ГЛАВА III. СИМВОЛИКА И МИСТИКА НАЦИЗМА, ИХ СВЯЗЬ С НЕГАТИВНЫМ АСПЕКТОМ КУЛЬТИВИРОВАНИЯ «НАЦИОНАЛЬНОЙ ОБЩНОСТИ»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА III.

СИМВОЛИКА И МИСТИКА НАЦИЗМА, ИХ СВЯЗЬ С НЕГАТИВНЫМ АСПЕКТОМ КУЛЬТИВИРОВАНИЯ «НАЦИОНАЛЬНОЙ ОБЩНОСТИ»

«Не вследствие разума, а часто вопреки ему создаются такие чувства, которые являются побудительными мотивами всей цивилизации, — чувство чести, готовность к самопожертвованию, религиозная вера и любовь к славе».

(Густав Ле Бон)

«Знаки и символы управляют миром, а не слова и не законы».

(Конфуций)

«Я сам в загробный мир не верю, но изучаю его с интересом».

(Х.Л. Борхес)

«Благодарение Богу, создавшему все трудное ненужным, а ненужное — сложным».

(Г. С. Сковорода)

«Если итальянский фашизм напоминал театральное представление, то германский национал-социализм — религиозное действие».

(3. Кракауэр{797})

Сразу следует указать, что не опьянение массовых ритуалов, не пресловутый нацистский мистицизм и оккультизм (вызывающие столь значительный интерес у публики доныне), не различные нацистские пропагандистские трюки, не ставшая в наше время столь одиозной, а потому и эпатирующей, символика нацистов создали гитлеровскому режиму популярность, но его бесспорные экономические и внешнеполитические успехи; однако в процессе придания режиму дополнительной динамики, в «раскручивании» политических, экономических и социальных успехов гитлеровского Рейха огромную роль сыграли и те мотивы, которые будут рассматриваться в этой части работы. Эти мотивы, как указывал большой знаток нацистской Германии английский историк И. Кершоу, делают национал-социализм «феноменом, который вряд ли может быть объяснен рационально»{798}. Рациональное толкование нацизма осложняет и то, что и в западной, и в отечественной историографии не сформировалось ясной и определенной линии в трактовке мистического фактора нацизма. Поэтому при соприкосновении с этой сферой велика опасность ненароком свести нацизм к авантюристической, неясной, фантастической и вызывающей раздражение интерпретации, как-либо связанной с мистикой. В художественной литературе этот ошибочный путь проложил Л. Фейхтвангер своим романом (1943 г.) «Братья Лаутензак» (первое название — «Чудотворец»), где он описывает предсказателя — любимца Гитлера.

С другой стороны, как писал немецкий ученый Манфред Нагль, вовсе игнорировать иррациональные элементы, сводимые к общему знаменателю, значит в какой-то мере поддержать мысль о якобы «логической нелепости», необъяснимых противоречиях в идеологии и практике нацизма»{799}. Поэтому, помимо прочих источников нацистской идеологии и политики, следует упомянуть и эзотерическую традицию, оккультные науки, в особенности астрологию, и другие формы иррационального, неаналитического мышления. Один из корифеев психоанализа Карл Юнг однажды заметил, что время расцвета астрологии — не средние века, а современность и что астрология «стучится в двери университетов», хотя принято считать, что расцвет астрологии приходится скорее на XVII век, когда шведский ученый Эммануэль Сведенборг (1688–1772) первым выдвинул идею примата сверхчувственного восприятия. Историк искусства Фриц Заксль, оценивая феномен увлечения астрологией в современной Европе, писал, что отчасти он может быть истолкован как возвращение язычества, что типично для периодов великих потрясений. Заксль пришел к выводу, что ни один исторический период не может быть по-настоящему понят без тщательного изучения присущих ему ненаучных течений{800}. Сфере нацистского мистицизма нужно пытаться отвести надлежащее ей место, а не исключать ее вовсе из анализа — историки, которые упускают из виду этот аспект немецкой романтической и мистической традиции, упускают один из факторов истории Германии{801}. По крайней мере, первой фазе развития любой разновидности фашизма было свойственно увлечение мистикой и эзотерическими учениями, как указывал французский историк европейского фашизма Пьер Мильца{802}. Это не специфическая черта фашизма или нацизма, но обычная человеческая реакция на атомизацию общества, на одиночество и ощущение покинутости человека в момент второй фазы индустриальной революции. Потом, когда нацисты укрепились у власти, иррационализм и мистика, выполнив свою компенсационную роль, отошли на второй план, поскольку сами никакой непосредственной мобилизационной функции не имели и даже начинали мешать. Хотя многие внешние приметы «тайной доктрины» сохранись в символике, ритуалах, жестах.

Для Германии мистический аспект важен еще и потому, что в немецкой исторической традиции (вследствие особенностей истории этой страны) романтизм — и вместе с ним мистицизм и иррационализм — играл гораздо большую роль, чем в других европейских странах: это было частью специфически немецкого протеста против позитивизма, захлестнувшего Европу в конце XIX века. Гитлер был человеком образа мысли и вкусов XIX века — отсюда и большое значение иррационализма в нацистской идеологии. Иррационализм и оккультные науки только на первый взгляд аполитичны: они мало привлекают людей, склонных к рациональному взгляду на жизнь; зато значительно их влияние на тех, кто не верит, что наука может ответить на главные вопросы бытия (а она и на самом деле не может этого сделать). Парадоксально, но вместе с увлечением оккультными идеями и происходит зачастую подспудная политизация. В отличие от своих не в меру увлекающихся соратников, Гитлер сознавал несовместимость рационального, технического, стремительного XX века, с одной стороны, и всяких форм эзотерической («понятной» только избранным) доктрины, с другой. По правде говоря, центральный компонент идеологической концепции Розенберга — мистицизм, которым преисполнен «Миф XX века», — Гитлер отвергал полностью, несмотря на то, что Розенберг хотел замаскировать религиозным мистицизмом обскурантистскую расовую идеологию. В своей известной «речи о культуре» (Kulturrede) 6 сентября 1938 г. Гитлер резко осудил все проявления мистики, оккультизма и резко дистанцировался от Гиммлера и Розенберга, которые хотели сделать из национал-социализма религию. Приближенные Гитлера вспоминали, что он (как и Ленин) категорически отвергал мысль о собственном обожествлении{803}. Это внешнее неприятие Гитлером мистицизма и оккультизма, впрочем, совсем не отрицает справедливости мнения Н. А. Бердяева о том, что «революция иррациональна, она свидетельствует о господстве иррациональных сил в истории»{804}; это представляется особенно справедливым по отношению к национал-социализму, совершенно выбивающемуся из немецкой традиции. «Расовая мифология нацистов, коммунистический миф о реализации “золотого века”, — писал о тоталитарных режимах К. Юнг, — все это детски наивно с точки зрения разума, однако, эти идеи захлестывают миллионы людей. Факельные шествия, массовый экстаз и горячие речи “вождей”, использование архаической символики свидетельствует о вторжении сил, которые намного превосходят человеческий разум»{805}.

Гитлер по вопросам мистики и теософии публично никогда не высказывался, а после 1933 г. запретил видным оккультистам и мистикам выступать и публиковаться, опасаясь идентификации с комичными в глазах большинства немцев фигурами{806}. Собственное мировоззрение Гитлер представлял рациональной теорией, основывающейся на современной науке. Он говорил, что для национал-социализма нет ничего более чуждого, чем наполнять сердца немцев мистикой, совершенно чуждой нацистскому движению. Несмотря на то, что национал-социализм, по Гитлеру, — это массовое движение, он основывается на рациональной теории, а не представляет собой некоего религиозного культа. Шпеер вспоминал, что Гитлер отвергал культивируемую Гиммлером в СС мистику и иррациональность{807}. «У истоков наших программных требований, — сказал Гитлер в 1936 г., — стоят не таинственные и мистические силы, но ясное сознание и открытая рациональность. Наша цель — это культивирование естественного, природного, то есть угодного богу. Наше смирение обусловлено преклонением перед установленными богом законами и их уважением. Мы полагаемся только на последовательное выполнение этих традиционных обязанностей. Богослужение же является обязанностью церкви, а не партии»{808}.

Тем не менее, известно, что некоторое время Гитлер интересовался мистикой: он регулярно читал издаваемый Ланцем фон Либенфельсом оккультный журнал «Остара»[57] (его тираж временами достигал 100 тыс. экземпляров). В Вене этот журнал можно было купить в любом табачном киоске, и таким образом «быть в курсе «вековечной» борьбы арийцев с недочеловеками. Как уже говорилось выше, для Гитлера оккультизм был средством компенсации собственных неудач в реальной жизни и карьере. В гитлеровском увлечении мистицизмом имелся еще один важный аспект: хотя Ланц и был полусумасшедшим цисцерцианским монахом-расстригой и обманщиком, но представления этого венского мистика довольно точно совпадают с доктринальной одержимостью Гитлера расизмом. Ланц разделял свое учение на теозоологию (?!) и расовую метафизику, которые, по всей видимости, произвели серьезное впечатление на Гитлера. На страницах журнала Ланц внушал, что полноценная раса арийцев возникла не путем естественного отбора, а была создана, как сказано в древних книгах, некими высшими существами — хельдингами (Helding), в древности заселявшими землю. Часть этих высших существ однажды совершила грехопадение; от падших особей и произошли низшие расы — бесполезные формы жизни — лешие или гномы (Schrottling), никчемные и вредоносные существа. Затем арийские самки вступили в связь с самцами неполноценных рас, и мужчины-арии вместе с расовой чистотой утратили свое могущество. Теперь же задача состоит в том, чтобы возродить первоначальную расовую чистоту. Последняя была столь значима для Гитлера, что он считал — в чаше Грааля была не кровь Христа, а нордическая кровь; именно в кровосмешении Гитлер видел причину всех бед Германии. Легенде о Граале нацисты придавали огромное значение; в 1944 г. Розенберг посещал Монтсегюр, последнее пристанище катаров, — для того, чтобы найти и сохранить остатки святого Грааля{809}.

Несмотря на явную абсурдность рассуждений расовых мистиков[58], в них есть одно важное достоинство — они точно соответствуют скорее патологии, чем идеологии расовой гитлеровской доктрины{810}.

Интересно, что сам Гитлер не считал немцев по-настоящему расово полноценными — таковыми им еще предстояло стать в итоге реализации длительной биологической программы, детали которой до конца не были ясны никому. Самой примечательной чертой этой программы был субъективизм психологических и пропагандистских впечатлений. Показательно, что Либенфельс претендовал на то, что Ленин и Гитлер были из когорты его учеников; он находил аналогию между истреблением классов, «выброшенных на свалку истории», и уничтожением рас по программе о воспроизводстве{811}. Некоторые историки даже возводили истоки антисемитизма Гитлера к влиянию Либенфельса{812}. Как бы там ни было, мистицизм, иррационализм, оккультизм и магия имели большое, хотя и трудно идентифицируемое влияние на формирование упомянутого субъективизма. В этой связи кажется, что опасна не переоценка магического в нацизме, но ее отрицание.

Вероятным источником увлечения Гитлера арийской мифологией могло быть и масонство — общество «Туле», при котором первоначально оформилась Немецкая рабочая партия во главе с А. Дрекслером, было, собственно, масонской организацией, каких в Германии было довольно много, и в них под влиянием Жозефа Артюра де Гобино и Хьюстона Стюарта Чемберлена проповедовали расовое учение в самых обскурантистских формах. Центр упомянутой ложи сначала находился в северной Германии; в Мюнхен она перебралась только в 1918 г.{813}. Гитлер через Рудольфа Гесса был знаком с крупным масонским идеологом, гроссмейстером общества «Туле» и основателем немецкой геополитики профессором Карлом Хаусхофером[59], ассистентом которого и был Гесс. Последний был отъявленным ипохондриком, необыкновенно мнительным человеком, нелюдимом и чудаком, ему вполне соответствовало его увлечение мистицизмом, натуропатией и астрологией{814}. Впоследствии СД связывала перелет Гесса в Англию с его увлечением антропософией Рудольфа Штайнера и с тем, что он был тесно связан с астрологами, предсказателями, медиумами, которых Гитлер вообще не переносил{815}, а сторонников Штайнера гестапо преследовало, считая его доктрину вредоносной и несовместимой с расовой идеологией.

В масонской среде также имела широкое хождение «арийская теория», которую масоны позаимствовали у англичан, в частности у знаменитого автора «Мифа XIX века» Хьюстона Стюарта Чемберлена, а также автора утопического романа «Грядущая раса» английского мистика и оккультиста Эдуарда Бульвер-Литгона. Гитлер несколько раз посещал масонские спиритические сеансы. По некоторым воспоминаниям, он ценил умение масонов в нужном направлении влиять на массы и поражать воображение публики с помощью символов магического культа. Есть даже достоверное указание на то, что знаменитый астролог и провидец Эрик Ян Хануссен учил Гитлера языку жестов{816}. С другой стороны, придя к власти, Гитлер порвал с масонской мистикой — и мистики, и масоны стали нежелательны в Третьем Рейхе (масонские ложи были запрещены в 1935 г.), что объяснимо: тоталитарная организация не могла допустить непредсказуемого, неконтролируемого и спонтанного элемента.

Пренебрежение нацистов оккультными науками (по крайней мере, внешнее) не распространялось на мистические представления о седой германской старине; режим охотно поощрял интерес, восхищение и подражание полумифическим образам старины Священной Римской империи немецкой нации. Особенно это относится к Гогенштауфенам, династия которых пресеклась в 1268 г. и начался длительный период междуцарствия и падения авторитета имперской власти. Но за 100 лет до этого Фридрих Барбаросса поднял престиж Священной Римской империи немецкой нации на небывалую высоту, особенно после крестового похода на Ближний Восток. Семеро представителей швабских Гогенцоллернов (особенно Фридрих Барбаросса 1122–1190) были настоящими рыцарями, их отличал боевой дух, смелость, бьющая ключом энергия, азарт, любовь к приключениям и предприимчивость. Барбаросса завоевал Италию, утвердил свое превосходство над Папой и погиб — утонул, переплывая реку в Киликии. Из-за его неожиданной смерти память о Фридрихе Барбароссе гипнотизировала немцев еще многие века: согласно старинной легенде, внук Барбароссы, Фридрих 11, правивший на Сицилии, был призван к деду, который и благословил его на великие дела. По народному преданию, дух Барбароссы бодрствует в тиши пещеры Киффхойзер в Тюрингии. Император не дремлет, он стоит на страже будущего национального величия и высокого предначертания Германии. Если нация окажется в опасности, император выйдет из своего укрытия и спасет свой народ. Не случайно имя этого императора было выбрано для обозначения самой ответственной военной операции, предпринятой нацистами.

Важнейшим средством приведения в соответствие революционного стиля партии и внешней динамичной формы нацистского движения была партийная символика — значки, знамена, символы. Гитлер сразу оценил значение внешних примет политического движения и по приходу к руководству партийной пропагандой сам установил внешние отличительные знаки своей партии. В нацистской символике красный цвет как символ революции сочетался с символами из пропагандистского арсенала правых групп фелькише, что свидетельствует о соединении в гитлеровской доктрине и политике принципа сохранения и принципа изменения. Главным символом нацизма была свастика, которая с конца XIX века почиталась у различных групп фелькише как символ арийского обновления, от них Гитлер ее и перенял. Для Гитлера свастика была символом расы{817}, именно по этой причине по личному наброску Гитлера она была вставлена в значок и появилась на знаменах НСДАП как символ движения. Впервые нацисты публично появились со свастикой 16 августа 1922 г. в Мюнхене{818}. Само слово «свастика» в переводе с санскрита означает «все есть все», этот знак долгое время был символом тевтонских рыцарей{819}. Летом 1919 г. в памятной записке руководству «Общества Туле», к которому первоначально принадлежала НСДАП, член общества, зубной врач Феликс Крон подробно обосновывал значение свастики как символа движения фелькише. Предположительно, именно от этого человека исходит идея, позднее использованная Гитлером, — о соединении свастики с цветами старой имперской Германии — чернокрасно-белым{820}. По другим сведениям, Гитлер узнал о свастике из фантастических текстов другого известного оккультиста Гвидо Листа, который трактовал ее как символ божественного акта творения и в листовке 1915 г. предсказывал появление «всемогущего» германского мессии в 1932 г..Если удастся доказать, что Гитлер знал об этом предсказании, то нужно признать Листа важным инспиратором нацистского движения{821}. Гвидо фон Лист пользовался в Вене широкой известностью как политический писатель, и его произведения на темы пангерманского мистицизма были очень популярны. Когда же стало известно, что он руководил оккультным обществом, заменившим крут свастикой и практиковавшим ритуалы черной магии и сексуальные извращения, Листу пришлось покинуть Вену{822}.

Единству свастики и старых имперских цветов полностью соответствовала и программа партии, которая сводилась к постулированию «национального социализма»: требование создания замкнутой национальной общности было связано с антикапиталистическими настроениями широких народных масс в Германии, но и одновременно с однозначным отрицанием марксизма. Собственно, этой же цели служило и заимствованное у су-детских и австрийских фелькиш название партии.

«Партийным» цветом стал коричневый цвет, это вполне объяснимо: нацистам случайно удалось дешево купить большую партию коричневых рубашек, предназначавшихся немецким колониальным войскам в Африке; но поскольку эти территории по условиям Версальского мира у немцев отобрали, то и обмундирование не понадобилось. Тем не менее, немецкий психолог, занимавшийся проблемой воздействия различных оттенков цвета на людей, писал о коричневом цвете в своей диссертации 1949 г.: «Коричневый цвет воплощает силу, полноту жизни, тяжесть, здоровье, терпкий вкус, поэтому коричневый цвет рассматривают обычно как мужской цвет. С другой стороны, этот цвет связан и с низменной стороной натуры человека, с тем, что развитие культуры не в состоянии вытеснить, лишить силы, иными словами этот цвет воплощает самые низменные аспекты самой жизни»{823}. Сначала этот цвет приняли только СА; на первом съезде партии в январе 1923 г. сотня СА на Марсовом поле в Мюнхене впервые продефилировала в коричневых рубашках перед Гитлером.[60] Гитлер торжественно освятил четыре штандарта СА; на каждом штандарте была изображена свастика в обрамлении дубовых листьев, которую держал в когтях взлетающий орел; у Наполеона был парящий орел — по мысли Гитлера, это отличие должно было указывать на постоянно растущее влияние партии. Гитлер выбрал орла ещё и потому, что в антисемитском фольклоре орел слыл «арийцем животного мира». Злые на язык берлинцы шутили, что лучше бы символом партии был паук — он коричневый, стоит всеми лапами на земле, поэтому ближе к земле, формой похож на свастику и носит арийское имя (дело в том, что для немецкого уха фамилия «Adler», так по-немецки орел, — это еврейская фамилия).

Законом о флаге (15 сентября 1935 г.) имперскими цветами были установлены черно-бело-красный со свастикой, а прежний республиканский черно-красно-золотой был отменен еще 12 марта 1933 г., когда для этого было произведено разделение между имперским и национальным флагом. Распоряжением от 16 сентября 1935 г. и от 28 августа 1937 г. демонстрация земельных цветов и флагов была запрещена{824}, что соответствовало нацистской унификации Германии.

Весьма удачной находкой является цвет нацистского флага. Гитлер в «Майн кампф» писал, что для флага движения предлагали белый цвет, «но белый — это не увлекающий за собой цвет. Он подходит целомудренному объединению девственниц, а не сокрушающему устои революционному движению. Летом 1920 г. красное знамя со свастикой было впервые продемонстрировано на митинге. Оно очень хорошо подходило нашему молодому движению, оно действовало на нас, как горящий факел. Красный цвет отражал для нас социальные корни движения, белый — национальные идеи, а свастика — миссию борьбы за победу арийского человека и одновременно победу творческого производительного труда, который был всегда чужд евреям»{825}. Символом, вызывающим мистическое чувство, Гитлер считал свастику; он утверждал, что она носит антисемитский смысл, но это не так — таким символом свастика стала относительно недавно. Новая власть нуждалась в атрибутах новой идеологии, в символике, имеющей глубокие исторические корни, а потому неясное происхождение: такая символика всегда интенсивно использовалась оккультными «науками». Разгадка содержится в иррациональном характере самого антисемитизма, который и символом своим сделал знак, имеющий смутный и необъяснимый смысл, восходящий к доисторическим временам; в его толковании возможны самые широкие обобщения и допущения. Свастику (от санскритского su: имеющая благое значение), начиная с палеолита, находили у семитских народов (она была символом исцеления), на античной греческой керамике, в Индии, в Китае, у древних монголов; в качестве знака благословения или заклинания свастика известна в Северной и Центральной Европе с IV века до нашей эры. Считается, что это символ солнечного шествия, превращающего ночь в день, отсюда и его более широкое значение — как символа плодородия и возрождения жизни. Свастика символизировала жизнеутверждающую силу солнца, и в этом совершенно аполитичном смысле она до сих пор употребляется в Индии, Китае (китайцы обозначают свастикой бесконечность), Японии (символ процветания); особенно распространено изображение свастики в индуизме и джайнизме. В индийской традиции различают свастику, ориентированную по часовой стрелке (она обозначает добрые силы), и свастику с поворотом концов против часовой стрелки (может означать ночь и черную магию, а также страшную богиню Кали, несущую смерть и разрушение). Интересно, что на финских военных знаменах свастика употребляется до сих пор{826}; в годы Гражданской войны в нашей стране были проекты использовать свастику вместо красной звезды. Известный деятель Сопротивления социал-демократ К. Мирендорфф (вслед за Э. Блохом и бельгийским социалистом Г. де Манном) указывал на большой психологический потенциал символов и вместе со своим русским другом-конструктивистом создал «иконографическую альтернативу» свастике в виде трех параллельных «стрел свободы». Эти стрелы, будучи наложенными на свастику, нейтрализовали ее резкость и жесткость, при этом даже возникало ощущение, что стрелы прогоняют «удирающую», кажущуюся косой и с подогнутыми ногами свастику{827}. Эти «стрелы свободы» затем использовали в антинацистских листовках Сопротивления.

В целом же, свастика для адептов нацизма имела весьма путаный смысл, о котором существовала масса суждений, и каждое претендовало на правоту. В этом отношении столь же психологически смутный смысл имел в советской символике и серп. Серп — символ крестьянского труда, но для труда крестьян важно многое: качество почвы, время года, разнообразие орудий труда, социальная организация, политическая ситуация, — и все же труд символизировал серп — простейшее орудие, давно вышедшее из употребления. Предмет совершенно незначительный служит символом значительного явления — точно так же, как в случае со свастикой. Для того, чтобы воспринимать «серп» как символ, можно не иметь ни малейшего представления об истории земледелия, о развитии и формах крестьянского труда. Достаточно знать, что серп был типичным сельскохозяйственным орудием. Вместе с тем, этот пример показывает, что для восприятия символов как таковых необходимо только минимальное знание истории, дающее ощущение полноты знания и высокой степени посвященности, за которой, на поверку, ничего не стоит.

Свастика, как удачно подметил Конрад Гейден, своим видом возбуждает желание самому намалевать ее на чем-либо. Нарисованная мелом или краской свастика покрывала стены домов, с максимальной краткостью и стенографической ясностью напоминая о существовании нацистов{828}. Конрад Гейден указывал, что для пропаганды нельзя придумать более подходящего символа: в нем есть нечто грозное и в тоже время гармоническое, его ни с чем нельзя перепутать, он сразу запоминается{829}. Вильгельм Рейх объяснял притягательную силу этого символа тем, что он действует на подсознание как обозначение двух человеческих тел во время полового акта, иным словами, по мнению известного неортодоксального фрейдиста — это символ продолжения жизни{830}. По В. Рейху, указанное воздействие свастики на подсознание, естественно, не было причиной, но всего лишь вспомогательным средством в развитии нацистской массовой пропаганды. Рейх писал, что индикативные опросы показали, что почти никто из людей различного возраста, пола и социального происхождения не осознавал сексуальный смысл свастики, но при длительном созерцании этот тайный смысл начинал до них доходить. Также В. Рейх указывал, что было бы неверно полагать, что после осознания тайного сексуального смысла свастики его воздействие на подсознание уменьшается — наоборот, люди в своем подсознании стремятся морально преодолеть это ощущение, что усиливает воздействие символа свастики{831}. Вероятно, такие суждения могут вызвать улыбку и недоверие, но это хоть какое-то объяснение действительно магической силы воздействия этого символа на немцев.

Весьма любопытную интерпретацию свастики предложил большой знаток религиозной традиции Элиас Канет-ти. Он указывал, что даже семантически слово Hakenkreuz (понемецки: крюкастый крест, свастика) воплощает самую жестокую часть христианского предания — казнь через распятие. Помимо прочего, «Накеп» — это и козлы, на которых наказывали провинившихся мальчиков в школе, это слово своим звучанием напоминало о необходимости призвать виновных к ответу. «Накеп» в немецком языке созвучно выражению, обозначающему цокот подковы, копыт, щелканье каблуков. «В этом символе, — указывал Канетти, — самым коварным образом соединяются угроза жестоких наказаний за неповиновение или неисполнение долга со скрытым напоминанием о военной дисциплине и ритуале»{832}. Может быть, именно по перечисленным причинам никогда еще в истории политических течений символ не утверждался столь последовательно, как свастика. О серьезном отношении нацистов к своему символу свидетельствует то, что вскоре после 1933 г. был выпущен закон «о защите национальных символов», который запрещал использование символики на игрушках. Один мемуарист передавал, правда, что вскоре после 30 января 1933 г. в магазине игрушек он видел детский мячик с изображением свастики{833}.

Ярким и узнаваемым символом движения нацисты сделали старинное готское приветствие «Hei», которое было широко распространено в немецком молодежном движении еще до войны. Распространенные в старину приветствия «Iт deutschen Namen Heil», «Heil und Sieg» нацисты переделали в короткое и звонкое «Sieg Hei». От итальянских фашистов нацисты переняли «древнеримское» приветствие путем поднятия под небольшим углом правой руки и униформирование членов партии, а от коммунистов — обращение «товарищ» (Parteigenosse). Все эти символы, знаки и узнаваемые приметы придавали нацистскому движению цвет, страсть, динамику и размах; они были чрезвычайно важным средством мобилизации, организации, театрализации нацистского движения и, в конечном счете, немаловажной причиной его сенсационного и беспрецедентного успеха. Более того — живой смысл символики нацизма состоял в возможности контроля над настроениями; например, гитлеровское приветствие было обязательно для всех государственных служащих, позже (с 1944 г.) оно было введено в армии. Приспособление к этим условностям составляло акт унижения для людей с чувством собственного достоинства и помогало режиму наиболее полно осуществить общественную унификацию. При этом неофиты выказывали гораздо большее рвение, дабы доказать свою лояльность. Приват-доцент Кильского института мировой экономики Рудольф Хеберле вспоминал, что студенты-ветераны нацистского движения продолжали приветствовать его наклоном головы или поклоном, а новички партии — обязательным «Неil Hitler» и поднятием правой руки{834}.

В заключении главы о символике Третьего Рейха следует еще раз подчеркнуть, что вразумительное объяснение нацизма — при исключении иррациональных мотивов и феноменов — невозможно в том числе и по той причине, что нацисты их интенсивно использовали. Алан Буллок в своем сравнительном жизнеописании Гитлера и Сталина указывал, что не только речи Гитлера, но и все атрибуты движения, которое относилось к политике как к драматической смеси театра и религии, были нацелены на возбуждение не рациональных, а эмоциональных и иррациональных эмоций и реакций. Собственно, наиболее оригинальным достижением Гитлера является создание движения, специально рассчитанного на подчеркивание с помощью всех возможных приемов — символов, языка, иерархии, ритуалов — верховенства в политике динамичных иррациональных факторов, таких, как борьба, воля, сила, жертвенность, дисциплина, товарищество, раса{835}. Муссолини в свое время заметил: «Идеология фашизма не содержит ничего нового, она является результатом кризиса нашего времени, вы можете его определить как иррационализм»{836}.