он сказал Харрисону, что во время войны был полковником Советской армии.

— Мне пришлось покомандовать, чтобы получить обед, — сказал Пеньковский. Харрисон видел Пеньковского только в гражданском и ничего не знал о его военном звании.

Обратно в Москву Пеньковский и Харрисон ехали в двухместном купе в поезде «Красная стрела». Они сидели, пили чай из стаканов, а Пеньковский все продолжал критиковать бюрократию. Он охотно описывал недостатки Советского Союза и позволял себе пренебрежительно говорить о тех, с кем работает. Харрисон слушал, затаив дыхание, но, не желая еще больше втягиваться в это дело, лег спать, сославшись на усталость.

На следующий день Пеньковский попросил Харрисона представить его Вильяму Ван Влие, советнику по торговле посольства Канады. Пеньковский наращивал темпы своей кампании, чтобы войти в доверие к Харрисону, и вечером пригласил его на балет «Лебединое озеро» в Большой театр. Жена Пеньковского Вера и их четырнадцатилетняя дочь Галина сидели с ними в ложе рядом с ложей Никиты Хрущева. Главную партию танцевала прима-балерина Майя Плисецкая. Она танцевала настолько прекрасно, что, когда опустился занавес, публика осталась сидеть в благоговейном молчании. Когда зрители пришли в себя, то гром оваций длился более десяти минут.

Харрисон, стремясь отблагодарить Пеньковского за его гостеприимство, пригласил семью Пеньковских в расположенный недалеко от Большого театра армянский ресторан, но поскольку в Москве был новичком, то забронировать столик ему не удалось. Когда они приехали, ресторан был набит до отказа. Пеньковский исчез, взяв несколько долларов, которые ему дал Харрисон, и вскоре их провели за стол прямо перед эстрадой. Когда Харрисон спросил, как Пеньковскому удалось совершить такой подвиг, он льстиво ответил:

— Да я сказал им, что здесь известный канадский ученый, и они сразу же все сделали.

Обхаживание Пеньковским Харрисона достигло своего апогея на следующий день в номере Харрисона в гостинице «Националь». Пеньковский дал понять, что хочет конфиденциально поговорить с ним. Харрисон указал на телефон, стоящий на столе, за которым они сидели. Пеньковский встал, подошел к краю стола и вырвал из стены пару проводков так, чтобы было похоже, что они порвались сами.

«Теперь все в порядке», — сказал он, объяснив, что если в телефоне было прослушивающее устройство, то он его обезвредил.

Пеньковский спросил Харрисона, как он относится к русским — именно к русским, а не коммунистической партии — и готов ли Харрисон оказать помощь в развитии отношений между СССР и Канадой. Когда Харрисон дал положительный ответ, Пеньковский не стал долго тянуть и сразу задал главный вопрос: возможно ли, чтобы Харрисон пригласил Пеньковского с семьей посетить геологические центры Канады? Харрисон сказал русскому, что, хотя он и занимает высокий пост, в правительстве у него нет большого влияния.

Но Пеньковского это не остановило. Он сказал, что считает Харрисона миллионером, у которого есть большой дом, машина, гараж и стиральная машина. Для русских, даже живших за границей, личный дом Харрисона и обычное домашнее имущество казались просто недоступными. В 1960 году большинство русских семей все еще жило в коммуналках — общих квартирах, разделенных на несколько семей, с общей кухней и туалетом. Харрисон снова попытался уклониться, но Пеньковский повторил свою просьбу познакомить его с советником по торговле Ван Влие. К концу разговора голова Харрисона пошла кругом, пока он пытался понять, что Пеньковскому надо. Он согласился представить Пеньковского Ван Влие.

На следующий день Харрисон рассказал об этой встрече поверенному в делах канадского посольства, но не произнес имени Пеньковского. Он написал его на листке бумаги и сказал поверенному, что все, о чем рассказал, относится к этому человеку, Пеньковскому{44}. Если бы, как и предполагали, КГБ прослушивал разговор в канадском посольстве, можно было бы докопаться и до Пеньковского.

Этим же вечером, 9 января 1961 года, Пеньковский пришел в номер Харрисона на встречу с Ван Влие. Пеньковский все заранее разработал, решив, что передаст секретную информацию для американцев Ван Влие, у которого дипломатический паспорт. У Харрисона, гражданского лица, паспорт обыкновенный. На Ван Влие распространяется дипломатическая неприкосновенность, и у него есть официальные связи с Государственным комитетом по координации научно-исследовательских работ. В худшем случае Ван Влие будет объявлен «персоной нон грата» и выдворен из страны. Если бы документы нашли у Харрисона, его арестовали бы как шпиона. Ван Влие будет безопаснее взять приготовленную Пеньковским информацию по устройству и основным характеристикам советских ядерных ракет.

После короткой беседы Пеньковский пошел в ванную комнату и открыл воду, чтобы заглушить разговор, если их прослушивают. Он сел на стул около открытой двери в ванную и попросил Ван Влие передать от него письмо одному американскому другу через военного атташе в американском посольстве. Прежде, чем Ван Влие смог что-нибудь ответить, Пеньковский сунул ему в руки пакет и, обращаясь по-английски, призвал его «быть патриотом». Он сказал Ван Влие:

— Я знаю, что вы можете меня продать вместе с потрохами, но что вы от этого выиграете?

Пеньковский быстро ушел, сказав, что вернется на следующий день. Ван Влие и Харрисон пошли ужинать в ресторан гостиницы «Националь».

Оба канадца долго обсуждали происшедшее, но так и не пришли к решению, что делать с пакетом Пеньковского{45}. Когда Харрисон ушел, Ван Влие снова стал разглядывать полученный от Пеньковского пакет, но не открыл его. Это был дважды перевязанный объемистый пакет без имени адресата. Было непохоже, что это личное письмо американскому другу, с которым, как сказал Пеньковский, он познакомился в Турции, когда работал там военным атташе. Ван Влие решил вернуть конверт Пеньковскому при первой же возможности, объяснив, что не может передать пакет с неизвестным содержимым американскому военному атташе.

Через два дня Пеньковский посетил Ван Влие в гостиничном номере и спросил, передал ли он материал в посольство США.

— Я не занимаюсь такими делами, — сказал Ван Влие и вернул ему нераспечатанный пакет. Если бы это была подстава КГБ, Ван Влие пришлось бы объяснять послу, зачем он взял письмо, ведь это противоречило принципам посольской политики. Его бы выдворили из Советского Союза. Он не был женат, у него была русская подружка, и в Союзе ему нравилось. Ему не хотелось рисковать. Ничего, кроме неприятностей, не могло получиться из сотрудничества с работником Госкомитета в таком деле.

Выдворение из Советского Союза черным пятном ляжет на его удачно складывающуюся карьеру дипломата, пусть даже стало бы ясно, что дело о выдворении сфабриковано советской стороной. Чтобы прикрыть себя, Ван Влие описал свою встречу с Пеньковским в докладной записке послу Канады.

«В среду в 19.00 заехал господин Пеньковский, и я предложил ему выпить и присесть. Он согласился на первое, но отказался от второго предложения, поскольку стул стоял напротив двери, а вместо этого спросил, можно ли ему сесть на диван в другом углу комнаты. У меня был включен проигрыватель, и я, исходя из такого начала разговора, оставил его включенным, пока Пеньковский находился у меня.

Я начал разговор на темы, затрагивающие наши общие интересы, касающиеся Государственного научно-технического комитета. Господин Пеньковский почти сразу же спросил меня, передал ли я письмо, на что я ответил, что не передал, поскольку не имею оснований вручать неизвестные документы от имени советских граждан. Он забрал письмо. С самого начала, когда господин Пеньковский вошел, он казался довольно возбужденным, и спокойствие к нему так и не вернулось. Я попытался перевести разговор на другую тему и говорить только о том, что строго входит в рамки наших рабочих отношений относительно Государственного комитета. Но это было безуспешно, и Пеньковский постоянно возвращался к вопросу о том, насколько важно для него встретиться с кем-нибудь из посольства Соединенных Штатов.

Пеньковский сказал, что, хотя он и может понять то, что я не хочу становиться посредником между ним и американцами, его судьба теперь в моих руках, он сказал, что надеется, что я не сообщу об этом никому (надо полагать, советским). Он сказал, что последние полгода безуспешно пытался найти какой-нибудь подход к американцам и подумал, что его настоящая работа в Государственном комитете поможет реализовать эту возможность. Он предложил мне показать содержание письма, от чего я отказался, и сказал, что в добавление к документам по баллистическим ракетам в пакете находятся личные письма к президенту Эйзенхауэру и избранному, но еще не вступившему на пост президенту Кеннеди. Он сказал, что надеялся передать мне другие материалы, и вынул из кармана еще более объемистый запечатанный конверт.

Он не оставил своего намерения, как он заявил, вступить в контакт с американцами, чтобы передать им ценную информацию, а главной его задачей является выезд из Советского Союза с женой и дочерью. Почти вскользь он заметил, что испытывает материальные трудности.

И снова он попросил, чтобы я организовал ему встречу с кем-нибудь из посольства Соединенных Штатов, устроив свидание в канадском посольстве или пригласив на обед, и, если ничего из этого не получится, сказал, чтобы я хотя бы передал о его заинтересованности американцам. Пеньковский объяснил, что не может сам пойти в американское посольство из-за советской охраны и даже в Госкомитете по науке и технике существует правило, что при встрече с иностранцем обязательно должны присутствовать двое русских. Он предложил мне оставить номер своего домашнего телефона, на что я согласился, но сказал, что лучше буду ему звонить на работу».

Еще сотрудник канадского посольства сказал, что «отклонял все предложения, исходящие из этого одностороннего потока, соглашаясь только на то, чтобы поддерживать с ним связь в Госкомитете в интересах нашей крепнущей торговли. Я пригласил его на ужин, но он отказался, сказав, что у него нет настроения, на чем и кончилась наша сорокаминутная встреча, которая шла на английском»{46}.

Ван Влие сказал послу, что не представлял себе, чем можно объяснить все эти визиты.

«Господину Пеньковскому около сорока семи, это приятный человек и мог бы показаться вполне разумным. Стремительное развитие событий за время наших коротких встреч, конечно же, вселило в меня глубочайшую осторожность. Он, очевидно, принадлежит к тому типу людей, которые, ничуть не колеблясь, попросят о личном одолжении, подтверждением чего и была его просьба о том, чтобы ему кое-что прислали из Канады, как, например, мазь от экземы, которая, как он предполагает, будет послана ему через посольство. Хотя я его и не просил, он постоянно вдавался в детали в наших разговорах, останавливаясь, например, на таких незначительных моментах, как включенный проигрыватель, рассказывая о случайных звонках у него на работе, без конца повторяя, что его судьба в моих руках, особо ynov пая о материалах и письмах и выражая свое сожаление о том, что я, по-видимому, не был достаточно убежден в искренности его стремления войти в контакт с посольством США и т. д., что в какой-то мере можно было объяснить театральностью поведения, оставшегося от его прежней должности — он работал военным атташе.

Вполне вероятно, что нынешнее его положение в Госкомитете по науке и технике не такое значительное, с низкой зарплатой — большое понижение после его карьеры военного. Возможно, он недоволен своей судьбой.

Если он честен в своем явном желании передать ценную информацию американцам и если бы действительно хотел покинуть с семьей Советский Союз, то не был бы настолько многоречив. Если это достаточные основания, то всякая связь с ним представителей канадского посольства очень нежелательна, за исключением строго рабочих связей»{47}.

Ван Влие не мог знать, что Пеньковский — полковник Советской армии, находящийся на службе при Главном разведывательном управлении Генерального штаба и использующий Государственный комитет, куда он ходил в гражданском, как прикрытие. Доктор Харрисон не рассказал Ван Влие о случае в Ленинграде, когда Пеньковский, чтобы заказать обед, отрекомендовался полковником Советской армии. Вернувшись в Канаду, доктор Харрисон, который не проходил специального опроса со стороны канадского правительства, написал письмо поверенному в делах канадского посольства в Москве с благодарностью за помощь, оказанную посольством. Он пошутил в письме, что надеется быть где-нибудь далеко на Аляске, если Пеньковский приедет в Канаду. Харрисон послал письмо в Москву простой почтой, которая, по заведенному порядку, прочитывается КГБ, и мог бы скомпрометировать Пеньковского прежде, чем тот начал работать на Запад. По-видимому, в КГБ не поняли шутку или просто не прочитали письмо.

Пеньковский обратился к канадцам и британцам как раз в то самое время, когда «Компас» находился в Москве, не имея возможности войти с Пеньковским в контакт. В ЦРУ не знали о том, что Пеньковский сделал попытку выйти на англичан, пока Мерримен не сообщил об этом в МИ-6 и его не соединили с центром ЦРУ в Лондоне. 12 января 1961 года ЦРУ предложило МИ-6 свое участие в дальнейшем опросе Мерримена. Англичане не возражали, но ответили, что считают Пеньковского «обычным провокатором». Из-за вопиющей прямоты подхода британская разведка считала Пеньковского звеном цепи, предназначенной для того, чтобы скомпрометировать американского или английского дипломата. ЦРУ пока еще не сообщило британцам, что прошлым августом Пеньковскому удалось переслать письмо со студентом Коксом.

14 января «Компас», человек ЦРУ, посланный в Москву с заданием выйти на Пеньковского, встретился с сотрудниками американского посольства, чтобы обсудить ситуацию. Госдепартамент со своей традиционной осторожностью отказался подвергать риску советско-американские дипломатические отношения, поощряя непроверенного советского офицера, выразившего желание работать на Запад. Посольские чины во главе с послом Томпсоном решили, что Пеньковский — провокатор и посольству даром не нужен. На этом этапе посол мгновенно принял решение. «Компасу» придется держать Пеньковского подальше от посольства и «Дома Америки» во избежание любых неприятных осложнений. Посол снова запретил сотрудникам американского посольства вынимать содержимое тайника, описанного Пеньковским в письме. Посол запретил также использование «Дома Америки» в качестве места, где Пеньковский мог бы передать материалы. Для выхода на контакт с Пеньковским и изъятия материалов, положенных Пеньковским в тайник, «Компас» вынужден был рассчитывать только на свои собственные силы.

ЦРУ могло обратиться за помощью в Британскую секретную разведывательную службу, но многие в Управлении были совершенно уверены в том, что Советы глубоко проникли в саму британскую разведку. В мае 1951 года британские дипломаты Ги Бёрджес и Дональд Маклин перебежали в Советский Союз, а сотрудника МИ-6, работавшего в Вашингтоне с 1949 по 1951 год, заставили вернуться в Лондон, где его считали советским шпионом. Филби вынудили отказаться от причастности к МИ-6, но позже в официальных заявлениях говорилось лишь об его отказе от участия в «иностранной службе». Поскольку официально СИС (Сикрет Интеллидженс сервис) не существует, о МИ-6, чтобы прямо не называть ее, говорили как об «иностранной службе». Формально Филби находился в составе СИС еще в течение пяти лет, поскольку довольно часто именно столько времени и требуется, чтобы открыть дело против подозреваемого лица. МИ-5 и МИ-6 устроили подобие суда, но попытки выдавить из него признание окончились неудачей. В ноябре 1955 года под давлением Дж. Эдгара Гувера было начато широкомасштабное расследование дела Филби, который в парламенте был назван третьим в команде Бёрджеса — Маклина. Сторонники Филби так изложили дело, что многие стали склоняться к тому, что Филби невиновен, и в заявлении министра иностранных дел Г. Макмиллана обвинение против Филби было снято. В 1956 году друзья Филби по МИ-6 Николас Эллиот и Джордж Янг устроили его работать внештатным корреспондентом «Обсервера» и «Экономиста» в Бейруте, в то время как расследование его прошлого продолжалось. В 1963 году МИ-6 направила в Бейрут Николаса Эллиота, чтобы заставить Филби признаться, но тот бежал в Советский Союз[9]{48}.

Беспокойство ЦРУ о безопасности британской разведки совпадало с требованием времени, призывающим действовать. Ни у одной разведслужбы не было в советской военной организации высокопоставленного источника.

Когда решение американского посольства в Москве о том, чтобы не связываться с Пеньковским, дошло до Вашингтона, Дик Хелмс решил искать помощи у англичан. Исходя из того, что нужно было срочно принять решение, может ли Пеньковский быть для Запада добросовестным агентом, и из-за нехватки сотрудников ЦРУ в Москве Хелмс рассудил, что англичане могут быть лучшими помощниками в этом деле. ЦРУ установило особые рабочие отношения с СИС, что подразумевало обмен информацией на самом высоком уровне. Хелмсу было удобнее работать с МИ-6, чем выкладывать все подробности дела Пеньковского Госдепартамента, откуда, как он опасался, могла бы произойти утечка. Хелмс обратился в МИ-6, поскольку она согласилась помочь в осуществлении связи с Пеньковским. Кроме того, в МИ-6 уже знали о Пеньковском, и иного выхода не было, иначе отношения между службами могли натянуться{49}.

Обращение за помощью к англичанам стало неприятной неожиданностью для Бьюлика и Джонсона, начальника советского отдела операций, но альтернативы не было. «Главный урок в деле Пеньковского: никогда нельзя вступать в совместную операцию с другой службой, — вспоминал позже Бьюлик. — Совершенно определенно, что совместные операции удваивают риск разоблачения. Различия в стиле работы двух служб ведут к путанице, недоразумениям и повышают возможность компрометации»{50}. Но, поскольку и сам Пеньковский вышел на англичан, сотрудничество стало неизбежным.

В МИ-6 знали, что предложение Пеньковского предназначалось американцам, и подняли этот вопрос в январе 1961 года в Вашингтоне, когда в штаб ЦРУ приехал Гарольд Таллин Шерголд, один из самых жестких и опытных инструкторов МИ-6. 27 января 1961 года Джо Бьюлик проинформировал Шерголда о первом контакте Пеньковского пять месяцев назад с двумя американскими студентами. В подобной ситуации совместное пользование информацией было обычным делом, но совместная работа стала необходимой. Бьюлик был готов рассказать Шерголду об инициативе, начатой Пеньковским в августе, и показать ему документы по У-2 и RB-47. Англичан все еще приходилось убеждать.

Американцы относились к Шерголду с уважением. Он был аккуратным, с живыми, приятными чертами лица, острым, несколько выступающим носом, хорошо очерченным подбородком и высоким лбом. Его огромная энергия и ясные глаза говорили о незаурядном уме и хорошем самообладании. Он родился 5 декабря 1915 года, учился в Сант-Эдмонд Холле (Оксфорд) и Корпус Кристи Колледже (Кембридж). После окончания учебы вплоть до начала войны преподавал в средней школе с гуманитарным уклоном в Челтенгеме. В 1940 году присоединился к Хэмпширскому полку и вскоре переключился на разведкорпус. Впервые профессиональный опыт пришел к Шерголду, когда он допрашивал немецких военнопленных на Ближнем Востоке во время второй мировой войны. Оттуда его откомандировали в Восьмую армию, где он отвечал за все допросы, начиная с битвы у Эль-Аламейна в Ливии до итальянского Кассино. Британский объединенный следственный центр (БОСЦ) Шерголда был основан в Риме под объединенным командованием, куда входили еще двое молодых американских офицеров, говорящих по-итальянски, — Джеймс Иисус Энглтон и Раймонд Рокка из только что появившегося Бюро стратегических служб (БСС)[10], которые также допрашивали немецких и итальянских военнопленных. Энглтон и Рокка знали Шерголда как профессионала и как человека еще в начале своей карьеры.

После войны Энглтон быстро продвинулся до поста шефа контрразведки ЦРУ, на котором проработал с декабря 1954 года до декабря 1974 года. Рокка, его заместитель с 1969 по 1974 год, вспоминает Шерголда как «строгого, работящего сотрудника, который хорошо потрудился на благо своей страны»{51}. Во время второй мировой войны Британская секретная разведывательная служба боялась уступить свой контроль в Европе американским выскочкам и старалась недодать информацию Бюро стратегических служб{52}.

Послевоенная карьера Шерголда началась с работы оперативника в МИ-6. Как младший офицер, он руководил агентами в Германии из главного британского центра в Бад Сальзуфлене, а также в Берлине и Колоне. Он создал себе прекрасную репутацию хладнокровного, аккуратного оперативника, обладающего острым чутьем, знающего, как получить максимально возможное от своих агентов. Он был готов на работу с Пеньковским{53}.

Открывающиеся возможности произвели на Шерголда впечатление, и он заявил, что МИ-6 пересмотрит вопрос разумности выхода на Пеньковского и определит, какие задачи будет выполнять в совместной с ЦРУ операции. После встречи в Вашингтоне решение вопроса сдвинулось с места. 3 февраля Квентин Джонсон полетел в Лондон на встречу с Шерголдом. Американцы договорились с англичанами об обмене информацией и о том, чтобы в целях осторожности «не проболтаться» канадцам. Важно было не допустить, чтобы Ван Влие и Харрисон скомпрометировали Пеньковского, и тщательно проверить и убрать все ссылки на Пеньковского в канадском архиве, что предполагало также поиск всех, читавших донесения Ван Влие и Харрисона о Пеньковском, чтобы дать подписать им секретное обещание о неразглашении тайны.

С 6 по 8 февраля 1961 года в канадской контрразведке побывал высокопоставленный офицер контрразведки ЦРУ и договорился забрать из канадских секретных архивов донесения Ван Влие и Харрисона о Пеньковском.

В воскресенье утром 5 февраля 1961 года «Компас» наконец попытался позвонить Пеньковскому по домашнему телефону в Москве. С начала октября, за все четыре месяца, что «Компас» находился в Москве, он не смог ни заложить сообщение в тайник, ни выйти на контакт с Пеньковским. Он писал бесконечные письма в штаб ЦРУ, в которых объяснял, как тяжело ему достается работа-прикрытие в посольстве и как трудно выполнять задание без поддержки посольства. Хотя ему было известно местонахождение тайника на Пушкинской улице, он никогда не сделал отметку на телефоне-автомате, обозначавшую, что в тайнике для Пеньковского оставлено сообщение.

«Компас», к удовольствию Бьюлика, так и не смог объяснить, почему ему не удалось оставить Пеньковскому сообщение; «Компас» утверждал, что наблюдатели КГБ следят за ним денно и нощно. Бьюлик считал, что «Компас» потерял самообладание и тянет операцию{54}. Телефонный звонок 5 февраля был его первой попыткой выйти на прямой контакт. По инструкции, «Компас» должен был звонить в 10 утра и говорить по-русски, но в письме Бьюлику, в котором он писал о себе в третьем лице, говорилось:

«…надеюсь, что будут приняты следующие поправки к вашим инструкциям в письме № 8. Они основаны на том опыте, что он здесь приобрел, и правилах пользования общественным телефоном. Во-первых, если 5 февраля по телефону ответит мужчина, „Компас“ скажет по-русски: „Это Олег?“

Если ответ: „Да“, „Компас“ скажет: „Отвечай только по-русски. Говорит твой близкий друг“.

Затем „Компас“ будет говорить по-английски. Если „Чок“ (тайная кличка Пеньковского) будет выяснять, кто звонит, „Компас“ скажет ему по-английски: „Слушай“ и дальше по инструкции. Если, когда позвонит „Компас“, „Чок“ будет не один, ему нужно будет что-то придумать, а в случае, если номер не тот или ответивший по телефону мужчина „Чоком“ не является, использование дружеского обращения (местоимение) по-русски должно усыпить всякие подозрения.

„Компас“ сказал, что остальные инструкции будут исполнены „буквально“»{55}.

Использование дружеского обращения по-русски во время разговора с Пеньковским дало бы понять любому, кто прослушивает линию, что звонивший — близкий друг, а не незнакомый иностранец. Письмо «Компаса» было сбивчивым. У него были проблемы с русским, и психологически он довел себя до состояния нервного срыва.

«Компас» позвонил Пеньковскому по номеру 71–71-84 в 11 утра, и Пеньковский, который накануне поздно вернулся с вечеринки, подумал сначала, что это его друг, с которым они вчера виделись. Предполагалось, что «Компас» будет говорить только по-русски, но он говорил по-английски. Пеньковскому было трудно понять его по телефону, и он не мог ответить из-за того, что рядом была жена. Он не хотел возбуждать ее любопытство тем, что говорил по-английски, ведь обычно он никогда этого не делал дома. Пеньковскому, который не очень хорошо владел английским, было трудно слушать нечеткую речь иностранца. Звонка он не ожидал и был обеспокоен тем, кто бы это мог быть, поскольку звонили в неоговоренное время. Пеньковский разочарованно повесил трубку, чтобы в случае, если его телефон прослушивался, стало понятно, что за этим ничего не последует, поскольку был набран неправильный номер.

9 февраля Бьюлик снова устроил с Шерголдом совет в штабе ЦРУ в Вашингтоне, было решено на Пеньковского выходить совместно. Шерголд рассказал Бьюлику еще кое-какие подробности о встрече в Ленинграде между Пеньковским и членами британской торговой делегации.

В начале марта 1961 года канадскому советнику по торговле Ван Влие была выделена квартира в Москве, куда он и переехал из гостиничного номера. Ван Влие, надеясь поддержать связь с Пеньковским, чтобы узаконить через Госкомитет канадскую торговлю и коммерческую работу, пригласил его с женой на прием по поводу новоселья. Пеньковский снова аккуратно сложил материалы по оперативным характеристикам советских ракет и взял их с собой на вечеринку. Он положил пакет в обычный конверт для писем, который мог бы спокойно вручить, но дважды перевязал его тесьмой.

Войдя в квартиру Ван Влие, Пеньковский поздоровался за руку с канадским дипломатом и сказал, что надеется на то, что Ван Влие обдумал предложение и примет материалы. Ван Влие постарался игнорировать все эти мольбы. Он дружески поздоровался с Пеньковским и его женой Верой, но в течение всего приема старался держаться от них подальше. У Пеньковского так и не было возможности попросить Ван Влие забрать секретные сведения о ракетах или связаться от его имени с американцами. Расстроившись, Пеньковский ушел, запихнув свои секретные бумаги во внутренний нагрудный карман{56}.

Винн тем временем делал все возможное, чтобы советской делегации разрешили приехать в Великобританию. В начале апреля 1961 года он прилетел в Москву, чтобы обсудить план приезда советской делегации в ответ на его визит в декабре. Пеньковский представил Винну список советских представителей, выбранных для поездки в Англию. Винн высказал свои возражения — эти люди не знали промышленности и не подходили для поездки, поскольку было очевидно, что их заинтересует только сбор секретных данных в области техники и индустрии. И они, скорее всего, не смогут сделать никаких заказов. Пеньковский объяснил, что список составлен Государственным комитетом и изменен быть не может. Отношения между двумя мужчинами вышли за рамки официальных, и они стали звать друг друга по имени. Пеньковский попросил Винна называть его Алексом, потому что «по-английски это звучит лучше, чем Олег». Пеньковскому казалось, что имя Алекс более элегантно и звучит по-иностранному.

Винн и Пеньковский шли по Красной площади в порывах неожиданной весенней метели и спорили о составе делегации. Винн настаивал на том, что ему нужны «высшие технические советники или никто». Если он их не получит, то будет жаловаться в Комитет.

Пеньковский терзался:

— Нет, Гревил, нет, ты не должен этого делать. Это будет означать, что делегацию отменят.

— Извини, Алекс, но я вынужден настаивать. Я бы хотел показать тебе Лондон, но не ценой того, что будет разрушена основная цель приезда. Моим компаниям нужны эксперты.

В «Контакте на улице Горького» Винн писал: «В этот момент Пеньковский хлопнул руками и воскликнул: „Да дело не в делегации. Именно я должен лететь в Лондон, и не ради удовольствия. Мне нужно рассказать тебе об очень многом, мне необходимо ехать. Просто необходимо“»{57}.

Затем впервые Пеньковский рассказал Винну, что у него есть информация для Запада. 6 апреля 1961 года в гостиничном номере Винна Пеньковский передал ему объемистый пакет с полным досье на себя и пленкой с советскими военными документами. Когда Винн принял от Пеньковского передачу, он больше уже не был наивным бизнесменом, которому случайно удалось выслушать шпиона. Винн становился для Пеньковского курьером и товарищем по оружию, но о содержании документов, которые Пеньковский ему передал, Винн так и не узнал. Пеньковский никогда не передавал Винну секретные сведения устно. Это было обычным правилом разведчика. Поскольку Пеньковский не сообщил Винну о подробностях, Винн в случае ареста мог бы заявить, что не знал о вовлечении в шпионаж.

В том первом случае Винн немедленно обратился в английское посольство, чтобы избавиться от бумаг. Подходил уже конец рабочего дня, и посла не было. Винн положил документы в конверт, запечатал и оставил его у британской охраны. На следующий день он вернулся, забрал бумаги и передал их сотруднику посольства, которому поручили с ним встретиться.

На встрече 6 апреля Пеньковский пригласил Винна в выходные пообедать. Он сказал, что ему бы не хотелось приглашать Винна к себе домой. Советским чиновникам не положено без официального разрешения приглашать иностранцев, а если приглашали, то представляли полный отчет. Винн молчал. Он не ожидал, что ему передадут документы, и попросил день-другой на размышление. Винн не знал, что находится в переданном ему Пеньковским конверте, и до сих пор не был уверен, честны ли помыслы Пеньковского или же это попытка загнать его в ловушку. Они договорились о встрече в понедельник 10 апреля на заключительном собрании Комитета, не раньше.

Пеньковский спустился в холл главного подъезда здания на улице Горького, 11, чтобы встретить Винна. Они находились одни в лифте, и по дороге к комнате, где должна была состояться встреча, Пеньковский спросил:

— Что ты сделал с бумагами? С ними все в порядке?

— Да, — ответил Винн.

Пеньковский принял ответ, облегченно вздохнув, и не произнес больше ни слова, пока лифт не остановился, и они вместе вошли в комнату.

Когда в 17.30 встреча, на которой разрабатывались последние подробности визита, окончилась, Пеньковский спросил Винна:

— Могу ли я еще раз с тобой увидеться?

Винн согласился, и Пеньковский пришел к нему в номер в гостиницу «Берлин». Они поговорили о делах Комитета, затем Пеньковский снова проделал на цыпочках свой поход в ванную и включил краны на полную мощность.

— С бумагами все в порядке? — спросил Пеньковский.

— Да, — ответил Винн.

— Ты возьмешь остальные? Они очень важны, — умолял Пеньковский.

— Нет, больше я ничего не возьму.

— Если не хочешь брать остальные, можешь взять всего лишь один листок бумаги, где написано, о чем я могу рассказать вашим людям? — спросил Пеньковский, хлопнув по карману, чтобы показать, где у него лежали бумаги.

— Нет, я сделал все, что мог, — настаивал Винн.

— Пожалуйста, останься еще на день и обдумай это, — попросил Пеньковский.

— Хорошо.

Вечером Пеньковский с женой повели Винна в Большой театр по официальному приглашению от Комитета. Затем неофициально они отправились на ужин, чтобы отпраздновать Верино тридцатитрехлетие. Пеньковский сказал Винну, что 23 апреля ему исполнится сорок два.