Очерк VIII. «Всякое оружье, что к ратному делу пригожаетца…»: московские доспехи, холодное и огнестрельное оружие

1. «Служилая рухлядь» русских ратных людей

Составной и неотъемлемой частью истории русского военного дела эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени является история вооружения русских воинов, вооружения наступательного и оборонительного, холодного и огнестрельного, история, вокруг которой за несколько столетий сложилось великое множество всякого рода мифов и стереотипов. Их возникновение и последующее воспроизводство во многом было связано с тем, что историки Нового времени долгое время относились с доверием к свидетельствам иностранных наблюдателей – дипломатов, купцов, просто авантюристов, – которым довелось побывать в это время на Руси и оставить под впечатлением увиденного некие записки. Эти тексты, в которых самым причудливым образом перемешались реальность и фантазии, то, что было на самом деле, и то, что хотели увидеть (и увидели) иностранцы в загадочной и «варварской» (по их мнению) России, как свидетельства очевидцев были восприняты на веру и стали тем «фундаментом», на котором долгое время выстраивались порой весьма причудливые «конструкции», описывающие характер вооружения русских ратей 2-й половины XV – начала XVII в. Ярким примером такой «конструкции», выведенной, как говорится, на кончике пера, могут служить рассуждения Юрия Крижанича, хорватского богослова, публициста, философа, историка и филолога, который писал в начале 60-х гг. XVII в., пребывая в тобольской ссылке: «В способах ратного дела мы занимаем среднее место между скифами и немцами. Скифы особенно сильны только легким, немцы только тяжелым вооружением: мы же удобно пользуемся тем и другим и с достаточным успехом можем подражать обоим помянутым народам, хотя и не сравниваемся с ними. Скифов мы превосходим вооружением тяжелым, а легким близко к ним подходим; с немцами же все наоборот»[436].

Наблюдения за описаниями комплекса вооружения русских воинов той эпохи, оставленных иностранными наблюдателями, позволяют предположить, что, составляя их, иноземцы отнюдь не стремились дать точную и правдивую картину увиденного. Нет, речь шла скорее о создании некоего узнаваемого образа московитского воина и войска, варварского par excellence, отличного от цивилизованного европейского воина. В этом отношении весьма любопытны и примечательны западноевропейские гравюры 2-й половины XVI в., например голландского гравера К. де Брюина, которые позволяли всем желающим наглядно убедиться в том, что отличает московита от европейца.

Но стоит ли из-за этого с порога отвергать свидетельства иностранцев? Пожалуй, что все же нет. Некое рациональное зерно в их описаниях присутствует, другой вопрос – насколько основательно нужно потрудиться, сколько словесной руды переработать для того, чтобы составить более или менее четкое представление о том, с чем выступали в поход московские рати последних Рюриковичей? Попробуем ответить на этот вопрос.

Для начала краткое теоретическое вступление. Развитие комплекса вооружения русского войска (термин «комплекс вооружения» в данном случае мы используем в широком смысле, включая сюда и доспех, и холодное оружие, и оружие огнестрельное – тяжелое и ручное) «классической» эпохи происходило под влиянием двух явлений. С одной стороны, это уже упоминавшаяся нами прежде так называемая «ориентализация» (споры о сущности которой идут давно, но, повторимся еще раз, по нашему мнению, под «ориентализацией» стоит понимать прежде всего перевооружение в массовом порядке русской конницы с характерного для Средневековья комплекса вооружения «копье – щит – меч» на «саадак – сабля» и переход от тактики ближнего боя, «ручного сечения» к дистанционному, «лучному бою»). С другой стороны, на изменения в русском комплексе вооружения серьезнейшее воздействие оказала также упоминавшаяся нами прежде военная «пороховая» революция, набиравшая обороты с конца XV в. Введение в повседневный (если так можно выразиться) военный оборот огнестрельного оружия и его все более и более широкое распространение не могли не оказать сильнейшего воздействия на внешний облик русского воина – сперва пешего, а затем и конного, не говоря уже о переменах в тактике (и опосредованно – в стратегии).

Теперь, после краткого теоретического введения, попробуем в общих чертах охарактеризовать комплекс вооружения, наступательного и оборонительного, русской конницы. По устоявшейся традиции служилый человек, боярин ли, сын боярский или же дворянин («наследник» княжеских и боярских дружинников) должен был выступать на государеву ратную службу «конно, людно, оружно и збройно». О конности и людности мы уже писали прежде, теперь речь пойдет о «оружности» и «збройности». Под влиянием «ориентализации» за примерно столетие они сильно переменились – конные «полки» Ивана III и Василия III, с конца XV в. ходившие походами на Литву, на Ливонию со Швецией, на Казань и отбивавшие набеги крымских татар на государеву «украйну», существенно отличались от «бояр» Дмитрия Ивановича, утром 8 сентября 1380 г. вступивших в бой с войском темника Мамая на Куликовом поле, но не столько и не сколько по составу защитного вооружения, сколько по характеру оружия наступательного.

Комплекс вооружения русского ратника, пешего и конного, времен Куликовской битвы – предмет отдельного исследования, но небольшой обзор все же необходим, чтобы представить точку отсчета, от которой можно «плясать» дальше. «Бояре» конца XIV в. в массе своей представляли собой, судя по немногочисленным археологическим находкам и свидетельствам нарративных памятников (летописей, воинских повестей и пр.) тяжеловооруженных всадников-копейщиков. «Стандартный» (если так можно выразиться) «набор» вооружения «боярина» включал в себя прежде всего защитное наголовье-шелом характерной сфероконической формы с защищавшей шею бармицей (кольчужной, стеганой или ламеллярной) и наушами (впрочем, в ходу были и импортные шлемы – «черкасские» и «немецкие», то есть восточного, возможно северокавказского, и западноевропейского происхождения). За защиту тела отвечал панцирь – металлический и комбинированный. Как и прежде, широко была распространена кольчуга и ее новомодная разновидность, пришедшая с Востока, – байдана (бодана) «бесерменьская»[437], отличавшаяся от обычной кольчуги формой колец (плоские и более крупные). Наряду с кольчугой (а часто и вместе с ней) использовались ламеллярные доспехи, состоявшие из металлических пластин, соединенных ремнями или шнурами. Это позволяло ратнику в случае необходимости быстро избавиться от тяжелого доспеха, разрезав ремни, скреплявшие отдельные пластины, как это сделал в 1434 г. псковский посадник Даниил, который бежал с поля боя с ливонцами, «обрезав броню на собе»[438]. Помимо кольчатых и ламеллярных доспехов, в ходу были также и пластинчато-нашивные – в таком доспехе металлические пластины нашивались или приклепывались на кожаную или тканую основу. Впрочем, нельзя исключить и применение русскими ратниками классической бригантины. Кроме того, русскими воинами использовались и зерцала – металлические диски, крепившиеся поверх основного доспеха на ремнях или приклепывавшиеся к нему. И наконец, для защиты рук использовались наручи, а для ног – кольчужные чулки и поножи-бутурлыки (хотя есть мнение, что эти элементы защиты использовались редко). Такой комплекс давал ратному человеку довольно надежную защиту. Любопытное свидетельство сохранилось в «Степенной книге». Согласно ее записям, великий князь Василий II, оказавшись в самой гуще рукопашной схватки с татарами в сражении под Суздалем, получил множество ран – «у правыя руки его три перъсты отсекоша, толико кожею удержашася (выходит, что латных рукавиц или иной защиты кистей рук у великого князя не было. – В. П.), левую же руку наскрозь прострелиша, а на главе его бяше 13 ран кровавых (князя добивали целенаправленно? – В. П.). Плеща же и груди его от стрелнаго ударениа и от сабелного и брусного (то есть ударов палицей или булавой. – В. П.) бяху сини, яко и сукно»[439]. Тем не менее Василий остался жив – доспех спас его от смерти.

Набор защитного вооружения русского пехотинца конца XIV в., судя по всему, мало чем отличался от доспеха всадника, с тем лишь различием, что в силу бедности пешца его доспех был проще, легче и, видимо, нередко металлический доспех заменялся тканевым стеганым или кожаным (впрочем, судя по всему, всадники-«бояре» в те времена легко спешивались и бились в пешем строю). И естественно, и в пехоте, и в коннице в это время активно использовались деревянные, обтянутые кожей (прежде мы уже упоминали эпизод из неудачной экспедиции великого владимирского и тверского князя Михаила Ярославича на Новгород в 1316 г., когда изголодавшиеся «низовьские» ратники были вынуждены обдирать со своих щитов кожу и есть ее) щиты – круглые, подтреугольные (вытеснявшие древние каплевидные) и так называемые «павезы» (щиты прямоугольной или трапециевидной формы с выпуклым вертикальным желобом посредине щита), причем, можно предположить, в пехоте применялись большие станковые щиты.

Наступательное оружие эпохи Куликовской битвы было весьма разнообразно. Конный «боярин» обязательно имел на вооружении меч общеевропейского типа (примером такого меча может служить так называемый «Довмонтов меч» немецкого происхождения), в том числе полутораручные, приспособленные как для рубящего, так и для колющего удара (во Пскове в слоях, датируемых 1-й половиной XV в., было обнаружено навершие меча, который, по некоторым признакам, мог быть двуручным)[440]. Впрочем, есть все основания полагать, что на востоке и в особенности на юго-востоке Русской земли меч в XIV в. успешно вытеснялся из обихода саблей. Любопытный факт – великий князь Владимирский и Московский Иван Иванович в своей духовной грамоте завещал сыновьям Дмитрию (будущему Донскому) и Ивану по «сабле золотой» (то есть богато украшенной). Эти же фамильные «золотые сабли» завещал Дмитрий Иванович своим детям в 1375 г., отправляясь в поход против тверского князя Михаила Александровича[441]. Сами по себе русские сабли того времени, как отмечал М. В. Горелик, «живьем» неизвестны, однако, по его мнению, они мало чем отличались от современных им ордынских и северокавказских (особенно если принять во внимание импорт оружия на Русь из этих регионов)[442]. Само собой, всадник имел на вооружении еще и специализированное клинковое оружие – различные кинжалы и боевые ножи, «корды» и «кончары», в том числе и импортные.

Наряду с клинковым оружием и в коннице, и в пехоте использовались топоры, булавы, шестоперы и кистени, однако самым распространенным видом древкового оружия было копье. Если судить по свидетельствам письменных источников, то в них четко различались собственно «копья», «рогатины» и «сулицы». Последние представляли собой метательные, относительно короткие копья, рогатина же, напротив, оружие пехотинца (или спешенного всадника), с мощным и тяжелым лавролистным наконечником, оптимизированное для ближнего боя. Что же касается копий, то здесь, видимо, в первую очередь имелись в виду именно кавалерийские копья с универсальным или бронебойным наконечником. Можно предположить, что копья с узкими, гранеными наконечниками, приспособленными для поражения хорошо защищенного бойца, применялись преимущественно для нанесения таранного удара, тогда как снабженные универсальным наконечником могли использоваться по-разному.

Что же касается метательного оружия, то здесь, конечно, главенствовал безраздельно лук. Арбалеты если и применялись, то в весьма ограниченных количествах (хотя, если верить летописной повести об осаде Москвы Тохтамышем в 1382 г., москвичи активно использовали «самострелы», а один из них, некий «соуконник, именем Адам», поразил «стрелой самострельной» некоего знатного татарина[443]. Примечательно, но имя этого «гражанина» и его «профессия» позволяют предположить, что он не коренной москвич, а «немец»). Немногочисленные находки русских средневековых луков и их фрагментов позволяют тем не менее с уверенностью утверждать, что конструктивно они относились к сложным, композитным, склеенным из нескольких сортов дерева, обмотанных при этом вываренной берестой и с усилением из сухожилий, костяных и роговых накладок[444]. Что же касается стрел, то, как отмечал известный отечественный археолог-оружиевед О. В. Двуреченский, «для XIV–XV веков характерно преобладание универсальных наконечников, они составляют 50 % при значительном количестве бронебойных, до трети от общего числа (35 %), и при незначительном количестве рассекающих (10 %)…»[445].

Определившись с тем, чем был вооружен русский воин конца XIV в., накануне пресловутой «ориентализации», посмотрим, как переменился комплекс его вооружения спустя 100–150 лет. Ведь если судить по описаниям иностранцев и актовым материалам, а также редким археологическим находкам, то в общих чертах новый русский «ориентализированный» оружейный комплекс можно считать сформировавшимся уже в 1-й трети XVI в., если не раньше, в последней четверти XV столетия. К середине же XVI в. он приобрел свой «классический» восточный вид, радикально отличаясь от привычного для европейцев вида – на Западе эволюция доспеха в позднем Средневековье привела к появлению сплошного «белого» доспеха, тогда как в Русской земле кольчатые и кольчато-пластинчатые доспехи победили все остальные.

Для начала приведем несколько ставших хрестоматийными описаний внешнего облика русского воина того времени, которые оставили иностранные наблюдатели. Пожалуй, едва ли не самым известным из них является то, что было оставлено имперским дипломатом С. Герберштейном. Его стоит, пожалуй, привести целиком, поскольку влияние Герберштейновых «Записок о Московии» на всю последующую европейскую Rossica, без преувеличения, просто огромно. По существу, барон задал тон для всех последующих описаний загадочной Московии и ее обитателей, и прочие европейские писатели так или иначе, но ориентировались на созданные Герберштейном образы.

Итак, как же описывал имперский посол русского воина (конного, конечно же, поскольку, как уже было отмечено прежде, по его мнению, московиты недооценивали пехоту) и комплекс его вооружения? По словам барона, «лошади у них (русских. – В. П.) маленькие, холощеные, не подкованы; узда самая легкая; седла приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука. Сидя на лошади, они так подтягивают ноги, что совсем не способны выдержать достаточно сильного удара [копья или стрелы]. К шпорам прибегают весьма немногие, а большинство пользуется плеткой, которая всегда висит на мизинце правой руки, так что в любой момент, когда нужно, они могут схватить ее и пустить в ход, а если дело опять дойдет до оружия, то они оставляют плетку и она свободно свисает с руки.

Обыкновенное их оружие – лук, стрелы, топор и палка [наподобие (римского) цеста (coestus)], которая по-русски называется кистень (kesteni), а по-польски – бассалык (bassalick). Саблю употребляют те, кто [познатнее и] побогаче. Продолговатые кинжалы, висящие, как ножи, спрятаны в ножнах до такой степени глубоко, что с трудом можно добраться до верхней части рукояти и схватить ее в случае надобности. Далее, повод узды у них в употреблении длинный, с дырочкой на конце; они привязывают его к [одному из] пальцев левой руки, чтобы можно было схватить лук и, натянув его, выстрелить (не выпуская повода). Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими.

Некоторые из более знатных носят панцирь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи, и наручи; весьма у немногих есть шлем [заостренный кверху наподобие пирамиды].

Некоторые носят шелковое платье, подбитое войлоком, для защиты от всяких ударов; употребляют они и копья…»[446].

Любопытным представляется сравнить это описание с теми, которые были записаны в конце XV – начале XVI в. в Европе со слов русских дипломатов. Так, в 1486 г. в канцелярии миланского герцога Сфорца со слов русского посланника грека Георга Перкамоты был записан рассказ о таинственной Московии, в котором, помимо всего прочего, сказано было и о внешнем облике русских воинов. Согласно записи, всадники московитов на войне пользуются копьями, луками и кривыми мечами (scimitarra), а для защиты используют они легкие панцири наподобие тех, что применяют воины султана[447].

Спустя сорок лет (и на что стоит обратить внимание, независимо от Герберштейна), Павел Иовий, епископ Ночерский, творчески переработав рассказ русского дипломата Дмитрия Герасимова, побывавшего в 1525–1526 гг. в Риме с посланием от Василия III к папе Клименту VII, поведал своим читателям о вооружении воинов-московитов. По его словам, всадники московского государя вооружены копьями, железными булавами и луками, а некоторые сверх того – еще и кривыми мечами (любопытно, что Иовий для этого в тексте применил выражение falcate sunt gladii). От неприятелей они, продолжал далее итальянский гуманист, защищались щитами, круглыми, как у турок, или сложной угловатой (angularibus) формы наподобие греческих (судя по всему, Иовий имел в виду балканские «гусарские» щиты характерного вида), а также панцирями (lorica) и «пирамидальными» (pyramidal) шлемами[448]. О том, что большая часть конницы московского великого князя – лучники, писал в своем «Доношении» и имперский же посол Ф. да Колло, побывавший в Москве на завершающем этапе первой Смоленской войны 1512–1522 гг.[449]

Пожалуй, этих описаний будет достаточно, потому как более поздние из них так или иначе, но испытали влияние «Записок о Московии» С. Герберштейна за редким исключением. К числу таких исключений принадлежит, пожалуй, французский авантюрист Ж. Маржерет, который, похоже, обошелся без «Записок о Московии», описывая московскую конницу. По его словам, «знатные воины должны иметь кольчугу, шлем, копье, лук и стрелу, хорошую лошадь, как и каждый из слуг; прочие должны иметь пригодных лошадей, лук, стрелы и саблю, как и их слуги»[450].

Но вот что любопытно – как уже было отмечено прежде, обычно «ориентализацию» связывают с татарской (конкретнее – с крымской) угрозой, однако, как следует из этих описаний, перевооружение русской конницы на «ориентализированный» («западноазиатский» или «османо-мамлюкский» по классификации, предложенной Л. А. Бобровым[451]) комплекс наступательного и оборонительного вооружения произошел еще до того, как Крым стал если не самым главным, то одним из важнейших врагов Русского государства. И что не менее любопытно – правдивость этих описаний подтверждается русскими актовыми материалами.

Главная и наиболее, пожалуй, характерная черта этого «западноазиатского» доспешного комплекса – это безусловное доминирование кольчатых и кольчато-пластинчатых доспехов и практически вытеснение ламеллярных. И если обратиться к духовным грамотам, что оставляли дети боярские времен Василия III и первой половины правления Ивана Грозного, «идучи на великого князя службу» или готовясь предстать перед Создателем, то перед нами предстает интересная картина. Перечень доспехов, что встречаются на страницах духовных грамот, достаточно разнообразен, включая в себя как разнообразные кольчато-пластинчатые («пансыри», «юмшаны», они же «юшманы», «бехтерцы» и «кольчюги») и мягкие («тегиляи») доспехи, которые усиливались зерцалами. Руки и ноги защищались наручами, бутурлыками и «наколенками», а голова воина – защитными наголовьями («шеломы» и «шапки», железные и «мисюрские»).

Самым распространенным видом доспеха, если судить по текстам духовных грамот, был пансырь. В просмотренных нами более чем шестидесяти духовных грамотах конца XV – начала 80-х гг. XVI в. упоминания о пансырях встречаются 15 раз, тогда как бехтерцы названы пять раз, юшманы упомянуты четыре раза, дважды – кольчуги и столько же – зерцала. Мягкий стеганый доспех, знаменитый тегиляй, встречается в духовных грамотах девять раз. Из 18 упоминаний о защитных наголовьях 15 принадлежит шеломам, а в остальных случаях речь идет о «шапках» («мисюрских» и «саженых»). Наконец, в шести духовных говорится о наручах, в пяти – о наколенниках и в двух – о бутурлыках[452].

От духовных грамот обратимся к разрядной делопроизводственной документации. В нашем распоряжении есть уникальный (без преувеличения) документ – так называемая «Боярская книга», датируемая 1556 г. и представляющая собой, по словам историка А. В. Антонова, «отрывок книги раздачи денежного жалования выборным служилым людям разных городов, составлявших государев полк»[453]. Собранные в этой «книге» данные на почти две сотни детей боярских позволяют составить достаточно четкое представление об «оружности и збруйности» верхнего слоя московских служилых людей в середине XVI в. Приведем несколько записей из этого документа, характеризующих доспешный комплекс зажиточного сына боярского. Например, о Никифоре Федорове сыне Вышеславцеве сказано, что «в Серпуховском смотре Микифор сам на аргамаке в доспесе в юмшане и в шеломе, а на верх доспеха приволока бархатна». Люди же его были снаряжены, согласно «Боярской книге», следующим образом – «за ним 3 (ч) в пансырех да (ч) в бехтерце, с рогатиною, да 5 (ч) в тегиляех в толстых, 3 (ч) с рогатинами, а четвертой с копьем, одни из них в шеломе, а на шти (ч) шапки медяны…». Никита Васильев сын Попадьина Квашнин явился на смотр «в пансыре с наручми и с наколенки». Степан Федоров сын Нагаев на смотре был «на коне в пансыре и в шеломе», а люди его, соответственно, «одни в колчюге, шапка на нем турская, 3 в тегиляях, на 2 шапки железные, на третьем бумажная»[454].

Если же обобщить данные по «збруйности» в целом, то выходит следующая картина: 127 детей боярских привели с собой на смотр 687 послужильцев (без учета кошевых слуг), снаряженных следующим образом. Шеломы имели 43 сына боярских и 118 их послужильцев, шапки – соответственно 9 и 8, шапки железные – 8 и 67, медные были у 51 послужильца и еще 2 носили шапки «бумажные» (надо полагать, стеганые). «Доспех» (в том числе «полный», под которым, похоже, подразумевался как корпусной доспех, так и защита ног и рук – правда, в «полном доспесе» на смотр выехало только 3 сына боярских, как, например, Иван Иванов сын Кобылин Мокшеев, «в полном доспесе, в юмъшане, и в шеломе, и в наручах, и в на-коленках»[455]) имели 82 сына боярских и 293 их послужильца. К сожалению, из кратких записей к книге неясно, что же представлял собой «доспех» (за очень редким исключением, когда подьячий конкретизировал тип доспеха – как в случае с Никифором Вышеславцевым). Кольчуга упоминается только один раз, и то в ней был послужилец Степана Нагаева), бехтерцы – соответственно 4 и 19 раз, зерцало – 1 раз (как и в случае с кольчугой, зерцальный доспех имел послужилец), в юшмане на смотр явились 2 сына боярских, а куяк (бригантина) был у 4 послужильцев. Весьма распространенным типом доспеха был тегиляй – на нем предстали на смотре 6 детей боярских (причем 4 носили его поверх основного доспеха) и 176 послужильцев. Наручи встречаются у 9 детей боярских и у 6 послужильцев, а «наколенки» – у 4 детей боярских[456].

Любопытная картина «збруйности» московских служилых людей предстает из «обидных списков» начала 70-х гг. XVI в. Так, сын боярский Иван Ознобишин вследствие нападения литовцев лишился «пансыря», «пансырь» числился среди прочего отнятого у стрелецкого сотника сына боярского Бориса Назимова, а новгородский сын боярский Никита Ушаков лишился, помимо всего прочего, «юмшана», «пансыря» и «шолома»[457].

Наконец, стоит привести сведения о «домашнем» арсенале царя Бориса Годунова, в котором хранилось 87 шеломов (в том числе и с наушами), 23 «шапки», 68 пансырей, 17 комплектов зерцальных доспехов, 14 юмшанов, 16 бехтерцов, 3 комплекта лат с 2 оплечьями (все импортные, литовские и немецкие), 4 пары наручей и сотня кольчуг[458].

Безусловно, представленные выборки не являются абсолютно репрезентативными, но определенные закономерности все же прослеживаются. Прежде всего бросается в глаза абсолютное преобладание кольчато-пластинчатых доспехов разных типов – от кольчуг и пансырей с байда-нами (различавшимися друг от друга типом колец, из которых составлялся доспех, и способом их соединения) до бехтерцов и юмшанов (различавшихся размерами пластин). Прочие виды доспехов, такие как калантари (если верить неизвестному автору «Казанской истории», в позолоченный калантарь облачился царь Иван IV в день решающего штурма Казани, да и то только согласно одному из списков повести[459]), куяки и иные, практически вышли из обихода.

Другая особенность – широкое распространение импортных доспехов, в особенности произведенных восточными мастерами (Северный Кавказ, Иран и, вероятно, Средняя Азия), хотя встречаются и ввезенные из Западной Европы кольчатые доспехи (пансыри «немецкие» и «меделянские», то есть североитальянской работы). Заметим, что доспехов «московской работы» также было немало, хотя, похоже, они использовались по большей части воинами победнее, тогда как импортный доспех имел статусный характер, подчеркивая отнюдь не обычное положение его хозяина. Впрочем, нет правил без исключений – доспехи московской работы высоко ценились теми же ногаями. Тамошние «князья» и мирзы постоянно выпрашивали у московских государей в подарок «пансырь доброй с наручи, и с наколенки, и с рукавицами, и с тягиляем, и с шеломом»[460].

Перемены претерпевают и защитные наголовья. Долгое время среди них доминировали «шеломы», характерным примером которых может служить знаменитый шелом царя Ивана Грозного (впрочем, относительно его происхождения и принадлежности давно идут споры). Однако, похоже, во 2-й половине века их постепенно начинают теснить «шапки» и «шишаки», отличавшиеся от шеломов своей конструкцией. Шапка и шишак имели, в отличие от шеломов, не сфероконический вид с сильно вытянутой кверху тульей и навершием-яловцом, а полусферический. При этом шапки не имели навершия, тогда как у шишаков небольшое навершие присутствовало[461]. Любопытно сравнить сведения, что дает нам коломенская десятня 1577 г. относительно вооруженности дворян и их послужильцев защитными наголовьями, с теми, что сообщает «Боярская книга», составленная двумя десятилетиями ранее. Согласно десятне, 283 сына боярских-коломнича вывели на смотр 127 своих послужильцев, при этом шеломы были у 77 детей боярских и 10 послужильцев, тогда как железные шапки – соответственно у 83 и 88[462]. Отметим также, что, судя по актовым материалам, иные образцы защитных наголовий, «мисюрские шапки» и прилбицы, встречались существенно реже, чем шеломы и «шапки» и, что называется, погоды не делали. Любопытно, но распределение доспехов и защитных наголовий среди как самих коломенских детей боярских, так и их послужильцев подтверждает наблюдения Ж. Маржерета, которые были процитированы выше.

Кстати, о качестве защитного вооружения. Князь Андрей Курбский, вспоминая о своем участии в осаде и взятии Казани в 1552 г., писал спустя много лет, как он, оказавшись в гуще рукопашной схватки, был сбит на землю и потерял сознание. «Очкнувжеся уже потом, – продолжал князь, – аки по мале године, аки над мертвецом, плачющим и рыдающим двема слугам моим надо мною стоящим и другим двема воином царским», которые посчитали князя убитым в сече. Однако, вопреки всему, князь, хотя и был изранен («многими ранами учащенна»), однако же остался жив, «понеже на мне збройка была праотеческая, зело крепка»[463].

Стоит заметить, что производство броней и шеломов на Руси в те времена представляло собой развитое ремесло с разделением труда между мастерами, специализировавшимися на изготовлении отдельных элементов доспеха. Так, в датированном 1573 г. списке мастеров, трудившихся в Бронном приказе при государевом дворе, числились «проволочные мастера» (4 человека), «тянувшие» проволоку для кольчато-пластинчатых доспехов, 4 шеломника, 14 пан-сырников (которые как раз и делали кольчуги, байданы и пансыри) и 7 юмшанников (и еще один мастер, ковавший доски для юмшанов), не считая тех, кто делал черновую работу или доводил готовые доспехи до совершенства, отделывая их[464].

И прежде чем продолжить наш рассказ об оружии русских воинов, несколько слов о щитах. Как уже было отмечено выше, Павел Иовий со слов Дмитрия Герасимова записал, что московитские воины используют два типа щитов – круглые и «греческие». Это утверждение как будто противоречит широко распространенному мнению, что московиты «классической» эпохи щитов не использовали. С одной стороны, это так. Если взять духовные грамоты, то в них «турские» щиты упоминаются трижды, и во всех случаях эти духовные грамоты составлены представителями титулованной знати[465]. Точно так же, если глянуть опись имущества царя Бориса Годунова, в ней мы найдем упоминание о щитах, богато украшенных, – один железный, другой «турской» железный, а третий – бухарский[466].

По всему выходит, что щит потерял свое прежнее значение, оставаясь статусным оружием. Вместе с тем ряд фактов позволяют усомниться в том, что щит совсем уж вышел из обихода. Во всяком случае, в 1568 г. немецкий гравер М. Цюндт по рисунку, сделанному с натуры Г. Адельгаузером, сделал гравюру, изображающую встречу русского посольства в Гродно в 1567 г., изобразив на нем, среди прочих московитов, нескольких всадников, вооруженных копьями и характерной формы «гусарскими» щитами. Памятуя же о том, что характерный «литовский» набор вооружения конного воина («съ кожъдыхъ осми служобъ людей ставити пахолка на добромъ кони во зброи з древомъ, съ прапоромъ, на которомъ бы былъ панъцеръ, прылъбица, мечъ, або кордъ, сукня цветная, павеза и остроги две…»[467]) бытовал в конце XV – начале XVI в. на той же Северщине и Смоленщине, вошедших при Иване III и Василии III в состав Русского государства, то вполне можно предположить, что в служилых «городах» по «литовской» «украйне» «гусарские» щиты вполне могли бытовать и много позднее после того, как Москва наложила свою руку на эти земли. И эти самые смоляне могли сопровождать посольство Ф. И. Колычева в Гродно, не говоря уже о том, что, к примеру, в так называемой «Дворовой тетради» записана «литва» и «литва дворовая». В Переяславле ее было 8 человек, в Ростове – 15, в Ярославле – 12, в Романове – 9, в Костроме – 32, в Юрьеве – 18, в Суздале – 2, во Владимире – 15, в Муроме – 12, в Серпухове – 3, в Можайске – 40 и в Медыни – 78 человек[468], которые также вполне могли использовать «литовский» комплект всаднического вооружения с копьем и щитом.

Вместе с тем большие станковые щиты (типа павез) использовала русская пехота во время осад (о чем мы уже писали прежде в очерке, посвященном осадному делу). Видимо, именно о таких щитах писал юному Ивану IV Иван Пересветов в своей «Малой челобитной»: «Делати было, государь, мне щиты гусарския добраго мужа косая сажень, с клеем и с кожею сырицею, и с ыскрами, и с рожны желзными, – а те, государь, щиты макидонсково оброзца. А делати их в ветляном древе, легко, добре и крепко: один человекъ с щитом, где хощет, тут течет и на коне мчит. И те щиты в поле заборона: из ближняго места стрела не-мет, а пищаль из дальные цели неймет ручныя. А из-за техъ щитов в поле с недругом добро битися огненною стрельбою из пищалей и из затинных, з города»[469].

Впрочем, если попробовать выявить тенденции в эволюции не столько доспеха, сколько самой «збруйности», то, пожалуй, можно сказать, что на протяжении XVI в. степень и качество одоспешенности детей боярских и тем более их послужильцев постепенно снижаются. Все меньшее число служилых людей выезжает на государевы смотры «в доспесе в полном». И если в конце XV – 1-й половине XVI в. «стандартный» комплект доспехов всадника русской поместной конницы включал в себя как минимум шелом, пансырь или бехтерец, а его послужильца – пан-сырь или тегиляй с шапкой, железной или медной, то во 2-й половине века доспех все реже встречается как необходимый, непременный компонент «служебной рухляди». Только богатые и зажиточные дети боярские, дворовые и верхушка городовых могли позволить себе роскошь выезжать на государев смотр или на службу в доспехе, да еще одоспешить своих людей.

Причины, почему качество «збруйности» к концу XVI в. падает, очевидно, носят комплексный характер. Свою роль в этом сыграла, вне всякого сомнения, растущая бедность детей боярских, в особенности провинциальных городовых. Она была обусловлена, с одной стороны, дроблением и измельчанием вотчин, а вслед за ними и поместий – этот процесс, запущенный еще в XV в., в 1-й половине XVI в. набрал обороты[470] и к концу столетия не мог не дать вполне ожидаемого негативного результата. К этому стоит добавить и другую, не менее, если не более серьезную проблему – несоответствие реальных поместных дач поместным окладам, которое усугублялось хронической нехваткой рабочих рук. И на все эти проблемы наложился затяжной экономический кризис, первые признаки которого обозначились уже в начале 50-х гг. XVI в., а также волны эпидемий и голода, раз за разом прокатывавшихся по Русской земле со 2-й половины 60-х и до середины 70-х гг. того же столетия. К чему это привело, можно воочию понаблюдать, если сравнить утрированный, но вместе с тем достаточно характерный образ московского всадника на двух картинах, которые разделяет почти столетие, – известной «Битвы под Оршей» и не столь знаменитой, но оттого не менее интересной «Битвы при Клушино».

На первой, которую нарисовал оставшийся неизвестным художник (есть предположение, что это немецкий живописец Г. Крелль, служивший при дворе короля Людовика II Венгерского) спустя примерно полтора десятка лет после сражения, русские всадники облачены (практически поголовно) в бехтерцы (у некоторых дополненные зерцалами) поверх толстых кафтанов (тегиляев?), а головы защищают характерной формы шеломами[471]. При всей условности и обобщенности образа московита на картине, тем не менее основные и, что самое главное, узнаваемые элементы доспешного комплекта русского всадника на ней представлены более чем наглядно. Московита никак не спутаешь ни с литовскими всадниками (гусарами?), ни с польскими тяжеловооруженными «копийниками», но не заметить его сходства с изображенными на этой же картине литовскими татарами нельзя. Но проходит сто лет, и львовский художник Ш. Богушевич, сопровождавший гетмана С. Жолкевского и ставший очевидцем сражения при Клушино в 1610 г., свои впечатления от увиденного отобразил на живописном полотне. И московские всадники на ней, в отличие от «оршинских», совершенно не имеют ни доспехов, ни защитных наголовий – во всяком случае, они незаметны под кафтанами и шапками русских воинов.

Но вот что представляется любопытным, так это характер вооружения русских воинов на этих картинах. На первой московитские всадники вооружены луками, саблями и некоторые – небольшими кавалерийскими топориками. На картине же Ш. Богушевича, напротив, «стандартное» вооружение русского всадника – сабля и пищаль/самопал, то есть лук вытеснен огнестрельным оружием. Сделав поправку на определенную условность изображенного на картине и приняв во внимание тот факт, что основу конницы войска царя Василия Шуйского под Клушино составляли конные сотни из детей боярских (и их послужильцев) смоленских, бельских и новгородских[472], тем не менее отметим, что эта перемена более чем примечательна. Но насколько соответствует изображенное на этих живописных полотнах реальности, которая просматривается из русских актовых материалов (про заметки иностранцев мы уже писали прежде)?

Обратимся для начала к духовным грамотам детей боярских конца XV – 60-х гг. XVI в. Предметы вооружения встречаются здесь реже, нежели составные части доспеха, но все же некоторые предварительные выводы сделать можно.

На первом месте по упоминанию стоят сабли – чаще всего называются импортные, «черькаские» и «турские», иногда «булатные», «ширинские» (крымские?) и «нагайского дела с наводом» (в 14 грамотах) и саадаки (в 10 случаях – под саадаком обычно понимался лук с налучьем и колчан со стрелами, подвешенные к специальному поясу). Пару раз в грамотах встречаются луки, причем оба раза – импортные, «ординской» и «крымской», и однажды – колчан с 71 стрелой в нем (кстати, число стрел в нем представляется избыточным – во всяком случае, в 1469 г. Иван III пожаловал устюжанам 300 луков и 6 тыс. стрел к ним, то есть по 20 стрел на лук[473]). В духовных грамотах также упоминаются копья и рогатины. Копья был названы в перечне имущества Д. Г. Плещеева из старинного московского боярского рода, две рогатины перечислены в списке «служобной рухляди» неизвестного сына боярского вместе с парой сабель, парой седел, парой вьючных седел и 6 переметными сумами, а князь С. М. Мезецкий завещал своему племяннику пару копий и рогатину. Огнестрельного оружия (пистолетов и пищалей/самопалов и пр.) в духовных нет, если не считать единичного упоминания о паре «звериных» пищалей, но здесь, очевидно, речь шла об охотничьем оружии, а не о боевом[474].

Из духовных грамот следует, что «стандартным» вооружением сына боярского в ту пору считался комплект из саадака с саблею, который иногда дополнялся копьем или, изредка, рогатиной. (Кстати, стоит заметить, что всадник, вооруженный саблей, очень рано стал чеканиться на московских монетах, откуда и происходит их название – «сабляница», в отличие от новгородской «копейки» с ее конным копейщиком.) Этот предварительный вывод подтверждается записями в упоминавшейся прежде «Боярской книге». Копье упоминается как элемент вооружения у 19 детей боярских и у 122 их послужильцев, рогатина – соответственно у 1 и 48. Еще два послужильца вооружены топорками и один пеший – пищалью[475]. Что же касается остальных, то складывается четкое впечатление, что подьячие, составляя «Боярскую книгу», характеризуя вооружение явившихся на смотр детей боярских и их послужильцев, как правило, не вписывали в нее саадак и саблю, которые подразумевались как «непременный» элемент «оружности». А иначе как можно объяснить, что, к примеру, Иван Иванов сын Кобылин Мокшеев, снарядившись по полной программе – тут и юмшан, и шелом, и наручи, и наколенки, не имеет (при буквальном прочтении записи в «Книге») ни сабли, ни саадака, ни копья или иного какого оружия?

Любопытные детали относительно происхождения русских сабель того времени сообщают описи имущества Бориса Годунова и Михайлы Татищева. В «домашнем» арсенале Годунова находилось семь «турских» булатных сабель, стальная сабля «угорская», три булатные «кызылбашские» (то есть иранские) сабли и сабля «горская» булатная[476]. «Коллекция» сабель Михайлы Татищева была побольше, но другого состава. Самому ее хозяину принадлежало две булатные «кызылбашские» сабли, а для своих людей он держал 13 сабель (в описи оговорено было, что все они «плохии без наводу», то есть без украшений) и еще две сабли совсем дешевые, оцененные в 4 алтына каждая. Кроме того, Татищеву принадлежал также и недорогой «литовский» палаш вместе с «кортишком»[477]. Нетрудно заметить, что дорогие импортные сабли (одна из кызылбашских сабель Михайлы Татищева была оценена в 50 рублей) служили, как и импортные доспехи, «статусным» оружием, подчеркивая высокое положение их хозяина. Саблями попроще вооружались дети боярские – те, что победнее и похудороднее, ну и, само собой, такие дешевые клинки входили в состав «служилой люцкой рухляди». В. С. Курмановский отмечал в этой связи, что «среди элитарного, дорогостоящего оружия, по крайней мере, с конца XVI века преобладали сабли с восточными, «турскими» и «кызылбашскими» (иранскими) булатными клинками», причем «черкасские» (то есть северокавказского и кавказского происхождения. – В. П.) сабли «являлись достаточно престижным оружием, но более доступным, чем восточные образцы»[478].

Характеризуя эволюцию сабель, которыми были вооружены русские всадники в конце XV – начале XVII в., археолог и оружиевед О. В. Двуреченский писал, что в конце XV – начале XVI в. бытовавшие еще с ордынских времен сабли потеснили новые, более тяжелые и крупные, с четко выделенной елманью. Появление таких клинков (примером их может служить знаменитая сабля князя Ф. М. Мстиславского) исследователь связывал с влиянием турецкой традиции изготовления клинкового оружия[479]. Другим типом сабель, который использовался русскими всадниками в это время, были клинки без елмани, также, по мнению О. В. Двуреченского, восточного происхождения. Примером такой сабли может служить клинок, принадлежавший князю Д. М. Пожарскому. И в самом конце XVI в. на Русь проникают так называемые «польско-венгерские» сабли, которые, как отмечал археолог, отличались от бытовавших на Руси восточных по происхождению сабель не столько формой клинка, сколько формой рукояти[480]. Общей же чертой для использовавшихся русскими ратниками сабель было, по словам В. С. Курмановского, то, что «клинки XVI–XVII вв., в сравнении с более ранними, прежде всего, оказываются более короткими и сильно изогнутыми, со смещением изгиба к острию»[481].

Для характеристики «лучного боя» прежде всего снова обратимся к описям имущества Бориса Годунова и Михайлы Татищева. Царь Борис, судя по описи, был большим любителем луков и знал в них толк. В его «арсенале» хранились 5 «турских» луков, 3 «черкасских» (северокавказских?), 4 «бухарских», 2 «едринских» (сделанных в Эдирне?), 3 «крымских» лука и 4 московской работы, а под них 6 саадаков (из описания следует, что саадак включал в себя налучье, колчан и пояс, к которому они крепились). Стрел, правда, у Бориса было немного – 30 «черкасских» стрел двух видов, 38 стрел двух видов, различавшихся оперением, 8 «крымских» стрел (с четырехлопастным оперением), 3 томары (стрелы с широким режущим наконечником) и 3 «кайдалики»[482]. Михайла Татищев носил с собой «саадак кован серебром с чернью, лук ядринской писан по бакану золотом, у колчана чепочка серебряна, в нем 22 стрелы» (напрашивается вывод, что обычно в колчане держали порядка двух десятков стрел), а для своих людей хранил 13 саадаков (с интересной оговоркой – «все без сабель»), из которых 5 были без луков[483].

Конструктивно русские луки того времени, как следует из описаний и редких археологических находок, могут быть разделены на простые деревянные, изготовленные из цельного куска дерева (и применявшиеся, скорее всего, пехотинцами или охотниками), и сложносоставные композитные луки (ими вооружались в первую очередь всадники). Насколько велика была доля среди них импортных восточных (турецких, татарских и кавказских) и в каком соотношении находились они с луками, изготовленными московскими мастерами, сказать сложно, но ясно одно: ввезенные луки и саадаки, как и другое импортное оружие, имели прежде всего статусный характер. Учитывая же их стоимость, можно с уверенностью предположить, что основная масса рядовых детей боярских и их послужильцев вооружена была простыми, без особых изысков и украшательства, луками московской, ногайской или крымской работы.

Что же касается стрел, то исследовавший этот вопрос О. В. Двуреченский отмечал, что в это время наконечники стрел универсального типа безусловно господствовали над всеми остальными в еще большей степени, чем прежде. В XV–XVII вв. «универсальные» наконечники стрел (прокалывающе-рассекающего типа, по терминологии исследователя, одинаково приспособленные как для поражения не защищенного доспехом противника, так и одоспешенного – надо полагать, в первую очередь кольчато-пластинчатым доспехом) составляют больше 80 % всех находок, тогда как бронебойные шиловидные – 9 %, а рассекающие – около 6 %[484].

Стоит заметить, что археологические находки и описи имущества подтверждают слова Георга Перкамоты о том, что на вооружении русских воинов позднего Средневековья – раннего Нового времени находились арбалеты, или, как их называли на Руси, самострелы. Так, в описи имущества Михайлы Татищева числится «самострел полоса стальная с коловоротом, цена рубль»[485]. Обладателем двух «стальных» (то есть с изготовленными из стали луковищами) самострелов был и Борис Годунов[486]. Правда, и в том и в другом случаях нельзя с уверенностью сказать, что речь идет о боевом, а не об охотничьем оружии. Впрочем, в ходу были и боевые самострелы, в особенности на северо-западе, на ливонской и литовской «украйнах». Однако, как указывал О. В. Двуреченский, самострелы использовались как часть крепостных арсеналов – для скоротечной конной схватки, «травли», равно как и для «малой» войны, они не годились. Видимо, этим объясняется и их малое распространение на Руси – их число в разы уступало лукам. Во всяком случае, для позднего Средневековья – раннего Нового времени зафиксировано 570 наконечников стрел и 52 арбалетных болта[487].

«Лучный бой» в «классический» период развития московского военного дела изрядно потеснил «копейный бой». Картина битвы, столь живописно нарисованная в «Троянских сказаниях» («и от копейнаго ломления гремение бывает велие, и щиты розбивают, и шеломы низпадают, звучит на воздусе треск сабелный от частаго сражения, бряцания, падают воини овии ранены, а овии убиты…»[488]) и понятная для тех, кто жил в XV в., в следующем столетии была уже не столь очевидна. Однако полагать, что «копейный бой» остался в забвении, было бы все же несколько преждевременно. Характеризуя копья московской конницы «классического» периода, О. В. Двуреченский отмечал, что в рассматриваемый период «характерные типы таранных копий, приспособленных для конных сшибок в стиле рыцарских поединков, действительно уступили место принципиально новому комплексу вооружения, в котором копью было отведено иное по характеру место»[489].

Косвенно оружейную «иерархию» подтверждает список мастеров, работавших в Бронном приказе в 1573 г. На одного копейного мастера приходились 3 сабельника, 4 ножевщика, 2 железечника (изготовителя «железец», то есть наконечников для стрел), 5 лучников и 4 стрельника (изготавливавших стрелы)[490].

Обращение к актовым материалам также подтверждает этот тезис. Так, из записей в «Боярской книге» нетрудно сделать вывод, что в середине XVI в. «копейный» бой вовсе не был таким уж необычным явлением для русской конницы – и для наиболее богатой и хорошо вооруженной ее части (государев двор и выборные дети боярские) уж совершенно точно. Косвенно это подтверждают приведенные нами прежде обобщенные сведения из «Боярской книги» относительно вооруженности внесенных в нее детей боярских и их послужильцев копьями и рогатинами. При этом стоит заметить, что и копье, и рогатина могли быть как оружием рядового ратника, так и высокородного (и его боевых слуг). К примеру, в Полоцком походе 1562–1563 гг. перечень царского оружия включал в себя 2 копья (одно из них – «болшое»), а также рогатину (к которым было приставлено 7 оруженосцев-«поддатней»), в Ливонском же походе 1577 г. – копье, сулицу и рогатину[491]. В оружейной «коллекции» Бориса Годунова находились 4 богато украшенных рогатины – одна английская, две немецкие и одна московской работы, а также два богато же украшенных копья – черкасской и московской работы[492]. А вот в описи имущества Михайлы Татищева рогатины проходили по разряду «служилой люцкой рухляди», и было таких рогатин «без наводу, деревья простые» у него восемь, оцененных одна, что побольше размером, в 2 гривны, а остальные – в 5 алтын за штуку[493].

Вместе с тем из сохранившихся актовых материалов и десятен можно сделать вывод, что по мере приближения конца XVI в. вооружение русской поместной конницы облегчается до предела и все большее число детей боярских выезжает на службу лишь в сабле и саадаке. Так, среди коломенских «ездецов» таких «стрелцов» «на мерине, в саадаке, в сабле» было 117 (из 274 детей боярских, или почти 43 %). При этом детей боярских, которые явились на смотр, имея, помимо прочего оружия, еще и копье, было всего лишь 9 (и еще один – с рогатиной). Но при этом стоит заметить, что среди послужильцев прочих детей боярских 17 были с копьями и еще один с рогатиной, и они явно были, как полагает О. А. Курбатов[494], оруженосцами-поддатнями своих господ[495]. Если посчитать их вместе с хозяевами, то доля детей боярских, вооруженных, помимо «стандартных» саадака и сабли, еще и копьем (рогатиной), составит чуть больше 10 % (для послужильцев этот процент будет еще меньшим – всего лишь 5 копейщиков из 129, или меньше 4 %). Но это коломенская десятня, десятня старого служилого «города», а в новых городах на «крымской» «украйне», где большую часть детей боярских составляли новоповерстанные дети боярские с небольшими поместными окладами (и еще меньшими реальными дачами, не говоря уже о том, что и рабочих рук здесь не хватало), ситуация была еще хуже. Именно здесь в большом количестве заводятся конные пищальники и само-пальники.

Одним словом, к концу XVI в. роль и значение «лучного» (а в ближней перспективе – и «огненного») боя возросли, тогда как копейный бой отошел на второй, если не на третий план, став уделом отдельных искусных бойцов – таких, как Леонтий Плещеев, геройствовавший под Тихвином в 1613 г. В его послужном списке отмечалось, что Леонтий «будучи на Тихвине, Государю служил, с неметцкими людми перед воеводы и перед полками бился на поединках и ранен был многижда и лошади под ним побиты многие», но и сам боец побил 11 «мужиков», «немчинов» и «литвинов», из них шестерых – копьем[496].

Вместе с падением значения «копейного ломления» стремится к нулю и значимость тяжелого всаднического копья с характерным бронебойным наконечником. На их место приходят иные, наконечники которых, согласно характеристике О. В. Двуреченского, представляли собой «законченную форму легких кавалерийских пик, приспособленных не столько для таранного удара, сколько для маневренного конного боя, подразумевающего нанесение колющих ударов по защищенному и не защищенному броней противнику»[497].

Саадак с саблей, копье и рогатина – те предметы наступательного вооружения русского всадника, которые чаще всего встречаются в актовых материалах, чего не скажешь о топорах, булавах, шестоперах и иных, еще более экзотических видах оружия (как, например, тот же кистень, о котором упоминал С. Герберштейн).

Боевые топоры как оружие русского всадника без особого труда можно найти на уже упоминавшейся нами прежде картине «Битва под Оршей». Характеризуя этот тип боевого топора, О. В. Двуреченский указывал, что эти топоры, известные по ряду сделанных на территории Москвы, Пскова, Новгорода и Подмосковья археологических находок, представляли собой «тип боевых топоров, которые применялись как вид специфического всаднического вооружения»[498]. Наряду с ними вплоть до начала XVII в. продолжали применяться и топоры-чеканы, в среднем несколько более тяжелые, нежели предыдущие, а на Новгородчине вплоть до начала XVI в. бытовали топоры-булавы с массивным обухом. По мнению О. В. Двуреченского, этот тип боевых топоров являлся местным изобретением, предназначенным наносить раны тяжеловооруженному противнику[499].

Но насколько распространен был боевой топор как элемент комплекса вооружения русского всадника «классического» периода? М. М. Денисова в своей классической статье о вооружении русской поместной конницы отмечала, что сабля лишь в конце XVI в. стала преобладать в комплекте всаднического вооружения[500]. Эту перемену М. М. Денисова увязала с удешевлением импортных восточных сабель к концу столетия. Логично, конечно, предположить, что если булатная сабля, предназначенная в дар царю, оценена была в 4–5 рублей (а булатная полоса и вовсе в 3 рубля)[501], то обычная сабля, без излишнего украшательства, стоила бы еще дешевле и была бы доступна большинству детей боярских и их послужильцев (впрочем, что мы и наблюдаем, если проанализируем материалы коломенской десятни 1577 г.). Но когда О. В. Двуреченский отмечает, что для начала XVI в. основным наступательным оружием русского всадника были лук, топор и сабля и что «именно факт дороговизны сабли объясняет складывание ситуации, когда разросшееся войско Московского государства наряду с луком, саадаком и саблей снаряжается более доступным видом наступательного вооружения ближнего боя – топорками»[502], то с этим сложно согласиться. Дороговизна сабли в XVI в., на наш взгляд, сильно преувеличена. Кроме того, в начале XVI в. до кризиса поместной системы еще было далеко, и основную массу русской конницы составляли достаточно зажиточные дети боярские. Для них не было проблемой вооружить не только себя, но и свою свиту качественным и разнообразным как оборонительным, так и наступательным вооружением. И по всему выходит, что боевой топор являлся второстепенным видом наступательного вооружения русской конницы, причем во 2-й половине XVI в. его удельный вес в оружейном комплексе сокращается до минимума. Стоит обратить внимание, что в перечнях царского оружия, с которым выступал Иван Грозный в государевы походы, топоры практически не встречаются. Саадаки – есть, копья – есть, сулицы – есть, с 1562 г. появляются пищали (самопалы – с 1577 г.), а топоры упомянуты лишь один раз, в росписи Полоцкого похода, причем они поставлены в самый конец росписи, после пищалей[503].

Столь ж редкими видами наступательного оружия русской конницы были булавы-брусы, шестоперы и клевцы (последние, по мнению О. В. Двуреченского, вообще лишь условно могут быть отнесены к оружию, которое использовала русская конница «классического» периода[504]). Булавы, равно как и шестоперы, судя по упоминаниям в источниках и сохранившимся в музейных коллекциях отдельным образцам этих видов оружия, относились скорее к статусному оружию, выступая в роли символов власти военачальника. Во всяком случае, в оружейной «коллекции» Бориса Году-нова мы встречаем упоминание о двух «брусах», отделанных золотом и серебром, а также о «турском» клевце и шестопере (и, кстати, о двух богато украшенных «турских» топорах)[505]. Стоит заметить, кстати, весьма примечательное упоминание о шестоперах в псковской летописной традиции. Описывая сражение между войском Ивана III и ливонцами под Гельмедом в 1502 г., псковский книжник писал, что воины великого князя «не саблями светлыми секоша их (то есть ливонцев. – В. П.), но биша их москвичи и тотарове, аки свиней, шестоперы»[506]. Из контекста этого упоминания шестопера следует, что он, по сравнению со «светлыми саблями», считался оружием как бы не «подлым», низким, которым годно свиней бить, а не сражаться честным воинам. Парадокс, но описание шестопера из «коллекции» Бориса Годунова косвенно подтверждает это утверждение – в отличие от остальных образцов царского оружия, шестопер выглядит откровенно бедным («шестепер и топорищо железное, о сми перех»), если не убогим[507].

До сего времени речь шла о вооружении русской конницы, а чем и как вооружалась русская пехота того времени? Из свидетельств русских летописей XV в. складывается четкое впечатление, что полноценным воином считался только конный одоспешенный ратник (способный сражаться и спешенным), тогда как «чистый» пехотинец по отношению к нему играл второстепенную, вспомогательную роль. Так, в 1443 г. в зимней битве на реке Листани с нукерами казакующего татарского «царевича» Мустафы главную роль сыграла рязанская рать и войско, присланное Василием II. Пешая же мордва на лыжах-ртах и рязанские казаки (также на лыжах) выступили на «подхвате», имея на вооружении только сабли, сулицы и рогатины, равно как и пешая рязанская рать «с ослопы и с топоры и с рогатины»[508]. Точно так же псковичи, выставив против ливонцев в кампанию 1502 г. конную рать, по тотальной мобилизации выставили еще одно войско, в состав которого вошла и пехота. Она была набрана из «молодых» (то есть небогатых и незнатных псковичей) людей, которые «да третьего покрутили щитом да соулицею»[509]. Новгородский летописец, описывая волнения в Москве после великого пожара в июне 1547 г., сообщал, что «поидоша многые люди черные к Воробьеву (село на окраине тогдашней Москвы, где в это время пребывал Иван IV со двором и семьей. – В. П.) и с щиты и з сулицы, яко же к боеви обычаи имяху»[510]. Наконец, Иван Грозный, собирая рать для похода на Полоцк, осенью 1562 г. потребовал собрать с северных городов и волостей «пеших людей», которые «были бы собою добры и молоды и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазди, и на ртах ходити умели, и рты у них были у всех, и наряду б у них было саадак или тул с луком и з стрелами, да рогатина или сулица, да топорок»[511]. Любопытно, но спустя 40 с лишком лет, во время Смуты, требования к «зборным людям» и их оружию существенно не переменились. Так, в 1607 г. воевода князь С. Ю. Вяземский, управлявший Пермской землей, получил царскую грамоту, в которой говорилось: «И ты бы со всей Перьмской земли, с посадов и уделов, собрал ратных людей со всяким ратным оружьем, с луки или с пищалми, и с топоры, и с рогатинами или с бердыши, семдесят человек… а собрал бы еси тех онех ратных людей, которые б были собою добры, и молоды, и резвы, и из луков или из пищалей стреляти были горазды…»[512]

Из этих летописных свидетельств следует, что «чистая» русская пехота XV – начала XVI в. имела на вооружении достаточно скромный и простой набор оружия. В него входили рогатина, сулица, топор-секира с характерным широко-лопастным массивным лезвием (с конца XVI в. их начинают теснить первые бердыши) и саадак (который впоследствии потеснило огнестрельное оружие – пищали и гаковницы). Насколько широко на вооружении этой легкой пехоты была распространена сабля – неизвестно, равно как и доспех. Похоже, что из средств защиты русская легкая пехота того времени более или менее активно использовала лишь щиты. Естественно, что при таких раскладах подобная легкая пехота, хотя и набираемая обычно из профессионалов, существенно уступала коннице в боеспособности (если не использовать ее в специфических условиях, как в той же зимней кампании 1443 г.) и имела ограниченное применение. Ее подъем начинается только тогда, когда в Русской земле было освоено и стало все более и более широко применяться огнестрельное оружие, о котором и пойдет речь дальше.

2. «Огненный бой»

Русская земля включилась в «пороховую» революцию еще в конце XIV в. Прежде мы уже писали о том, что русские познакомились с огнестрельным оружием еще в 1376 г., когда московские и нижегородские полки осадили волжский город Булгар. И хотя использование примитивных тюфяков не помогло жителям Булгара, однако же в Москве на всякий случай решили обзавестись подобным оружием, и вот в 1382 г. мы видим, как уже москвичи использовали огнестрельное оружие против татар, осадивших столицу великого княжества.

Восточный «канал», по которому на первых порах Русь получила первые знания об огнестрельном оружии, похоже, довольно быстро иссяк, и связано это было, видимо, с тем погромом, который учинил городам Золотой Орды Та-мерлан. С упадком городской золотоордынской культуры пришло в упадок и искусство изготовления столь высокотехнологичной (по тем временам) оружейной продукции, и мастерство ее применения. Во всяком случае, когда в 1409 г. эмир Едигей явился под Москву стребовать с Василия I дань, не плаченную за много лет, он был вынужден обратиться за помощью к тверскому князю Ивану Михайловичу, потребовав от того явиться к нему с осадной артиллерией.

Судя по источникам, с конца XIV в. Тверь, а также Псков и Новгород надолго стали главными центрами, через которые на Русь с Запада, через Литву и Ливонию, поступали и новые образцы огнестрельного оружия, тяжелого и ручного, и необходимые материалы (цветные металлы – медь, олово и свинец в первую очередь, а также «зелье» и ингредиенты, его составляющие) для его изготовления и применения. Они же, в особенности Псков, в наибольшей степени среди всех прочих русских земель, овладели искусством «огненного боя». Впрочем, а могло ли быть иначе, если, к примеру, тем же псковичам регулярно приходилось иметь дело с ливонскими ратями, которые активно использовали огнестрельное оружие в многочисленных пограничных конфликтах? И стоит ли удивляться тому, что в кампанию 1477–1478 гг. против Новгорода Иван III потребовал от своего наместника во Пскове князя В. В. Шуйского идти к нему с псковской ратью «с пушками и с пищалми и самострелы, с всею приправою, с чем к городу приступати»[513]. Впрочем, и новгородцы неплохо владели искусством стрельбы из артиллерийских орудий. В 1444 г. орденское войско осадило Ям и подвергло город бомбардировке из своей артиллерии. Ямские пушкари отвечали неприятелю, и весьма удачно – русский книжник сообщал, что они «нарочитую их (ливонцев. – В. П.) пушку заморскую великую, и намеривши с города розбиша, и пужечника и многых добрых немцов поби»[514].

В 1-й половине XV в. у нас не слишком много примеров успешного применения огнестрельного оружия: сам характер военных конфликтов не слишком располагал к использованию тяжелой и неповоротливой артиллерии, не имевшей еще колесных лафетов, и неудобных ручниц в маневренных полевых сражениях «войны из-за золотого пояса» между Василием II и его союзниками, с одной стороны, и Дмитриевичами – с другой. Правда, тогдашние пушки применялись при осадах (мы уже писали прежде о том, как великий литовский князь Витовт попробовал было использовать гигантскую бомбарду «Галку», осаждая псковский пригород Порхов, а Василий II и его союзник тверской князь Борис Александрович успешно применили артиллерию при взятии Ржева и Углича). Практически нет у нас информации и о том, как была устроена тогдашняя русская артиллерия, – можно только предположить, что она ничем существенным не отличалась от той, что применялась на Западе и турками на завершающем этапе пресловутой Столетней войны и на Балканах[515]. Во всяком случае, описывая 4-дневную осаду псковской ратью ливонского Нойхаузена, псковский же книжник записал: «Поустиша псковичи болшею поушкою на городок, и колода вся изламася и железа около розарвашася, а поущича вся цела»[516]. Из этого известия общая конструкция «поущичи»-бомбарды представляется достаточно четко – деревянная колода, в которую помещено тело орудия и закреплено железными хомутами (для сравнения – в описи вооружения Пскова 1699 г. числилась «пищаль складная, в колоде, с тремя колцами»[517]). И видимо, от отдачи при выстреле колода и хомуты лопнули, а сам ствол уцелел.

Сама по себе технология изготовления тела такой «по-ушки» восстанавливается благодаря находке, сделанной еще в 1852 г. в Устюжне Железнопольской[518]. Тогда был обнаружен целый арсенал из нескольких десятков разновременных железных пищалей, датируемых в широком промежутке от XV до начала XVII в. Наиболее примитивные, архаичные по конструкции стволы представляли собой сваренные на оправке последовательно друг за другом несколько железных труб (каждая из которых, в свою очередь, сваривалась из свернутого прокованного железного листа на оправке) с приваренным к ним железным дном. Калибр этих пищалей колебался от 23,5 до 122 мм[519].

Были ли в ходу у русских (у тех же псковичей) на тот момент не только бомбарды, но и ручницы – сложно сказать. Заметим в этой связи, что в описи «стрельбы», что хранилась в Полоцком замке на 1552 г., упоминаются некие «кии старосвецкие железные», которые, похоже, как раз и были теми самыми примитивными ручницами[520]. И если литвины (и уж тем более ливонцы) использовали ручницы, то почему бы их не применять псковичам, и тогда упоминаемые в описании грабительского похода псковской «доброволной» рати против новгородцев в 1471 г. «пищали» как раз и были такими ручницами[521].

Некоторое представление о боеприпасах этих орудий дают находки, сделанные в ходе работы Новгородской археологической экспедиции. В 50-х гг. минувшего столетия в слоях XV в. были обнаружены железное кованое ядро и две свинцовые пули. Ядро имело диаметр около 7 см и вес 1,352 г, а обе пули – диаметр несколько больше 18 мм и вес от 32 до 39 г. (и эти пули, кстати, как раз могли использоваться стрелками из ручниц – тех самых «киев старосвецких», если наше предположение относительно их конструкции верно)[522].

Ситуация меняется в последней четверти века, когда Иван III, выполнив первую часть своей внешнеполитической программы и собрав воедино большую часть русских земель, активизирует свою внешнеполитическую деятельность. Здесь, пожалуй, стоит привести мнение видного отечественного оружиеведа и специалиста по военному делу кочевников Средневековья Ю. С. Худякова, который отмечал, что распространение с XIV в. огнестрельного оружия (сначала артиллерии, а затем и ручного) ознаменовало начало новой эры в военном деле. «Его освоение изменило все стороны военной деятельности, – продолжал он, – включая производство военной техники, формы военной организации, приемы ведения боя и способы войны. Но кочевое общество, основанное на экстенсивной скотоводческой экономике и натуральном хозяйстве, оказалось не способным к освоению новых форм производственной деятельности с разделением и кооперацией труда и безнадежно отстало в военно-технической области, утратив и военное преимущество своего культурно-хозяйственного типа»[523]. Наличие огнестрельного оружия и освоение его производства дало Москве пусть и не сразу, но серьезное (и чем дальше, тем больше) преимущество над своими соседями – в первую очередь татарами. Иван III и его советники, судя по всему, хорошо осознали это, и потому приложили немалые усилия, чтобы вести Русское государство в число передовых в этом вопросе, не жалея ни сил, ни средств для обзаведения и своей артиллерией, и соответствующей производственной базой, и, конечно же, кадрами. Поэтому русские послы, с завидной регулярностью отправлявшиеся за границу, среди всех прочих задач должны были вербовать на русскую службу искусных мастеров-«литцев», способных изготавливать огнестрельное оружие (и использовать его, поскольку мастер-оружейник был еще по совместительству еще и пушкарем), а также готовить «зелье» для него.

Первым крупным иностранным специалистом в артиллерийском (впрочем, не только артиллерийском) деле был Аристотель Фиораванти из североитальянского города Болоньи. «Мастер муроль, кой ставить церкви и полаты… также и пушечник той нарочит, лити их и бити, и колоколы и иное все лити хитр велми…» – так писал о нем русский книжник[524]. В 1475 г. его переманил на русскую службу посол великого князя Семен Толбузин, пообещав от имени Ивана III платить ежемесячное жалованье в 10 рублей. От такого щедрого предложения итальянец не смог отказаться и выехал в загадочную Московию вместо солнечного Константинополя, куда его приглашал к себе на службу покоритель Византии султан Мехмед II[525].

Надо сказать, что 10 рублей в месяц по тем временам на Руси – весьма приличная сумма. Так, во Пскове в 1475 г. четверть (то есть 4 пуда) ржи стоила 4,5 деньги[526], то есть на месячное жалованье, положенное Фиораванти, можно было купить почти 450 четвертей ржи, или 1800 пудов зерна, которых хватило бы для прокормления в течение года 75 мужиков. Довольный своим приобретением, Иван III уже в 1477 г. взял с собой Фиораванти в поход на Новгород, где тот отличился, выстроив по требованию великого князя понтонный мост через Волхов (удивленный летописец счел необходимым занести это событие в официальную летопись, сопроводив его следующим комментарием: «И донеле князь великы одолев възратися к Москве, а мост стоит»[527]). За успешным выполнением государева наказа последовало повышение, и в 1482 г. Фиораванти было поручено руководство артиллерией рати, отправленной против Казани (казанский хан, кстати, узнав о выдвижении государевых воевод с артиллерией, поспешил бить челом Ивану III, чтобы избежать разорительной осады)[528].

Высоко ценя «нарочитость» итальянца, Иван III вовсе не собирался так просто отпускать его. Когда зимой 1482 г. Фиораванти запросился было домой, великий князь опалился на мастера, «поима его и ограбив»[529]. Правда, опала длилась недолго – в 1485 г. Иван, вернув свое благорасположение итальянцу, назначил его руководить действиями московской артиллерии, взятой в поход на Тверь[530].

С Фиораванти в истории русского артиллерийского дела раннего Нового времени начался «итальянский» период его развития[531]. По пути, проторенному Аристотелем Фиораванти, в Москву приезжают иные итальянские («фрязские») мастера. Так, к примеру, в 1490 г., согласно Софийской 2-й летописи, вместе с московскими послами в русскую столицу приехали брат великой княгини Софии Палеолог Андрей, а вместе с ним в Москву приехали «мастера фрязи» «стенные и полатные, и пушечные, и серебряные»[532]. Типографская летопись дополнила эти сведения, расписав подробно, кто именно из мастеров приехал на службу великому князю, отметив отдельно «пушечнаго мастера Якова с женою»[533]. Спустя четыре года, в 1494 г., в Москву вернулось очередное посольство, которое великий князь отправлял в Милан и Венецию, и послам удалось завербовать на русскую службу некоего «Петра пушечника и иных мастеров»[534]. Можно согласиться с мнением А. Н. Лобина, который указывал, что русская артиллерия в конце XV – начале XVI в. создавалась по итальянскому образцу[535]. И когда Павел Иовий со слов Дмитрия Герасимова писал о том, что в арсенале Московского Кремля хранится большое количество медных, литых итальянскими мастерами пушек[536], то вряд ли он сильно погрешил против истины.

Однако с 90-х гг. XV в., с расширением географии мест, откуда в Русскую землю приезжают иностранные мастера-«литцы», ситуация начинает изменяться. Иван III затеял большую дипломатическую игру со Священной Римской империей и на Балтике и, естественно, не мог не воспользоваться представившейся возможностью нанять новых специалистов не только в Италии, но и в землях, признававших верховную власть императора. Его сын Василий III продолжил практику, начатую отцом, приглашая на свою службу мастеров из Германии и ряда других северных стран (например, из Дании). Так, готовясь ко второму походу на Смоленск в 1513 г., Василий III через посредство некоего саксонца Шляйница, «человека» князя Михаила Глинского, сумел нанять в Германии, Чехии и Италии не только отряды немецких пехотинцев-ландскнехтов и всадников, но еще и итальянских и немецких инженеров, а также закупить некие «осадные машины», то есть артиллерию[537]. О немецком (?) пушкаре Стефане, который руководил бомбардировкой Смоленска в 1514 г., мы уже писали прежде. С. Герберштейн упоминает некоего немецкого оружейника Иоганна Иордана, сорвавшего попытку татар взять Рязань в 1521 г. В другом месте своих «Записок» он пишет о пушечных дел мастере Николае Оберакере, родившемся неподалеку от г. Шпайера на Рейне и также отличившемся во время событий 1521 г. вместе с другими немецкими пушкарями на русской службе (именно так, во множественном числе!)[538]. Видимо, стоит согласиться с мнением А. Н. Лобина, который отмечал, что «в годы правления государя Василия Ивановича происходит постепенное замещение итальянских специалистов мастерами немецкими»[539].

Впрочем, упоминает Герберштейн и об итальянских мастерах[540]. Один из них, Варфоломей, принявший православие, был, по словам имперского дипломата, в особой чести у Василия III, другой же, не названный по имени уроженец Савойи, «прославился» иным образом. Прельстившись щедрыми татарскими посулами, во время осады Казани 1523 г. он попробовал было перейти на сторону казанцев, но был схвачен и подвергнут пытке[541]. Казнить его, правда, не стали – и это совсем немудрено, ибо и Иван III, и Василий III весьма дорожили своими мастерами-«литцами», стараясь задержать их на своей службе возможно дольше. Любопытное свидетельство их отношения к иноземным пушечных дел мастерам сохранил все тот же С. Герберштейн. По его словам, после поражения русских войск под стенами Казани в 1506 г. некий иноземный пушкарь сумел, несмотря на риск погибнуть или попасть в плен к казанцам, спасти свое орудие и вернуться в Москву, представ перед государевы очи в расчете на награду. В ответ он услышал гневную отповедь Василия, суть которой выражена была в следующих словах: «Не орудия важны для меня, а люди, которые умеют их лить и обращаться с ними»[542]. Упомянутые же выше Николай и Иоганн, обиженные тем, что Василий не наградил их за их действия в 1521 г., собрались было уехать домой, однако великий князь удержал их у себя, добавив к их ежегодному жалованью еще по 10 флоринов каждому[543]. Сумма, кстати, по тем временам немалая – порядка 8 рублей, а при стоимости четверти ржи тогда около 9–10 копеек на эти деньги Николай мог купить порядка трехсот с гаком пудов ржи.

Любопытный, кстати, вывод сделал из анализа летописных свидетельств о выезде на Русь иноземных мастеров Н. Е. Бранденбург. Поздней осенью 1504 г., сообщает летопись, «приидоша послы великого князя на Москву Алексей Заболотцкой из Крыму, а Дмитрей Ларев и Митрофан Корачаров из-за моря и приведоша с собою многих мастеров серебряных, и пушечных, и стенных»[544]. Сославшись в своем каталоге санкт-петербургского Артиллерийского музея на это летописное свидетельство, он заметил, что с тех пор «летопись уже перестает перечислять их (приглашенных мастеров. – В. П.) по именам», так как «появление их у нас уже перестает быть фактами единичными, становясь делом более обыкновенным»[545]. В самом деле, в XVI в. в летописях имена иноземных мастеров-литейщиков практически не встречаются, и о тех из них, кто работал на московском Пушечном дворе, мы узнаем лишь из записок иностранцев и дипломатической переписки, а также из скудных остатков приказной документации.

Чрезвычайно важным событием в истории русской артиллерии и артиллерийского производства стало создание в Москве предприятия, специализировавшегося на изготовлении артиллерийских орудий. Речь идет о Пушечной избе (к созданию которой, возможно, приложил руку Аристотель Фиораванти). Первое упоминание о ней относится к 1488 г., когда в Москве случился очередной большой пожар, в огне которого сгорело 5 тыс. дворов, три десятка церквей, три моста через Москву-реку у Фроловских ворот Кремля и сама Пушечная изба[546]. В летописном известии о московском пожаре в августе 1500 г. Пушечная изба упоминается уже во множественном числе («погоре от Москвы реки и до Неглимны и Пушечные избы»), равно как и при пожаре в мае 1508 г.[547], следовательно, производство артиллерии в Москве росло, что совсем не удивительно, ибо, прекрасно понимая всю значимость обладания столь ценным и вместе с тем технически сложным видом оружия, и Иван III, и его сын Василий всемерно способствовали развитию пушечного дела на Руси.

Кстати, в том же 1488 г., 12 августа, итальянец Паоло да Боссо (Павлин Дебоссис в русской летописи) отлил в Пушечной избе «пушку велику», которая впоследствии получила собственное имя «Павлин». Эта «великая пушка» метала каменные ядра весом 13 пудов (больше 200 кг)[548], а калибр ее, по мнению А. Н. Лобина, составлял около 550 мм[549]. Понятно, почему известие о том, что итальянский мастер отлил такое орудие, было сочтено неизвестным московским книжником, достойным того, чтобы быть внесенным на страницы летописи. Отметим также, что в знаменитом «Лицевом летописном своде» Ивана Грозного известие об изготовлении «Павлина» сопровождено было и соответствующей живописной миниатюрой. Отметим, что на следующий день после того, как был отлит «Павлин», случился великий пожар, в котором сгорела и Пушечная изба, но сама «великая пушка», судя по всему, не пострадала.

Некоторые сведения о пушках, которые были отлиты иностранными мастерами в конце XV – начале XVI в. в Пушечной избе, сообщают позднейшие описи артиллерийского вооружения. Так, из описи вооружения Смоленской крепости, датируемой примерно 1670 г., нам известно о серии малокалиберных (14 штук) полуфунтовых пищалей весом от 2 до 5 пудов, которые были отлиты мастером Яковом Фрязиным в 1497–1500 гг. Кроме того, Яковом были отлиты и две дробовые (то есть приспособленные для стрельбы картечью) медные пищали весом по 5 пудов каждая[550]. Не исключено, что ему же принадлежали и «четыре пушки верхние» (мортиры), стрелявшие ядрами весом 6 пудов каждая и упомянутые в росписи Ливонского похода 1577 г.[551] В описи смоленского артиллерийского парка названа также и 5-фунтовая медная пищаль «старого смоленского наряда», отлитая неким Петром (не тот ли это Петр, что приехал в Москву в 1494 г.?) в 1500–1501 г.[552]

Наряду с иноземными мастерами на Пушечном дворе в конце XV – начале XVI в. работают и первые русские мастера. В упоминавшейся ранее описи смоленского арсенала числилась медная литая пищаль «русского литья» весом 16 пудов, изготовленная в 1482–1483 гг. неким Яковом[553]. А. Н. Лобин полагает его русским мастером и упоминает еще две отлитые им легкие пищали, в том числе однофунтовую, датированную 1484 г. Называет он и двух его учеников, Ивана и Васюка, отливших в 1491 г. двухфунтовую пищаль. Кроме Якова, Ивана и Васюка, на Пушечном дворе в конце XV – начале XVI в. работали и другие русские мастера. Один из них, Кондрат, отлил в 1492 г. пищаль длиною 2 аршина без вершка, а в 1497–1498 гг. – двухаршинную без вершка пищаль, в 1699 г. числившуюся в псковском арсенале. Другой мастер, назвавший себя Федором-пушечником, в 1487 г. изготовил 25-пудовый колокол (причем техника литья, использованная мастером, позволяет говорить о том, что он проходил обучение у итальянцев). Третий, Игнатий, в 1499–1500 гг. отлил весившую 6 пудов и 20 фунтов «пищаль дробовую»[554].

Отметим, что, помимо артиллерийских орудий, при Василии III в Пушечной избе освоили технологию изготовления железных ядер к пушкам[555]. Одним словом, есть все основания утверждать, что благодаря усилиям Ивана III и Василия II по приглашению иностранных мастеров, технически артиллерийский парк русского войска в конце XV – начале XVI в. вряд ли уступал лучшим западноевропейским образцам и на Руси быстро перенимали последние новшества в этой сфере. Это обстоятельство вызывало серьезную обеспокоенность у соседей России. Так, прусский магистр И. фон Тифен осенью 1494 г., в момент обострения отношений между Москвой, Ганзой и Ливонией, писал в своем письме А. фон Грумбаху, имперскому магистру и советнику императора, что «они (то есть московиты. – В. П.) взяли на службу скверных немецких мастеров-оружейников, которые изготовили для них военные машины такой мощи, о которой мы и не слышали прежде», в том числе некую пушку, в три раза превышающую обычные (уж не о «Павлине» ли идет речь в письме?). Одним словом, продолжал Тифен, благодаря этим немецким мастерам русские теперь имеют в своем распоряжении разного рода осадные машины и прочую военную технику и обладают большей мощью и силой[556].

Естественно, что при таких раскладах действовавший еще по меньшей мере с начала XV в. режим запрета на поставки в Русскую землю оружия ганзейскими и ливонскими купцами с конца XV в. дополняется новыми запретительными мерами – например, на поставки цветных металлов (меди, олова, свинца), проволоки, серы, селитры и, само собой, «зелья»-пороха, не говоря уже о пушках (bussen) и ручном огнестрельном оружии (musquitenn)[557]. Впрочем, раз уж эти запреты регулярно повторялись, то, видимо, они не слишком сильно помогали – жажда наживы оказывалась сильнее, и контрабандная («необычная», ungewonlick) торговля оружием и запрещенными к ввозу в Русское государство товарами и материалами на русско-ливонском пограничье процветала, и московит легко обходил все запреты, получая то, что ему нужно и так, и иными путями. Например, в апреле 1508 г. шведский наместник Сванте Стуре писал ратманам Данцига, что датский король отправил минувшей осенью корабль с 30 ластами всевозможных военных материалов (медь, свинец, порох и пр.), а также с формами, посредством которых можно отлить шланги и полушланги (halve unde hele slangen, тяжелые длинноствольные крупнокалиберные орудия), а в придачу еще и четырех превосходных мастеров-литейщиков родом из Шотландии[558].

Конец XV – начало XVI в. можно смело назвать временем становления русской артиллерии и производства огнестрельного оружия. Активные закупки сырья и материалов, крупных и мелких партий огнестрельного оружия, приглашение мастеров и подготовка собственных кадров литейщиков и пушкарей – все это быстро вывело Русское государство на первенствующие позиции в Восточной Европе в этой области. В Москве сумели наладить собственное производство артиллерии, а также пороха и боеприпасов. Были сделаны первые попытки изготовления более или менее крупных партий однотипных орудий, а также отработана первая классификация орудий – судя по летописным свидетельствам, артиллерийский парк московских великих князей на рубеже XV–XVI вв. делился на пушки, пищали и тюфяки. Пушки, вероятно, представляли собой преимущественно тяжелые короткоствольные орудия, предназначенные для навесной («верховой») стрельбы, разномастные длинноствольные пищали стреляли по настильной траектории, ну а короткие, с конической формой ствола тюфяки по большей части использовались для стрельбы «дробом» (картечью), хотя могли стрелять и ядрами.

Одним словом, несмотря на все трудности, Россия уверенно продвигалась вперед в авангарде «пороховой» революции и в последующие десятилетия, не сбавляя темпов. И. Фабри, советник эрцгерцога Фердинанда (будущего императора Священной Римской империи) и коадъютор венского епископа, основываясь на беседах с русскими послами князем И. И. Засекиным-Ярославским и дьяком С. Б. Трофимовым, написал в 1525 г. в своем трактате «Религия московитов», что нынче «они (то есть московиты. – В. П.) стали искуснее во всех видах войны наступательной и оборонительной, применяют медные орудия, именуемые бомбардами»[559]. И хотя Герберштейн (у которого на руках было сочинение Фабри) и утверждал (с оговоркой «по-видимому»), что московиты не умеют правильно применять разные виды артиллерии[560], противоречия между рассказами русских послов и его выводом, сделанным на основании разговоров с немецкими пушкарями, нет. Русские воеводы совершенствовались в привычной для них маневренной полевой войне, а для ведения осад у великого князя были иноземные специалисты.

В последующие десятилетия темпы развития русской артиллерии и производства огнестрельного оружия не снижались. Пушечная изба (избы), судя по всему, постоянно перестраивалась, и в описании чудовищного пожара 21 июня 1547 г. впервые упоминается сгоревший дотла Пушечный двор, стоявший на реке Неглинной[561]. При Иване Грозном Пушечный двор представлял крупный производственный комплекс из нескольких зданий, объединенных в единое целое, – в посольской книге записано, что 4 мая 1670 г. Иван Грозный со своей свитой проезжал в свой опричный двор «мимо литовский посолской двор ко Всем Святым на Кулишку, да на коневую площадку по загороду Китаю к пушечным избам (выделено нами. – В. П.), да через Неглименский плавной мост в опришнину»[562]. Оснащенный лучшим оборудованием (Б. Н. Колчин не исключал, что московские оружейники, а значит, и Пушечный двор могли использовать вододействующие механизмы, в том числе и молоты[563]) и опытными мастерами, как иностранными, так и русскими (которые постепенно вытесняют иноземцев), Пушечный двор во 2-й половине XVI в. окончательно превратился в важнейший и крупнейший центр артиллерийского производства в России, да и не только в ней.

Во 2-й половине XVI в. на московском Пушечном дворе окончательно была отработана и доведена до совершенства технология так называемой «медленной формовки» орудий. Стоит остановиться поподробнее на особенностях этой технологии. Литые из бронзы и меди пушки были и дороже, и сложнее в изготовлении, чем прежние сварные, но они же были прочнее и надежнее. «Медленная формовка» включала в себя несколько этапов. Сперва под наблюдением мастера подмастерья изготавливали неразъемную модель будущего тела пушки, для чего деревянный конический сердечник обматывали соломенным жгутом и получившуюся болванку слой за слоем покрывали глиной, предварительно тщательно просушивая каждый слой. На получившуюся в результате модель крепили модели цапф, украшений и пр. Следующий этап – изготовление внешнего кожуха. Получившуюся на первом этапе фальшивую модель покрывали густым слоем сала, поверх которого снова наносили слой за слоем глину, перемешанную с волосом и навозом (который играл роль пластификатора). Полученный кожух укрепляли металлическими бандажами, вынимали модели цапф и заделывали получившиеся отверстия глиной, после чего покрывали болванку еще одним слоем глины и сушили на огне.

После завершения всей этой работы из болванки аккуратно вынимали внутренний деревянный стержень и соломенную обмотку, получившуюся форму вместе с неразъемной моделью ставили вертикально в яму, насыпали в образовавшуюся внутреннюю полость мелкие дрова и поджигали их, с тем чтобы вытопить воск и сало. Теперь оставалось удалить фальшивую модель, и в распоряжении мастера оказывалась форма будущего ствола орудия со всеми украшениями, надписями и прочими внешними деталями. Пока шла вся эта работа, отдельно готовились стержень пушки (из железного сердечника, обмотанного пеньковым канатом и обмазанного глиной до нужного диаметра и тщательно затем просушенного) и тыльная часть будущего ствола.

Собранная из этих трех деталей форма опускалась в заливочную яму казенной стороной вниз, после чего свободное пространство между стенами ямы и формой забивалось землей, а в верхней части устраивалась литейная чаша, куда затем подводился расплавленный металл (медь или бронза). После заливки металла оставалось дождаться его остывания, после чего оставалось извлечь получившуюся отливку, вынуть стержень и провести чистовую обработку получившегося ствола[564]. Нетрудно заметить, насколько трудоемким и долгим был процесс изготовления большого орудия (пушечный мастер Яков Дубина писал в 1688 г., что «болшие пищали выходят из дела, на старом Московском пушечном литейном дворе, в год и полтора года к готовым припасом»[565]) и как много зависело от опыта, искусства и чутья мастера.

Тем не менее, несмотря на все сложности технологического процесса, масштабы, качество и количество производимых на московском Пушечном дворе орудий поражали иностранных наблюдателей, имевших возможность ознакомиться на месте с артиллерией Ивана Грозного и его преемников, царей Федора Иоанновича и Бориса Федоровича. Некий англичанин, побывав на царском смотре зимой 1557/58 г., в самый канун начала Ливонской войны, в своих записках отметил, что московиты обладают «великолепной и разнообразной бронзовой артиллерией – бэйсами, фалконами, миньонами, сакрами, кулевринами, двойными и королевскими пушками, большими и длинными василисками (описывая русские орудия, англичанин прибег к знакомым ему терминам, под которыми скрывались артиллерийские орудия калибром примерно в 1,25, 2, 3, 6, 14, 18, 48 и 74 фунта. – В. П.)…» Кроме того, писал англичанин, «у них есть 6 великих орудий, которые стреляют ядрами в ярд величиной, когда такая пушка выстрелит, то человек легко сможет увидеть, как летит такое ядро». Наконец, завершал он свое описание московского «наряда», у русских есть «великое множество мортир или пушек-«горшков» (в оригинале использовано словосочетание «pot guns». – В. П.), из которых они стреляют зажигательными снарядами (в оригинале «wild fire». – В. П.)…»[566]. Кстати, как раз накануне приезда англичанина в Москву, в 1554 и 1555 гг. на Пушечном дворе были отлиты два гигантских орудия, «Кашпирова» и «Степанова», калибром 20 и 15 пудов и весом соответственно 1200 и 1020 пудов[567], и не их ли видел наш англичанин среди отмеченных им тех шести гигантских пушек?

Спустя почти два десятка лет имперский посол Иоганн Кобенцель в своем донесении императору Максимилиану II в 1576 г. писал, что «Немцы и Поляки, как и сами Москвитяне, уверяли меня, что… кроме других, в двух только местах хранятся две тысячи орудий с множеством разнородных машин. Некоторые из этих орудий так велики, широки и глубоки, что рослый человек, в полном вооружении, стоя на дне орудия, не может достать его верхней части»[568]. В том, что такие большие орудия в Москве были, не стоит сомневаться – польский шляхтич С. Немоевский в своих записках писал, что он видел возле Московского Кремля «18 новоотлитых мортир (не тех ли, что были отлиты по приказу Лжедмитрия I, готовившегося к войне с турками? – В. П.), громадных и удивительных, а одно орудие столь громадно, что человек мог в него влезть», а в другом месте «стоит большое и длинное орудие, в котором рослый мужчина может сесть, не сгибаясь: я это сам испытал»[569].

Над изготовлением этой многочисленной и могучей артиллерии трудились многие иностранные и русские мастера, об именах которых свидетельствуют в первую очередь сами пушки, ими изготовленные. Начнем с иноземных мастеров, которые приложили свою руку к изготовлению этих подлинных шедевров литейного искусства середины – 2-й половины XVI в. Иван Грозный и его советники, отлично понимая всю важность обладания передовой военной техникой и тем более технологиями, не оставляли попыток нанять в Европе мастеров-литейщиков и артиллерийских специалистов. Так, например, в Москве в 1546 г. весьма благосклонно отнеслись к предложению саксонского авантюриста Г. Шлитте, прибывшего с рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта Гогенцоллерна, оказать содействие в найме специалистов, в том числе и оружейников, в Европе. Правда, из-за козней ливонцев (прежде всего магистра ордена И. фон дер Рекке) и великого князя Литовского и польского короля Сигизмунда II миссия Шлитте закончилась не так блестяще, как начиналась, однако можно предположить, что именно благодаря его усилиям в Москве в конце 40-х – начале 50-х гг. появился мастер Каспар Гунс (в русских документах Кашпир Ганусов – Каспар Иогансен?), учитель Андрея Чохова.

Точно неизвестно, сколько артиллерийских орудий отлил Каспар Гунс за время своей работы на Пушечном дворе (по мнению А. Н. Лобина, до конца 60-х гг., во всяком случае, в Смоленском арсенале хранилась, согласно описи 1671 г., 4-фунтовая медная пищаль, отлитая Гунсом с 1565–1566 гг.[570]) и каковы их характеристики. Однако похоже, что немецкий литейщик специализировался главным образом на изготовлении тяжелых крупнокалиберных орудий – о гигантской «Кашпировой» пушке уже было сказано выше (историк Е. Л. Немировский полагал ее мортирой[571]), а кроме нее, мастер отлил целый ряд других тяжелых орудий. Так, в 1554–1555 гг. он изготовил 15-фунтовую пищаль, а в 1563–1564 гг. – 35-фунтовую «Острую Панну». В росписи артиллерии, что была придана войску воеводы М. Б. Шеина, отправившегося осаждать Смоленск в 1632 г., числилась 150-пудовая 12-фунтовая пищаль «Гладкая» «Кашпирова литья»[572]. Впрочем, мастер не ограничивался отливкой больших орудий. В 1562 г. им были сделаны по меньшей мере три 6-фунтовые «полуторные» пищали (и не эти ли 6-фунтовые пищали стали образцом для больших серий аналогичных по калибру, весу и размерам пищалей, отливавшихся впоследствии в Москве?), а в 1565–1566 гг. – 4-фунтовая пищаль[573]. Отметим, что в описи псковской артиллерии 1699 г. числится отлитая неким Кашпиром в 1585–1586 гг. 6-фунтовая полуторная пищаль[574]. Кто этот Кашпир? Если Каспар Гунс, то тогда его долголетию можно только позавидовать – почитай, 40 лет работал он на Пушечном дворе!

Другим иноземным мастером, прибывшим, по мнению А. Н. Лобина[575], в Россию между 1554 и 1562 гг., был некий Богдан (в 1554 г. он отлил в Литве 19-фунтовую пищаль «Дедок»[576]). Прибыв из Великого княжества Литовского, русин Богдан активно включился в производство артиллерийских орудий на Пушечном дворе. Специализировался он на изготовлении малых и среднекалиберных пищалей калибром 1,5, 2, 4, 5,5, 6 и 7 фунтов, которых известно, по словам историка Н. Н. Рубцова, порядка 20, из них пять датированы 60-ми годами XVI в.[577]

Кроме оставивших свой след благодаря надписям на отлитых ими пушках, на Пушечном дворе работали и другие иностранцы, о которых, к сожалению, практически ничего не известно. Так, к примеру, вместе с русским послом Осипом Непеей в мае 1557 г. из Лондона отплыло 4 английских торговых судна, на борту которых, кроме русского посла и английских же дипломатов к Ивану Грозному, были также артиллерийские мастера, пушки и артиллерийские материалы[578].

Но не иностранцы играли заглавную роль в изготовлении артиллерии грозного царя, но русские мастера. Самым известным из них был, конечно, знаменитый Андрей Чохов, ученик Каспара Гунса, в совершенстве овладевший искусством отливки тяжелых орудий (и колоколов). Самое раннее из известных его орудий, 5-фунтовая пищаль длиною в 4 аршина и весом 43 пуда, «на ней орел двоеглавой, наверху орла три травы, у казны травы ж, в травах подпись Руским писмом: «лета семь тысяч семдесят шестого году, делал Кашпиров ученик Андрей Чохов»; посеред ее и у дула травы ж», датируется 1567–1568 гг. Две другие малые пищали 4-фунтового калибра были отлиты начинающим мастером в следующем, 1569 г.[579] Эти небольшие (относительно, конечно) пищали стали, похоже, своего рода «пробой пера» будущего мастера. После них Чохов перешел к изготовлению больших орудий, которые стали главным делом его жизни (впрочем, в промежутках между литьем больших пищалей и пушек Андрей со своими учениками и подмастерьями продолжал делать и небольшие полуторные пищали, как это было, к примеру, в первые послесмутные годы[580]).

За шестьдесят лет своей работы на Пушечном дворе (последнее известное орудие мастером было отлито в 1629 г.) им было изготовлено несколько десятков артиллерийских орудий, и знаменитая Царь-пушка калибром 54 пуда, отлитая им в 1585–1586 гг., лишь самая известная. А были и другие, не менее замечательные. Так, в 1574–1575 гг. Чоховым была изготовлена первая именная его литья пищаль – 12-фунтовая «Лисица», в 1576–1577 гг. – 70-фунтовый (sic!) «Инрог» и 40-фунтовый «Волк». Двумя годами позже, после того как «Волк» был взят шведами под Венденом, мастер отлил по царскому указу второго такого же «Волка» (он также попал в руки шведам, и оба «Волка» сохранились до наших дней и ныне хранятся в шведском замке Грипсгольм)[581]. В 1586 г. Чоховым были отлиты «верховая пищаль» (мортира) «Ягуп», неснаряженная бомба для которой весила 6 с четвертью пудов, а в 1589–1590 гг. – сразу пять крупнокалиберных пищалей, 25-фунтового «Соловья», 40-фунтового «Льва», 45-фунтового «Аспида» и 60-фунтового «Троила», в 1699 г. стоявших во Пскове, и 25-фунтовую «Скоропею»[582]. В 1588 г. мастер изготовил уникальную 100-ствольную пушку, о которой польский ротмистр С. Маскевич писал: «Я видел одно орудие, которое заряжается сотнею пуль и столько же дает выстрелов; оно так высоко, что мне будет по плечо; а пули его с гусиные яйца». Кстати, он упоминал в своих записках и о Царь-пушке. По его словам, «сев в нее, я на целую пядень не доставал головою до верхней стороны канала. А пахолики наши обыкновенно влезали в это орудие человека по три, и там играли в карты, под запалом, который служил им вместо окна»[583].

Мастерство и знания Андрея Чохова высоко ценились царской властью. Любопытный пример – по случаю венчания на царство Бориса Годунова служащим Пушечного двора было выплачено государево жалованье «по их окладам сполна», и Чохов получил наибольшее среди всех служащих Пушечного приказу жалованье, 30 рублей. Под конец жизни мастер получал ежегодно 35 рублей деньгами и дополнительно – кормовое жалованье в размере 30 четвертей ржи и овса, 6 четвертей пшеницы, по 2 четверти крупы, гороха и «конопели» (конопляных семян), а еще 10 четвертей ячменного солоду и соль от казны. Дополнительно от казны мастер получал для своего коня 35 четвертей овса и ежегодно подарки дорогими сукнами, не считая наград за литье пушек и колоколов[584].

У Андрея Чохова были ученики, также оставившие свой след в истории русской артиллерии. Так, в Пскове в 1699 г. стояли три 6-фунтовые пищали, отлитые прошедшими обучение у Чохова мастерами Богданом Федоровым и Кондратием Михайловым. Любопытно, но в том же году, когда Чохов отлил своего «Льва», его ученик Кондратий Михайлов отлил 6-фунтового «Левика» (то есть львенка)![585] Другой ученик Чохова, Проня Федоров, под руководством своего наставника в сентябре 1604 г. отлил 12-пудовую мортиру, больше известную как «мортира Самозванца»[586]. Еще один чоховский ученик, Федор Савельев, отлил в 1593–1594 гг. 7-фунтовую пищаль, в 1670 г. стоявшую на вооружении Смоленской крепости[587].

Андрей Чохов (благодаря своей Царь-пушке), пожалуй, самый известный русский мастер-литейщик последней четверти XVI – начала XVII в. Но, конечно же, работал на Пушечном дворе он не один. Григорий Котошихин, беглый подьячий Посольского приказа, в 1666 г. писал, что находящихся в ведении Пушкарского приказа, которому подчинялся Пушечный двор, будет «пушкарей и затинщиков, и мастеровых всяких людей с 600 человек на Москве…»[588]. Само собой, что мастера-литейщики и их ученики и подмастерья делали основную работу, а для всякой черновой и подготовительной работы нанимали всякого рода «гулящих» людей, «казаков» да «ярыг», которым платили сдельно. Имена некоторых мастеров, работавших во времена Ивана Грозного и его преемников на Пушечном дворе, сохранились благодаря «автографам», которые они оставляли на своих орудиях. Так, в 40-х гг. XVI в. на дворе лили пушки мастер Игнатий, от которого дошла до наших дней 10-фунтовая «Гафуница». Десятилетием спустя на Пушечном дворе работал Степан Петров, отливший в 1552–1553 гг. 16-фунтовую пищаль «Левик», а в 1555 г. – 20-пудовую пушку «Павлин» (вторую с таким именем).

Вместе с Чоховым в конце 60–70-х гг. на дворе отливал артиллерийские орудия ученик мастера Богдана Пятой (в смоленской росписи 1670 г. числилась 7-фунтовая пищаль, изготовленная этим мастером). В начале 80-х гг. на дворе трудился и Первой Кузьмин, которому принадлежит пищаль «Онагр» «ядром пуд 7 гривенок». В конце века бок о бок с Чоховым лили пушки, пищали и мортиры на Пушечном дворе Семен Дубинин (среди прочих орудий за ним числится 40-фунтовый «Медведь», изготовленный в 1589–1590 гг., и 40-фунтовый же «Свиток», отлитый годом позже) и Русин Евсеев, специализировавшийся, судя по всему, на литье рядовых 6-фунтовых пищалей (только в Смоленске в 1670 г. было 4 его такие пищали)[589].

Кстати, стоит заметить, что не большие «именные» пушки, пищали и «мозжеры», хотя и впечатляли современников и продолжают впечатлять нас, определяли «лицо» русской артиллерии конца XV – начала XVII в., и не они делали основную работу, а как раз эти рядовые средние и малые пищали. Они составляли основу «малого» «полкового» наряда и сопровождали войско в походах. Они были основой крепостного артиллерийского парка, особенно в малых крепостях и городах. Например, в Изборске в 1631 г. на вооружении были 3 полуторные пищали, 1 пищаль скорострельная, одна 9-, две 7-пядные пищали, 1 так называемая «хвостуша», 4 тюфяка и два десятка затинных пищалей, а в Печерском монастыре под Псковом – 5 полуторных, 4 скорострельные, 6 «волконей» (то есть малокалиберных пушек-фальконетов) и 51 затинная пищаль[590].

Эти орудия, судя по всему, производились массово, десятками и сотнями штук, при этом русские мастера во 2-й половине XVI в. добились немалых успехов в стандартизации подобных пищалей. И если в конце XV – начале XVI в. такая унификация была делом случая (когда один мастер отливал партию однотипных орудий, как, к примеру, Яков Фрязин в самом конце XV в. изготовил большую партию полуфунтовых фальконетов[591]), то, судя по всему, при Иване Грозном эти попытки становятся все более и более целенаправленными. Во всяком случае, и А. Н. Кирпичников, и А. Н. Лобин, исследуя сохранившиеся материалы, пришли к выводу, «что на Пушечном дворе в течение более восьмидесяти лет отливались однотипные пищали»[592] (в данном случае речь идет о полуторных 6-фунтовых пищалях. – В. П.), то есть по меньшей мере с 60-х гг. XVI и по конец 40-х гг. следующего столетия на московском Пушечном дворе отливали раз за разом партии более или менее однотипных (хотя и различавшихся немного и по длине, и по весу, и по калибру, что было связано с характерными для того или иного мастера приемами литья) средне- и малокалиберных орудий. Уже упоминавшийся нами прежде мастер Богдан в 60-х гг. XVI в. отливал 6-фунтовые пищали весом от 42 до 50 пудов и длиною 4 или чуть больше аршин. Спустя три десятка лет, в 90-х гг., Русин Евсеев, Богдан Федоров, Кондратий Михайлов, Федор Савельев и Семен Дубинин отливали полуторные 6-фунтовые пищали длиною 4 или чуть меньше аршин. Точно такие же 4-аршинные полуторные 6-фунтовые пищали весом от 46 до 49 пудов делали еще в 1648 г.[593]

Отметим любопытный факт. Согласно «Росписи псковскому пушечному наряду» 1633 г., различались просто полуторные пищали калибром 6 фунтов, «середние» полуторные по 4 фунта и «малые» 3-фунтовые[594]. Стоит заметить в этой связи, что во 2-й половине XVI в. «номенклатура» артиллерийских орудий и их классификация в целом уже устоялась. В летописной повести о Полоцком походе 1562–1563 гг. упоминается «наряд» «середней и лехкой» наряду с «болшим»[595], и очевидно, что под последним имелись в виду тяжелые осадные орудия, те самые, которые носили собственные имена и отливались штучно, представляя собой настоящие произведения искусства. Сюда входили «пушки» («Кашпирова», «Павлин» и им подобные, относительно короткоствольные, но крупнокалиберные – их западноевропейским аналогом А. Н. Лобин полагает бомбарды[596]), «верховые пушки», они же «мозжеры» или мортиры (в псковских летописях встречается и такое их прозвище – «кривые пушки»[597], которое, надо полагать, намекает на траекторию полета бомбы, выпущенной из них) и «пищали» – тяжелые длинноствольные орудия («Кашпирова» «Острая Панна» при весе ядра 35 фунтов имела длину ствола 5,5 аршин, чоховский 40-фунтовый «Волк» – 7 аршин[598]).

К «середнему» наряду, видимо, относились пищали калибром от 8–9 и несколько более фунтов – поляки, описывавшие артиллерию ливонских городов и замков, четко различали легкие «полуторные» пищали от более крупных пищалей калибром 8–9 и больше фунтов. Так, в описи юрьевской (дерптской) артиллерии числились 5 «полуторных» 6-фунтовых пищалей, а также московского литья пищали «граненая», «гладкая» и «желобчатая» калибром от 8 до 9 фунтов[599]. Следовательно, к «лехкому» наряду, наиболее многочисленному, принадлежали средне- и малокалиберные орудия, которые сопровождали войско в походе. В первую очередь это те самые «полуторные» пищали 5-, 6- и 7-фунтового калибра, массово отливавшиеся на московском Пушечном дворе (так, только в одном ливонском замке Кокенгаузене, который должен был по условиям Ям-Запольского мира передан полякам, находилось сразу семь 6-фунтовых полуторных пищалей)[600]. Также к «лехкому» наряду относились «семипядные» и «девятипядные» пищали, малокалиберные «волконеи» и иные им подобные легкие пушки 3-, 2- или менее фунтового калибра. Отдельной строкой прописывались «затинные» пищали, они же гаковницы, представлявшие собой тяжелые крепостные ружья, имевшие на стволе специальный гак-крюк для упора ствола при стрельбе, а также разного рода «сороковые» пушки и пищали – несколько малокалиберных стволов, объединенных на одном лафете. В том же Юрьеве в 1582 г. было 12 «сороковых» пищалей, стрелявших ядрами в четверть фунта и 9 калибром в треть фунта[601].

Понятно, что при всех тех значительных по тем временам производственных мощностях, которыми обладал московский Пушечный двор, справиться ему с многочисленными заказами на самые разнообразные пушки, «мозжеры», пищали, «сороки» и «вальконейки» было сложно, особенно если принять во внимание неоднократно случавшиеся потери артиллерийских орудий и стремление московских государей компенсировать утраты отливкой новых пушек взамен потерянных. Как писал польский хронист, секретарь короля Стефана Батория Р. Гейденштейн, Иван Грозный после потери нескольких десятков орудий под Венденом в 1578 г. «тотчас приказал вылить другие, с теми же названиями и знаками и притом еще в большем против прежнего количестве; для поддержания должного представления о своем могуществе он считал нужным показать, что судьба не может взять у него ничего такого, чего бы он при своих средствах не мог в короткое время выполнить еще со знатным прибавлением»[602]. А необходимость восстановить потери артиллерийского парка возникала регулярно, и порой она бывала весьма серьезной. Так, во время похода на Казань в 1530 г. из-за оплошности воевод русские «обозу города гуляя не сомкнуша», чем не преминули воспользоваться казанские черемисы, которые «город гуляи взяли и наряду пищалеи с семдесят, и зелья, и ядер немало взяли»[603]. Спустя 18 лет, в феврале 1548 г., во время первого похода Ивана Грозного на Казань, русское войско, двигавшееся к Казани по льду Волги, попало в оттепель. «Приде теплота велика и мокрота многая», писал летописец, в результате чего «весь лед покры вода на Волзе» и «пушки и пищали многие проваляшеся в воду»[604].

Примем также во внимание русские расстояния и дороги, качество которых давно стало притчей во языцех, а также характерную черту русского политического устройства того времени, когда отдельные территории имели порой довольно высокую степень автономии от Москвы. Неудивительно в таком случае встретить в источниках упоминание об изготовлении артиллерийских орудий в других русских городах (а значит, о существовании в них миниатюрных аналогов московского Пушечного двора). Возможно, что пушки изготавливались во 2-й половине XVI – начале XVII в. в Устюжне Железнопольской, Вологде (во всяком случае, здесь в 1608–1609 гг. мастером Иваном Москвитиным была отлита 1-фунтовая пищаль «Волк», а вологжанин Иван Пушкарь в 1609 г. изготовил для Кирилло-Белозерского монастыря «пушечку», за что ему от монастырской казны был выплачен рубль[605]), Пскове (в описи орудий ливонских городов и замков в 1582 г. числилась «Псковская» 19-фунтовая пищаль и псковская же 7-пядная полуфунтовая пищаль[606], а в феврале 1688 г. пушечный мастер Яков Дубина жаловался государям Ивану и Петру Алексеевичам, что ему работать во Пскове невмочь, потому как «во Пскове прежней пушечной двор сгорел без остатку и печи литейные старые обетчали и зарушились»[607]), Владимире (в 1613 г. некий Семен Федосеев, тамошний пушечный мастер, добился, чтобы его взяли стремянным мастером на государеву конюшню[608]), Новгороде (где, согласно писцовым книгам, в конце XVI в. в кремле был государев пушечный двор[609]). Своя мастерская, производившая и легкие пушки, была, к примеру, в Кирилло-Белозерском монастыре, равно как и в монастыре Соловецком[610]. Впрочем, эти провинциальные пушечные «дворы» по объему производства, качеству и количеству отливаемых орудий, конечно, безусловно уступали старшему московскому брату.

Любопытный факт – свой пушечный двор был в Александровской слободе, где отливались достаточно большие пушки. Так, в 1573–1574 гг. мастером Микулой Микулаевым здесь была отлита пищаль «Собака» весом 51 пуд (6- или 7-фунтового калибра)[611]. Одно время Александровский пушечный двор подменял собой сгоревший в пламени грандиозного московского пожара мая 1571 г. Пушечный двор[612], пока тот не был полностью восстановлен. Осмелимся предположить, что это литейное предприятие работало «особно» от московского Пушечного двора, будучи частью опричнины, и сохранило свою «особность» и после ликвидации опричнины, поскольку «особный» Государев двор продолжил существовать до самого конца правления Ивана Грозного. И если наше предположение верно, то тогда Микула Микулаев был опричным пушечным мастером, а пищаль «Ястреб», отлитая Микулой в 1573–1574 гг., и пушка «Ехидна» (1576–1577 гг.), метавшая каменные ядра в 9 пудов весом, принадлежавшая ему же, были изготовлены там же, в слободе[613].

3. Ручницы, пищали, самопалы короткие и долгие

К сожалению, намного меньше нам известно о ручном огнестрельном оружии, которое использовалось русской пехотой, стрельцами, казаками, пищальниками, боярскими и сборными людьми, во 2-й половине XVI – начале XVII в. Образцов такого оружия в оригинальном, непеределанном виде практически не сохранилось. Это связано с тем, что, как отмечал отечественный исследователь Е. В. Мышковский, в то время как ружейный ствол мог без проблем прослужить десятки лет, деревянная ложа и детали ружейного замка изнашивались много быстрее. «Поэтому в целом ряде старинных ружей, – продолжал исследователь, – дошедших до нас, могут быть отдельные части, различающиеся по времени изготовления; наиболее древним по изготовлению стволом и более позднего происхождения замком и прибором»[614]. Один из немногих таких уцелевших образцов ручного огнестрельного оружия – затинная пищаль-гаковница калибром 20 мм, весом 22,5 кг и общей длиной 170 см, изготовленная неким Никифором Семеновым[615].

Не слишком многословны и письменные источники относительно конструктивных особенностей русского ручного огнестрельного оружия 2-й половины XVI – начала XVII в. Тем не менее отдельные дошедшие до наших дней образцы пищалей-ручниц, археологические находки и сведения, которые можно почерпнуть в актовых материалах, позволяют сделать определенные выводы относительно их устройства и некоторых технических характеристик.

Конструктивно русские пищали и «самопалы» (с конца XVI в.) вряд ли сколько-нибудь серьезно отличались от тех, что бытовали в армиях Западной Европы в те времена. Несмотря на попытки Ливонской «конфедерации», Польши и Великого княжества Литовского, римского императора и Ганзы установить блокаду Русского государства и воспрепятствовать поставкам в него оружия, в том числе ручного огнестрельного, его поток в Россию не прерывался никогда – всегда находились те, кто был готов поставлять огнестрельное оружие в Россию. Как результат, русские мастера всегда имели перед собой новейшие образцы ручного огнестрельного оружия, которые можно было скопировать и усовершенствовать применительно к конкретным русским условиям.

Какие термины, обозначающие ручное огнестрельное оружие, встречаются в источниках 2-й половины XVI – начала XVII в.? Наиболее распространенным термином был, конечно, «пищаль», нередко с оговоркой «ручная». Ближе к концу XVI в. появляются «завесная пищаль» (такое название получили пищали, оснащенные не фитильным, а кремнево-ударным замком) и «съезжая пищаль» (оружие всадника). Про «затинную пищаль» мы уже говорили выше. Наряду с «пищалью» в документах и текстах того времени встречается «ручница» и ее «полонизированный» вариант «рушница». Например, в 1578 г., согласно царской грамоте, на Соловки были отправлены из Москвы 100 ручниц, регулярно используется термин «ручницы» и в «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков»[616].

Судя по всему, в большинстве случаев под «пищалью» скрывался русский аналог западноевропейской фитильной аркебузы, о чем свидетельствует такой примечательный факт: в кратеньком французском словаре русского языка, составленном в конце XVI в., французским аналогом русского слова «пищаль» является «une harquebuze»[617]. Описывая стрелецкие фитильные ручные пищали начала 80-х гг. XVI в., английский дипломат Дж. Флетчер отмечал, что «ложа их ружья сделана не так, как у каливера (переходный вариант от легкой аркебузы к более тяжелому и мощному мушкету. – В. П.), но [эта] ложа прямая и ровная (в чем-то схожая с охотничьим ружьем), ствол [ружья] массивный и грубый, очень тяжелый, но стреляющий при этом небольшой пулей»[618].

Характеристика, данная Флетчером ручному огнестрельному оружию русских стрельцов конца XVI в., подтверждается данными археологии и изучением музейных экспонатов[619]. Пищали 2-й половины XVI – начала XVII в. действительно стреляли небольшими свинцовыми пулями, о чем свидетельствуют, к примеру, находки, сделанные в ходе раскопок на месте казачьих слобод в округе крепости Епифань и на территории бывшего Тушинского лагеря Лжедмитрия II и его сторонников. Епифанские казаки вооружены были пищалями калибром преимущественно от 10 до 14–15 мм при весе до 19,7 г, равно как и анализ находок, сделанных на территории Тушинского лагеря, также показывает, что большую часть найденных свинцовых пуль составляют пули диаметром от 10 до 14 мм при весе до 14 г[620]. В целом же, проанализировав более полутора сотен находок боеприпасов к ручному огнестрельному оружию, О. В. Двуреченский пришел к выводу, что основную массу их составляют пули диаметром от 10 до 14 мм при собственном весе до почти 16 г. Такие боеприпасы составляют до 78 % всех находок[621]. Более крупные пули диаметром от 15 до 27 мм при собственном весе до почти 20 г (и такие массивные пули явно относились к тем, что применялись при стрельбе из больших затинных пищалей) составляют всего лишь 7 % находок, прочие же – это или дробь, или же боеприпасы к малокалиберному (охотничьему?) оружию («звериным пищалям»?)[622]. О. В. Двуреченский, анализируя характер износа свинцовых пуль при движении по каналу ствола пищали, пришел к любопытным выводам относительно соотношения разного типа стволов. По его данным, для конца XV–XVII в. не менее 84 % пищалей представляли собой обычные гладкоствольные ружья с круглым в сечении каналом ствола. Еще 4 % для XVI в. составляли пищали с полигональным, 6- или 8-гранным каналом ствола, и еще порядка 2–3 % относились к ружьям с нарезным стволом[623].

Массивность и «грубость» (в оригинале использовано слово unartificially) ствола стрелецкой пищали, о которых писал Флетчер, были обусловлены особенностями технологии изготовления ружейных стволов. Сперва из железной крицы выковывалась металлическая пластина толщиной 7–8 мм, которая затем свертывалась по всей длине вокруг оправки нужной формы (круглой или полигональной – помним о полигональных стволах), и полученная трубка тщательно проваривалась и проковывалась. При этом получившаяся заготовка ствола несколько удлинялась, и для придания ей нужной длины ее концы разогревали добела и ударяли (осаживали) о наковальню. В результате заготовка укорачивалась, а на ее концах образовывались характерные утолщения, предохранявшие ствол от разрыва при выстреле[624]. Полученная заготовка («гладкая» или круглая в сечении, «грановитая» или же частью «гладкая», частью «грановитая») отправлялась потом на окончательную отделку и доводку.

Стволы ружей 2-й половины XVI в. и в особенности конца столетия по сравнению с 1-й его половиной за счет совершенствования технологии их изготовления стали длиннее и не так массивны, как прежде[625]. Так, во 2-й половине XVI в. на смену запиравшей тыльную часть ствола казенной пробке окончательно пришел казенный винт, использование которого позволяло сохранить цилиндричность и правильность зарядной каморы пищали. К концу XVI – началу XVII в., судя по всему, сложилась в общих чертах и система разделения труда при изготовлении ручного огнестрельного оружия. Раньше мастер изготавливал все необходимые детали пищали и затем собирал ее (в списке государева двора, датированном 1573 г., есть два мастера самопальных пищалей, «немчин» Михалко Семенов, Карпик Иванов и, судя по имени, еще один «немчин» Ганус Петров[626]), то теперь ее важнейшие составные элементы, ствол, замок и ложа, делались по отдельности разными ремесленниками. Во всяком случае, в царской грамоте 1622 г. упоминаются «тульские казенные самопальные мастера, ствольники и замошники», а в 1640 г. в царской же грамоте говорилось о «тульских самопальных ствольных и замошных и станошных мастерах»[627].

Разделение производства было вызвано, очевидно, не в последнюю очередь совершенствованием как самого ручного огнестрельного оружия, так и его важнейших составных элементов. Это коснулось не только самого ствола, но и ложи (в описи оружия, хранившегося в оружейной палате Кирилло-Белозерского монастыря 1668 г., названы пищали с прикладами «казачьими», «русскими», «карельскими» и «польскими», сделанные из дуба, ясеня, березы и рябины[628]), и в особенности замка. Отечественный оружиевед Е. В. Мышковский отмечал, характеризуя конструктивные особенности ружейных замков, освоенных в производстве русскими оружейниками 2-й половины XVI – начала XVII в., что «служилые люди из русских поместных войск вооружались самостоятельно, сообразуясь со своими вкусами (и добавим от себя – финансовыми возможностями. – В. П.), поэтому на вооружении в XVII в. (и в предыдущем столетии тоже. – В. П.) было много самых разнообразных ружей: русского изготовления, трофейных, закупленных правительством за границей»[629]. Как следствие, в конце XVI – начале XVII в. русские мастера-оружейники и «замошники» получили возможность ознакомиться с разными видами ружейных и пистолетных замков.

На протяжении большей части XVI в. излюбленным замком русских мастеров-оружейников был фитильный, характерным элементом которого был изогнутый курок S-образного вида, в котором закреплялся фитиль – «жагра» (отсюда встречающийся иногда в описях оружия термин – «жагорная пищаль»). Такой замок был простым в изготовлении, дешевым (даже неисправные кремневые замки из имущества боярина Никиты Романова были оценены в 5 алтын каждый, тогда как «замок жагра неметцкая» – всего лишь в 6 денег, то есть в алтын[630]) и обеспечивал надежное воспламенение пороха на зарядной полке пищали и выстрел при условии, что порох не отсыреет и фитиль будет тлеющим. Так, из-за сырой погоды, не позволявшей русским использовать свое превосходство в огнестрельном оружии, в том числе и ручном, была сорвана осада Казани в феврале 1550 г.[631]

Однако во 2-й половине XVI в. его начинают постепенно теснить, и чем ближе к концу века, тем сильнее, новые типы замков, колесцовые и кремнево-ударные. Любопытная деталь – на декабрьском 1557 г. смотре московских стрельцов они выступали перед государем с фитильными пищалями, а в 1581 г., во время осады Пскова королем Стефаном Баторием и его армией, часть стрельцов псковского гарнизона уже была вооружена «долгими самопалами»[632]. При этом автор «Повести о прихожении Стефана Батория на град Псков», участник обороны города, четко различает «ручницы» и «самопалы». Отметим также, что Станислав Немоевский, наблюдавший воочию московских стрельцов в первые годы XVII в., в своем дневнике отмечал, что они получают от казны только ствол своей «рушницы» с замком, аналогичным тому, что есть на «шкоцких рушницах» (буквально «jakie bywaja u szockich rusznic»)[633]. Его свидетельство также подтверждает тезис о распространении в русской пехоте на рубеже XVI и XVII вв. оружия с кремнево-ударными замками.

Новые образцы ручного огнестрельного оружия, оснащенные иными, чем фитильные, замками, получили на Руси характерное прозвище – «самопалы» (вариант – «санопалы»). Отечественный оружиевед Л. И. Тарасюк, проанализировав письменные свидетельства русских источников, отмечал, что «термин «самопал» возник как обозначение ручного огнестрельного оружия с искровыми механизмами автоматического воспламенения и применялся в XVI–XVII вв. только по отношению к оружию с колесцовыми и кремнево-ударными замками»[634].

Колесцовый замок, получивший на первых порах на Руси характерное прозвище «ливонский» (которое намекало на место первого знакомства русских с ним) был одним из них, и не самым распространенным, так как он был сложен и дорог в изготовлении и менее надежен, чем фитильный замок. Более простым и дешевым и, как результат, более распространенным стал кремнево-ударный замок, точнее, замки, поскольку к началу XVII в. было разработано несколько вариантов такого замка, различавшихся своим устройством. В актовых материалах и описях конца XVI – начала XVII в. встречаются упоминания о двух типах кремнево-ударных замков, отличавшихся друг от друга своим устройством – «свицкие» и «шкоцкие» (то есть «шведские» и «шотландские»), которые упоминаются, к примеру, в описях имущества Бориса Годунова и Михайлы Татищева. Другой пример – заказ на 100 затинных пищалей с «свицкими замки», который получили тульские оружейники в январе 1614 г., или заказ на «триста самопалов с замки и с ложи, ствол шести пядей, замки на свитцкое дело», выданный устюженским кузнецам в декабре 1616 г.[635] Из описи оружейной казны Кирилло-Белозерского монастыря следует, что в начале XVII в. использовался также так называемый «карельский» замок, а «свицкие» замки были уже освоены русскими мастерами (и надолго стали, пожалуй, самыми распространенными – вплоть до того, что, по мнению оружиеведа А. Н. Чубинского, в 1-й половине XVII в. стали именоваться «русскими»)[636]. Нельзя также исключить и хождения среди русских служилых людей конца XVI – начала XVII в. и «турецких» замков, которые могли проникнуть на Русь через Крым, Кавказ или Дон.

«Самопалы», как ружья, так и пистолеты, очевидно, во все возрастающих количествах завозились иностранными купцами (англичанами прежде всего, а затем голландцами через Нарву, а затем, после ее утраты, через Архангельск) с конца 50-х гг. XVI в. Немалое их количество было захвачено в ходе боевых действий в Ливонии (о чем свидетельствует, к примеру, название, которое на некоторое время закрепилось за колесцовыми замками – «ливонские»), и к началу 80-х гг. XVI в. они уже не были заморской диковиной и предметом исключительно царского или боярского обихода. Так, если в описи имущества Бориса Годунова упоминаются 6 «самопалов» – 4 «съезжих» (то есть кавалерийских) «самопала» с «ливонскими замками» (под которыми скрываются, как следует из их описания, именно колесцовые замки), самопал съезжий и самопал «турской долгой» с «свискими замками» и еще «аркобуз литовской», также с «ливонским замком», то Михайла же Татищев обзавелся целым арсеналом. В нем числился собственно Михайлов колесцовый «самопал съезжей» ценой в 5 рублей, охотничий «винтованный» самопал, 2 пары немецких «малых самопалов» (очевидно, речь шла о пистолетах) и два самопала, один короткий, другой долгий, оцененные вместе в 3 рубля. Но и это еще не все – в домашнем арсенале Татищева был еще и 21 «люцкой» самопал со «свейскими» и «ливонскими» замками, причем один из них, «великий», был оценен в 40 алтын (то есть в 1 рубль и 20 копеек), а остальные были проданы по 20 алтын за штуку[637]. Примечательно, что 10 татищевских самопалов были отданы безденежно новгородским казакам станицы атамана Кирши Федорова, «которые прибираны в Новегороде для воровского приходу».

Одним словом, к концу XVI в. «самопалы», несмотря на их дороговизну и более сложное устройство по сравнению с фитильными пищалями, довольно быстро распространились не только в русской пехоте, но и в коннице. И нет ничего необычного в завещании сына боярского В. С. Литвинова, который отписал в 1584 г. своему сыну, помимо коня, кольчуги, саадака и сабли, еще и «двое пары короткие неметцкие, да два самопала долгие»[638]. И как тут не вспомнить, с одной стороны, уже упоминавшуюся прежде картину «Битва при Клушино», а с другой – записки польского шляхтича С. Немоевского. Он писал в начале XVII в., что царь Иван Грозный в годы войны с королем Стефаном Баторием, убедившись в важности вооруженной огнестрельным оружием пехоты, «после войны (1578–1582 гг., так называемой Баториевой или Московской войны. – В. П.) учредил во всех пограничных городах стрельцов с ружьями (в оригинале использован термин «rusznica». – В. П.), которые хотя и выезжают на войну на конях, когда наступает необходимость, спешиваются и, отпустив коней (шляхтич подчеркнул, что речь идет о «конишках» – для их характеристики использован был термин «szkapy». – В. П.), выстраиваются перед конницей пешими с рушницами, длиннейшие из которых они именуют пищалями, а короткие (в оригинале использован термин «p?lhaki». – В. П.) самопалами»[639].

«Р?lhak» Немоевского – это не что иное, как кавалерийский карабин с колесцовым или кремнево-ударным замком, тот самый «долгий самопал» из завещания В. С. Литвинова. И на самом деле шляхтич не слишком сильно ошибся, написав, что Иван Грозный после завершения Баториевой войны 1578–1582 гг. завел у себя в пограничных городах конных «стрельцов», ибо как раз к концу правления Ивана и в особенности в 90-х гг. XVI в. на юге, на крымской «украйне», заводятся отряды конных само-пальников и пищальников[640]. Образцом для них вполне могли быть немецкие рейтары, с которыми русские познакомились в ходе Ливонской войны 1558–1561 г., и наемники, служившие Ивану Грозному в 60-х – начале 80-х гг. О некоторых из них, шотландцах, упоминал английский авантюрист, купец и дипломат Дж. Горсей. По его словам, несколько десятков шотландцев попали в русский плен на заключительном этапе русско-шведской войны 1573–1583 гг., и ему удалось уговорить Ивана Грозного принять их на русскую службу, после чего Горсей купил шотландцам полный комплект рейтарского вооружения – меч (в оригинале был использован термин «sword»), ружье и пистолеты[641]. Косвенно это свидетельствует о том, что обзавестись новым оружием в Москве конца XVI в. не было проблемой – были бы деньги и желание, а выбор оружия, любого оружия – и холодного, и огнестрельного, и доспехов – был весьма широк – от импортного до московской работы, благо на Руси всегда хватало искусных мастеров-оружейников, способных изготовить практически любой образец оружия и доспехов.

Сохранился любопытный документ, показывающий, что необходимо для изготовления «винтованной» (то есть нарезной) пищали и во сколько она обойдется вместе с работой. Датирован он, правда, 1659 г., однако технологии за сто лет изменились не слишком сильно, поэтому роспись дает определенное представление о работе русских оружейников конца XVI – начала XVII в. Итак, тульские мастера в своей челобитной на имя царя Алексея Михайловича представили «роспись, как делать красная винтовальная пищаль и что надобно товару», а товару, согласно росписи, «железа надобно было 30 гривенок доброво, гривенка по 3 алтына; укладу три свяски, доброво укладу цена свяска по 8 алтын по 2 деньги; уголья 3 воза, воз по 5 алтын; работника 20 алтын; всего на товар и за работу 2 рубля 8 алтын 2 деньги»[642]. Стоимость же самопала «в сборе», согласно наказу воеводы Устюжны Железнопольской, датированному декабрем 1621 г., определялась следующим образом: «За те самопалы уговорился бы еси с кузнецы, а давал бы за ствол по 4 гривны или по 15 алтын, а по самой по большой цене по полтине… а за замок по 5 алтын или по 2 гривны, а за ложу по алтыну или по 8 денег, и всего бы давати за самопал по 25 алтын (то есть по 75 копеек. – В. П.)»[643]. Согласимся, что стоимость готового самопала «русской работы» отнюдь не заоблачная, и обходился он в начале XVII в. дешевле, чем хороший лук. И постепенная замена лука пищалью или самопалом, которая шла с конца XVI в. нарастающими темпами, выглядит вполне объяснимой – на руку огнестрельному оружию играла не только его более низкая стоимость, но и простота (относительная, конечно) в обращении с ним и обучению ратника стрельбе из пищали или самопала.

4. Производство «зелья» и боеприпасов

Быстрое распространение огнестрельного оружия и его не менее стремительный количественный рост поставил на повестку дня проблему с обеспечением «огненного боя» как порохом («зельем», в том числе и его компонентами, прежде всего селитрой-«ямчугом»), так и боеприпасами. Полагаться в столь важном вопросе на закупки пороха за рубежом было нельзя, и московские власти прилагали немалые усилия для того, чтобы организовать его производство дома, равно как и боеприпасов.

Москва довольно скоро стала и крупным центром производства пороха – летопись сообщает, что в июне 1531 г. «загореся внезапу зелие пушечное на Москве, на Успенском враге, на Алевизовьском дворе; делаша бо его на том дворе градские люди, и згореша делателей тех от зелиа того в един час боле двою сот человек»[644]. Количество погибших на пороховом дворе косвенно свидетельствует в пользу того, что производство пороха было налажено в больших количествах, и ситуация, о которой писал Герберштейн, когда в момент угрозы нападения татар на Москву в 1521 г. в московском цейхгаузе не оказалось достаточного количества пороха[645], больше уже не повторялась. Большие запасы пороха хранились в кремлевских башнях, хотя это имело и определенные негативные последствия. Так, во время пожара 12 апреля 1547 г. в Москве «у рекы у Москвы в стрельницы загорешася зелие пушечное, и от того розорва стрелницу и размета кирпичие по брегу реки», а в последовавшем большом июньском пожаре загорелось «зелие пушечное, где бе на граде (то есть в Кремле. – В. П.), и те места разорвашася градные стены»[646]. История повторилась в мае 1571 г., когда от пламени взорвались запасы пороха, хранившиеся в башнях Московского Кремля[647].

Однако одной лишь Москвой (согласно сметному списку 1630–1631 гг., на Пушечном дворе работало «штатных» «зелейных и селитренных мастеров иноземцов и русских людей» 33 человека[648]) дело не ограничилось, и «зелейные дворы», или «варницы», работали по всей территории Русского государства. Так, «зелейная варница» была во Пскове (в городе во 2-й половине 80-х гг. XVI в. работали 3 «зелейных» мастера), Коломне («у реки ж Москвы у моста»), Серпухове (целая «зелейная слобода», где жили мастера-зелейщики), Туле, Ладоге, Ржеве Пустой, Городенске (Веневе, «у реки у Веневы на берегу зелейня ямчужная со всякой снастью, чем ямчюгу делают»), Свияжске и других городах[649].

Изготовлению пороха и в особенности селитры придавалось настолько большое значение, что посадские люди и крестьяне были обязаны поставлять государству и «зелье», и обеспечивать всем необходимым «ямчужные амбары» (как вариант, могли выплачивать специальную подать – ямчужные деньги). Так, к примеру, готовясь к походу на Казань, Иван IV осенью 1544 г. отправил в Новгород грамоту с требованием собрать для дела государева «с 20 дворов пуд «зелья», со всех дворов чей двор нибуди». С Русы, к примеру, полагалось собрать 74 пуда и 11 больших гривенок «зелья», собрано же было 20 пудов и 16,5 гривенки, и за недостающее «зелье» подьячий Якуш Кудрявец собрал с рушан 107 рублей и 108 алтын с полу-деньгой «в московское число»[650]. В феврале же 1556 г. из Москвы от имени Ивана IV прислана была в Новгород царская грамота, в которой тамошним дьякам Федору Еремееву, Казарину Дубровскому и дворцовому дьяку Афанасию Бабкину предписывалось, помимо всего прочего, собрать на 1555–1556 гг. «за ямчюжное дело с сохи по рублю и по десяти алтын», «одноконечно, безо всякого переводу», «все сполна, без недобору». В противном случае, отписано было дьякам из Москвы, если они промешкают и пришлют не всю причитающуюся сумму, «вам от меня царя и великого князя бытии в великой опале и в продаже»[651]. Причина, по которой великий князь гарантировал дьякам свою грозу в случае промашки, очевидна – готовился очередной (и на этот раз последний) поход на Астрахань, не говоря уже о том, что шла война со шведами и с Крымом.

Другой случай – в 1576 г. из Москвы был послан в Белозерский уезд «ямчюжной мастер ямчуги варити», для чего тамошние крестьяне должны были не только поставить «ямчужной амбар», но еще и свозить к амбару землю, дрова и золу для варки селитры. Спустя шесть лет, в октябре 1582 г., в Кирилло-Белозерский монастырь была прислана царская грамота, в которой говорилось, что монастырская братия должна была сварить с пожалованном им государем ямчужном амбаре с монастырских вотчин по 2 пуда селитры с сохи, а всего 38 пудов «емчуги добрые перепущенные, опричь дерева, которая б емчуга пригодилась к ручному зелью». И ту «емчугу» надлежало прислать в Москву в Пушечный приказ «однолично безо всякого переводу»[652].

Неустанные усилия власти по организации «варки» «ямчуги» и производству пороха не могли не дать надлежащего результата. Судя по отзывам иностранцев, русские немало преуспели в этом достаточно сложном деле. Так, например, Р. Гейденштейн отмечал, что по взятом после тяжелой месячной осады в 1579 г. Полоцке королевские войска нашли пороха столько, что «хватило бы его для вы-держания еще труднейшей осады». Точно так же во взятом Велиже, по словам королевского секретаря, поляки обнаружили пороха и прочих военных припасов столько, что их хватило для оснащения войска и для оставленного в городе гарнизона[653]. Немалое количество пороха было в пороховой «казне» оставляемых русскими по условиям Ям-Запольского перемирия ливонских городах и замках. К примеру, в небольшом замке Трикатен было почти 44 пуда пороха и 8 пудов селитры[654]. Если же посчитать, сколько всего «зелья» и его компонентов находилось в оставляемых по условиям перемирия ливонских городах и замках (всего 21), то выходит, что в их пороховой казне хранилось 6867 пудов и 15 фунтов пороха, примерно 68 пудов и 35 фунтов селитры и 131,5 пуда «горячей» серы[655]. Так что если Гейденштейн, панегирист Стефана Батория, и преувеличил размер трофеев, взятых королевским войском в русских крепостях в ходе Баториевой войны, то не слишком сильно.

Стоит заметить, что «ямчужная» повинность тяжким грузом ложилась на плечи тяглецов, и получить освобождение от нее, как, впрочем, и от целого ряда других повинностей, связанных с обеспечением действия государева наряда, было желанной целью для землевладельцев, крестьянских и посадских миров. О характере и составе этих повинностей позволяет судить, к примеру, жалованная тарханная грамота, выданная от имени юного царя Михаила Федоровича инокам Николо-Угрешского монастыря. Игумен Киприан сумел вовремя подсуетиться и добился получения грамоты, в которой было прописано, что крестьяне монастырских сел и деревень «к ямчюжному делу сору и дров не дают, и ямчюги не варят, и амбаров ямчюжных не делают (то есть освобождались от селитряной повинности. – В. П.)». Но и это еще не все. Крестьяне монастырских вотчин, согласно грамоте, также «к пушечному делу на пушечной запас волоков, и колес, и саней, и канатов, и лну, и поскони, и смолы, и холстов, и всяких запасов не дают и не делают, и к зелейному и к пушечному делу уголья и никаких запасов не возят и не дают». Вдобавок ко всему они еще и «ядер каменных не делают»[656].

Итак, из этой жалованной грамоты состав повинностей, которые должны были обеспечивать действия «наряда», просматривается более чем наглядно. Это не только изготовление селитры, но также поставки всевозможных материалов и оборудования, нужных в артиллерийском деле, но даже и изготовление каменных ядер. И тут возникает вопрос: а какие боеприпасы были в ходу у русских пушкарей в конце XV – начале XVII в.?

Для ответа на этот вопрос обратимся сперва к переписи артиллерийского вооружения и припасов в оставляемых русскими ливонских городах и замках. К примеру, в юрьевском цейхгаузе хранились ядра (kuli) каменные, железные и железные, облитые свинцом (для лучшей обтюрации), а в описи оставляемого наряда в Вольмаре числятся в немалом количестве не только каменные ядра, но и каменные ядра, облитые свинцом (причем все они были небольшого калибра – фунт или доли его). Опись же вооружения замка Берзон сообщает нам о свинцовых ядрах для малокалиберных пищалей (2-фунтовых, 0,75-фунтовых, полуфунтовых и ¹/₈ – фунтовых). Не забыта в описи и дробь для тюфяков[657].

Однако это еще не все. Русские пушкари использовали еще и зажигательные снаряды. Про некие «огненные ядра», которые были применены в ходе смоленской эпопеи Василия III, уже было сказано выше, но есть и еще одно прелюбопытное описание зажигательной «бомбы» (?), сделанное, похоже, с натуры казанским книжником Шерифом Хаджи Тархани. Повествуя о неудачной казанской экспедиции Ивана Грозного зимой 1549/50 г., он писал об использованных русскими пушкарями зажигательных снарядах: «Эти снаряды снаружи опоясаны железом, внутри кованой меди положены белая нефть и сера, соединены и укреплены малюсенькие ружья, приведенные в готовность положенной дробью из 4–5 свинцов, и ими стреляли темной ночью словно «как дождевая туча с неба. В ней – мрак, гром и молния». И искры в воздухе, что вылетали по ночам из огненного снаряда, можно было бы сравнить с упавшими разом звездами и планетами»[658]. Судя по описанию, перед нами довольно сложная конструкция из двух полусфер (медь, бронза?), скрепленных для крепости железными обручами и заполненных горючей смесью вместе с отрезками железных трубок, в свою очередь начиненных порохом и свинцовой дробью.

Каменные ядра, как уже было отмечено выше, изготавливались, похоже, в порядке повинности мастерами-каменосечцами (главным образом из известняка?), а вот с металлическими ядрами дело сложнее. Поскольку техника чугунного литья в XVI в. еще не была освоена, ядра не отливались, но отковывались кузнецами из железных криц. Поэтому известный пассаж из Герберштейновых «Записок» о том, что в бытность его в Московии тамошний государь имел литейных мастеров немцев и итальянцев, которые отливали, «funduit», ему, кроме пушек, еще и железные ядра, «ferreos globulos», следует признать неточностью перевода, ибо в немецком варианте текста упоминаются «Kuglschmid», «кузнецы-ядерщики»[659].

Само собой, к этой работе в первую очередь привлекались казенные кузнецы, числившиеся по пушкарскому ведомству (согласно сметному списку 1630–1631 гг., только на Пушечном дворе в Москве работали 12 казенных кузнецов[660]). Однако расход ядер в ходе многочисленных войн, несомненно, был высок, и справиться с обеспечением государевых ратей боеприпасами казенные кузнецы были не в силах. Поэтому государство шло на то, чтобы заказывать боеприпасы на стороне, задействуя при этом частный интерес. При этом государевы наместники, дьяки и подьячие требовали от кузнецов, чтобы изготавливаемые ими ядра соответствовали присланным из Москвы меркам-«кружалам», обещая оплату труда кузнецов и их подмастерьев. Так, в ноябре 1555 г., накануне войны со шведами, новгородские дьяки Ф. Еремеев и К. Дубровский получили из Москвы указание встретить посланных из столицы пушкарей и проследить за тем, чтобы новгородские кузнецы изготовили «шесть сот ядер железных по кружалом, каковы кружала посланы с пушкари, а велели бы есте кузнецом ядра делати круглые и гладкие, и каковы им укажут пушкари». При этом от имени Ивана IV дьякам предписывалось, чтобы они кузнецам за их срочную работу «за дело, и за железо, и за всякой харч платили из нашие казны»[661].

Составить представление о размахе подобного рода работ можно по истории одного заказа, который был сделан из Москвы устюженским кузнецам в 1632–1633 гг., в самом начале 2-й Смоленской войны 1632–1634 гг. Тогда Москва потребовала от устюженского воеводы, чтобы тот договорился с местными кузнецами о срочном изготовлении 100 тыс. железных ядер «в трехгривенное кружало» и 2 тыс. ядер в «гривенное без четверти кружало» (то есть соответственно 3-фунтового и 0,75-фунтового калибра) с оплатой «за пуд ядер давать по осьмнатцати алтын (то есть 54 копейки. – В. П.) за железо и за уголья и за дело». Однако эта оплата, установленная по опыту предыдущих лет, не устроила кузнецов, и они отказались выполнять заказ, мотивируя это тем, что и железа-де в этом году из-за дождей было заготовлено мало, и угля древесного не хватает, и подмастерья требуют большей оплаты за свой труд. Одним словом, и 20 алтын, по мнению кузнецов, цена слишком малая, чтобы браться за работу.

Воевода, оказавшийся между двух огней, задействовал административный ресурс и, выдав кузнецам аванс из кабацких денег, уговорился с ними о том, что они начнут работу и перво-наперво начнут «ядра ковать поденьшиною для опыту во что станет пуд ядер в трехгривенное кружало и в гривенное без чети кружало»[662]. Опытная работа показала, как писал отечественный археолог и металловед Б. А. Колчин, «кузнец с молотобойцем изготовляли в день от 4¹/₂ до 6 ядер». При этом, подчеркивал археолог, «нужно учесть, что кузнец получает железо не прутовое, а в виде крицы, которую ему нужно еще расковать в прут или на части, соответственно ядрам, а также сложность подгона ядра по весу и диаметру к калибру и отделка поверхности на точилах до требуемой гладкости»[663]. В общем, вышло, что стоимость пуда 3-фунтовых ядер составила 22 алтына и от 2 до 4 денег, а пуд малых ядер обошелся и того дороже – 33 алтына и 5 денег[664].

Понятно, что Москва отказалась пойти на уступки кузнецам и оплачивать их работу по такой ставке. Более того, в мае 1633 г. в Устюжну пришел новый царский указ, которым предписывалось тамошним кузнецам «железные ядра делать на спех» с оплатой по итогам проделанной ранее работы. А сделать кузнецам надлежало (весьма внушительный перечень!) 500 ядер весом по пуду, по 500 ядер весом 30, 23, 16 и 14 фунтов, 5 тыс. ядер для 13-фунтовых пищалей, 1,5 тыс. ядер для 12-фунтовых пищалей, 4 тыс. 8-фунтовых ядер, 1,5 тыс. – для 7-фунтовых, 20 тыс. для 6-фунтовых пищалей, 1 тыс. – для 5-фунтовых, 70 тыс. – для 4-фунтовых, 33 тыс. для 3-фунтовых, 1 тыс. для 2,5-фунтовых пищалей. И в конце заказа шли два абсолютных рекордсмена – 100 тыс. (sic!) ядер для 2-фунтовых пищалей и аж 200 тыс. – для 1-фунтовых![665] И этот заказ не был последним!

Стоит заметить, что русское железоделательное производство в раннем Новом времени находилось, по сравнению с иными европейскими государствами, в невыгодном положении. Б. А. Колчин, характеризуя развитие русской железоделательной промышленности в XVI в., полагал, что важнейшими железоделательными регионами в Русском государстве того времени были Устюжна (которая выступала одним из главнейших поставщиков оружия на русский рынок) и Вологда, Серпухов и Кашира, северо-запад Новгородской земли и Карелия, а к концу XVI в. к ним присоединяется Тула. Правда, к этому времени Серпухов и Кашира постепенно утрачивают свой статус крупных железоделательных центров, а в начале XVII в. в результате Смуты шведы заняли немалую часть новгородского железоделательного района[666]. К тому же качество русских руд не всегда было высоким. Об этом писал, к примеру, Дж. Флетчер, отмечавший, что «здешнее (русское. – В. П.) железо несколько ломко, но его весьма много добывается в Карелии, Каргополе и Устюге Железном. Других руд нет в России (выделено нами. – В. П.)…»[667]. На невысокое порой качество отечественного железа, из-за чего приходилось закупать железо шведское, указывал и Г. Котошихин[668]. Тем не менее, несмотря на все проблемы с сырьем и определенное технологическое отставание, русские мастера, многому научившиеся у иноземных специалистов, сумели обеспечить государевы рати достаточно высококачественным и современным оружием и боеприпасами. Благодаря их усилиям, направляемым властями, по выражению американского историка П. Кеннеди, «Москва могла утвердить себя как «пороховую империю» и приступить к экспансии»[669].