Очерк VII. «Промышляя о градоемстве…»: русское осадное дело раннего Нового времени

Наш рассказ о московском «градоимном деле» мы начнем, как и прежде, с известной фразы из записок о Московии имперского посланника С. Герберштейна. Характеризуя уровень развития техники ведения осад в Русском государстве во время первой Смоленской войны 1512–1522 гг., он сообщал своим читателям, что «города они (то есть московиты. – В. П.) редко захватывают штурмом [и после сильного натиска], у них более в обычае принуждать людей к сдаче продолжительной осадой, [голодом] или изменой». И этот обычай имперский дипломат и мемуарист связывал с тем, что «московиты, по-видимому, не делают различия между разными пушками или, говоря вернее, между их назначением. Они не знают, когда надо пускать в дело большие орудия, которыми разрушают стены, или меньшие, которые разрушают вражеский строй и останавливают его натиск…»[371].

В этой оценке русского «градоемства» С. Герберштейн и прав, и не прав одновременно. С одной стороны, действительно, среди воевод Василия III вряд ли нашлось бы много специалистов по применению новейших технических «градоемных» средств, прежде всего артиллерии. Впрочем, стоило ли ожидать иного? Артиллерийское дело в то время было еще внове, попахивало (и в прямом смысле тоже) серой, и горделивые, заносчивые московские «стратилаты» свысока посматривали на пушкарей, возившихся со всей этой чертовщиной. То ли дело добывать великому князю славы и чести, а себе животов в «малой» войне, опустошая владения государевых недругов набегами! С другой стороны, штурм пускай и как будто примитивных традиционных дерево-земляных фортификаций русских городов (что по эту сторону границы, что по ту, «литовскую») так или иначе, но обошелся бы дорого, очень дорого, немалой кровью. А дети боярские и сборные с городов и волостей пищальники и посошные люди – отметим это еще раз – все-таки не были расходным материалом, пушечным мясом, которое легко можно было нарастить снова и снова, – не было в тогдашней Русской земле избытка «лишних» людей и, соответственно, обширного рынка наемников. Да и не с руки было православному государю проливать понапрасну кровь своих подданных – кровь, она не водица, не затем Господь поставил его во главе православного царства. Можно, конечно, было бы, по примеру европейских монархов, решить проблему за счет найма ратных людей где-нибудь в Европе, в той же Германии, но и это не было выходом, поскольку за морем телушка полушка, да рубль перевоз, слишком дорогое удовольствие. Вот технических специалистов, тех же «пушечных литцов», которым «пушкарския воинския градоимныя дела гораздо заобычай», нанять – это совсем другое дело. Много их не надо, а пользы не в пример больше. Они и пушки отольют, и порох с ядрами и прочим припасом изготовят, и расставят «наряд» там, где это нужно. И что самое главное, русские «поддатни»-ученики и помощники иноземных «литцов», наблюдая за их действиями, сами научатся и делать артиллерийские орудия, и применять их на практике (но обо всем этом подробнее будет сказано дальше).

Несколько слов о том, как, когда и при каких обстоятельствах на Руси появилась артиллерия. Летописи сообщают, что русские рати впервые познакомились с артиллерией в 1376 г., когда соединенная московско-нижегородская рать осадила волжский город Булгар, и тамошние бусурманы ополчились «противу их и сташа на ои и начаша стреляти, а инии из града гром пущаху (выделено нами. – В. П.), страшаще нашу рать»[372]. Вероятно, познакомившись поближе с первыми примитивными, но вместе с тем внушающими определенные надежды артиллерийскими орудиями, великий князь Дмитрий Иванович повелел обзавестись некоторым их количеством для усиления обороны своей столицы. И вот в 1382 г., во время памятного печального для русских людей набега хана Тохтамыша москвичи «стрелами стреляхуть со заборол, инии же камением шибаху на ня (на татар. – В. П.), друзии же тюфякы пущаху на ня, а инии ис самострел стреляху, инии же пушкы великые пущаху (выделено нами. – В. П.)…»[373]. Однако, судя по всему, на первых порах больше москвичей в новомодном искусстве преуспели тверичи. В Твери артиллерия появилась чуть позднее, чем в Москве, – под 6897 г. от Сотворения мира (по нашему летосчислению – 1389/ 90 г.); в тверской летописи отмечено, что «из Немец вынесоша пушкы»[374]. Не прошло и двух десятков лет, как эмир Едигей, всемогущий правитель Орды, явившийся под Москву истребовать со своего неверного улусника князя Василия Дмитриевича долг по ордынскому «выходу», затребовал у тверского князя Ивана Михайловича, чтобы тот немедля выступил к нему под Москву «со всею ратью Тферьскою и с пушьками и с тюфякы и с самострелы и со всеми сосуды градобийными»[375]. Иван, то ли опасаясь мести Василия, то ли еще по какой причине, но саботировал требование эмира, «идучи не идяху». Его внук Борис, напротив, поддержал сына Василия I Василия Темного, когда тот в ходе «войны из-за золотого пояса» осадил зимой 1447 г. Углич, где затворился его главный враг, князь Дмитрий Шемяка. По просьбе Василия Темного тверской князь прислал к нему не только свою рать, но и «поушечника с поушками именем Микоулоу Кречетникова, но тако беаше той мастер, но яко и среди немец не обрести такова»[376]. Умелые действия тверской артиллерии обеспечили московскому князю победу – угличане, устрашенные канонадой, управляемой указаниями Кречетникова, открыли ворота Василию. Сам же тверской князь тогда же осадил Ржеву, и хотя ржевичи отчаянно отбивались от осаждающих, «бияхоу овии поушками, а инии пращами, а дроузии камением», однако мощь тверской артиллерии сказала свое веское слово и здесь: «Толь бо грозно, но якож от великого того громоу многым человеком падати…»[377]

Стоит заметить, что эпизод с осадой Ржевы в «Похвальном слове» интересен не только выдержанной в превосходных тонах оценкой результатов работы тверской осадной артиллерии. Если собрать воедино как летописные свидетельства, так и повествование Фомы, то перед нами предстанет достаточно полная и вместе с тем красочная картина осады города русскими полками на заре «пороховой» эры, когда артиллерия играет пусть и вспомогательную, но раз от раза все более и более важную роль. Сравним два описания осад: одно датировано 1375 г., а другое – 1447 г. В первом случае коалиции русских князей под верховенством великого князя Владимирского и Московского Дмитрия Ивановича осадила Тверь, где заперся его недруг великий князь Тверской Михаил Александрович, а во втором – великий князь Тверской Борис Александрович осадил Ржеву, которую ему «пожаловал» (а на деле уступил в обмен на военную помощь) Василий Темный.

Из рассказа тверских летописцев о «тферской войне» следует, что прежде всего передовые «полки» войск коалиции «тяжко плениша» волости в тверской округе. Затем соединенная рать Дмитрия подступила к самой Твери, «посад и церкви пожегл и села по волостям». Спустя три дня после начала осады великий князь «приступил всею ратию к городу». Его ратники «туры прикатили и примет приметали около всего города» и попытались штурмом взять Тьмацкие ворота, подпалив мост и привратную стрельницу-башню[378]. Тверской князь и его рать совершили вылазку из города, «туры посекли и люди, а иные туры пожьгли». Убедившись в том, что штурм не задался, Дмитрий Иванович отдал приказ прекратить атаки и блокировать Тверь, рассчитывая взять ее измором. Его воины «стали въкруг всего города и за Волгою, на Волзе мосты черес Волгу починили, а град Тферь острогом весь огородиша». Одновременно Дмитрий отправил гонцов в Новгород, предложив новгородской «господе» присоединиться к нему под Тверью (и новгородцы, памятуя о том, как жестоко обошелся незадолго до этого Михаил с Торжком, поспешили откликнуться на зов великого князя, «свою отъмьщающе обиду»), а его войско принялось безжалостно пустошить тверскую округу. И «князь же великыи Дмитрии стоял месяц с всею силою, – с печалью констатировал тверской книжник, – учинив всю Тферьскую область пусту и онем пожегл, а люди мужа и жены и младенца в вся страны равезли в полон»[379]. Не видя иного выхода и помощи ниоткуда, даже от своего союзника великого князя литовского Ольгерда, Михаил сдался.

По схожему сценарию развивались события и подо Ржевой. Борис Алесандрович выслал вперед себя своих воевод с передовой ратью. Однако Ржева неожиданно оказалась крепким орешком (инок Фома в своем панегирике великому князю писал, что «градок той, аще ли мал, но тверд, и велми приправы градские на нем велми много»[380]). Ржевичи категорически отказывались открыть ворота перед великокняжескими воеводами, регулярно делали вылазки – одним словом, осада, вопреки всем ожиданиям, затягивалась, и тогда Борис сам решил явиться под сей «градок». Но и тогда ржевичи не прекратили сопротивления. Напротив, они сожгли посад и заперлись в детинце, демонстрируя тем самым свои намерения стоять до конца. Ратники великого князя тем временем плотно обложили город, да так, что и мышь не проскочит, «инии начаша туры рядити и повезоша под град, а инии воду отъяша у града», третьи же «две или три за единою дскою вратною по град приидоша, а иныи за щиты нолны до самы стены прискакаахоу…» и бились с горожанами лучным боем. И от того всего «бысть туга во граде не мала», ибо «дивно видети, но якоже и град содела турами противоу града и поушкы поставиша»[381].

Итак, из этих двух описаний картина ведения осады перед нами предстает более или менее определенная. Если не удавалось взять город «изгоном» или «искрадом» (используя эффект неожиданности – как это было в декабре 1446 г., когда воеводы Василия II, имея под своим началом то ли девяносто, то ли сотню ратников, взяли Москву, воспользовавшись оплошностью воротной стражи[382]), то тогда начиналась осада, развивавшаяся по определенному, устоявшемуся канону. Передовые отряды княжеской рати, подступив к городу, обкладывали его со всех сторон, с тем чтобы прервать всякое собщение осажденного города с внешним миром, и разоряли окрестности, вынуждая их жителей толпами со всем своим скарбом сбегаться под защиту городских валов и стен. Главные силы появлялись под осажденным «градом» несколько позднее и, разбив основной лагерь вне зоны действенного обстрела со стороны городской «артиллерии» и стрелков (так, в 1382 г. татары, подступив к Москве, «сташа близ града, акы 2 перестрела», «пристроя ради граднага и стреляниа со града»[383]), приступали к осадным работам. Из заранее заготовленных и подручных материалов (отсюда и обыкновение осажденных сжигать городской посад, с тем чтобы лишить осаждающих строительных материалов и топлива) ратные возводили контрвалационную линию («град против града») из туров[384] для того, чтобы воспрепятствовать вылазкам осажденных (оборона крепостей, как видно из обоих описаний, была активной). Если же периметр осажденного города и крепости был слишком велик, то войско ограничивалось постройкой нескольких укрепленных лагерей, промежутки между которыми патрулировались конными и пешими заставами и патрулями-сторожами. Одновременно мастеровые под руководством «мудрых градоемцев» готовили всякую «градоемную снасть» – те же осадные башни-туры, которые должны были быть придвинуты к городским валам, большие щиты, за которыми могли бы укрываться ратники, идущие на штурм, лестницы и пр., в том числе и так называемый «примет» – разного рода материалы (дерево, солома, хворост и пр.), посредством которых можно было бы засыпать рвы и поджечь городские башни и городни (участки стен по валу).

Чтобы ускорить взятие города, осаждающие стремились перекрыть доступ осажденным к воде, и пока одна часть войска занималась осадными работами, другая заготавливала фураж и провиант, параллельно опустошая окрестности. Тем самым не только пополнялись торока, вьюки и возы в кошу (причем, согласно «Закону судному людем», взятая добыча делилась из расчета ¹/₆ князю, а остальное все шло воинам, причем на свою долю могли рассчитывать и те, кто оставался в то время в лагере[385]), но и зрелищем разоряемой и опустошаемой округи в уныние и «тугу» приводились осажденные, которые, наблюдая за всем этим и не получая помощи, рано или поздно должны были пасть духом.

Атака планировалась в направлении городских ворот и прилегающих к ним башен и городней – здесь, где сплошной дерево-земляной вал был прорезан проездом в город, фортификация его была слабее и осаждающие могли рассчитывать сломить оборону защитников города и ворваться внутрь. Судя по всему, именно здесь и применялись пресловутые «пороки» (стенобитные орудия-камнеметы), а со 2-й четверти XV в. их постепенно вытесняют первые артиллерийские орудия – так, в 1426 г. великий князь Литовский Витовт осаждал псковский пригород Воронач, «пушками шибая и пороками»[386]. Впрочем, переоценивать эффективность ранней осадной артиллерии не стоит. Каменные ядра, пусть даже и большого калибра, были не слишком эффективны против традиционной русской дерево-земляной фортификации. Что с того, что она, осадная артиллерия, снесла бы стоящие поверх вала башни-стрельницы или стены-городни, если сам вал оставался бы практически неповрежденным? Да и сами пушки были еще достаточно несовершенны и даже порой опасны не столько для осажденных, сколько для самих осаждающих. Характерный пример – в 1428 г. Витовт пошел было войной на Великий Новгород, взяв с собой немалый наряд, «и пушки и тюфяки и пищали», но застрял под новгородским «пригородом» Порховом. Среди прочих Витовтовых «съсудов градобийных» была и «пушка велика велми, Галка именем». Пушку эту, по сообщению русского книжника, везли «на сороце конех от утра до обеда, а от обеда до полудни на иных сороце конех, а до вечера на иных сороце конех». Немецкий мастер Николай, отливший «Галку» и управлявший ею, похвалялся пред князем, что он «не токмо же княже, сею пушкою стрелницу разобью, но и церковь Святого Николы каменую в граде раздражу». И ведь исполнил пушкарь свое обещание – пущенное «Галкой» ядро действительно снесло башню-стрельницу, пробило насквозь церковь Святого Николы и, сохранив немалую убойную силу, пролетело через Порховский кремль, сбило парапет на другой стороне стены Порховского кремля и угодило в лагерь литовских войск, побив немало ратных и коней княжеских. Однако сам пушкарь не успел порадоваться своей меткости – первый выстрел «Галки» оказался и последним, ее разорвало, а самого мастера «расторгну и размета невидимо где, яко ничтоже обретеся его нигдеже никогда-же, ни тела, ни кости, точию полкабата (полкафтана. – В. П.) его остася…»[387]. Справедливости ради отметим, что и этого единственного выстрела оказалось достаточно, чтобы порховчане поспешили откупиться от Витовта богатым выкупом в 5 тыс. рублей (еще столько же добавили новгородцы, и новгородский архиепископ от себя дал еще 1 тыс. на выкуп пленников – итого в сумме вышло 11 тыс. рублей. Неплохая цена одного выстрела!).

Вот и выходит, что даже введение в повседневный военный оборот осадной артиллерии не слишком изменило ход событий во время осад. Если городские фортификации были крепки, а дух защитников силен, то оставалось надеяться только на счастливый случай или же брать «град» измором, раз за разом приходя под него, опустошая окрестности и демонстрируя горожанам и гарнизону осажденной крепости свою непреклонную решимость так или иначе, но взять желанный приз. Именно так и взял Витовт Смоленск в 1404 г. Осадив с большой ратью город, он стоял под ним семь недель до самой Пасхи (в тот год она пришлась на 5 апреля ст. ст.), «колико бився и тружався, и пушкамы бив». Но, несмотря на все усилия, он был вынужден уйти ни с чем, лишь «по зажитьем и по волостем Смоленьскым много зла учинил», потому как «град бо Смоленск крепок бе велми»[388]. Однако спустя несколько месяцев Витовт вернулся под Смоленск и в июне того же года взял его, воспользовавшись тем, что смоленского князя в городе не было, а «гражане же не могуще терпити гладо во граде, изнеможением и от всякия истомы», то есть попросту измором и опираясь на своих доброхотов в осажденном городе[389].

Прошло столетие, а ситуация не переменилась – для того чтобы овладеть все тем же Смоленском, московским великими князьям Ивану III и его сыну Василию III пришлось организовать четыре похода на город, потребовавших серьезных усилий всего Русского государства. Впрочем, это и неудивительно – дошедшие до наших дней свидетельства современников описывают Смоленск начала XVI в. как весьма мощную крепость. Так, С. Гурский, секретарь королевы Боны, второй жены великого князя Литовского и короля Польского Сигизмунда I, сообщал, что город – неприступная крепость «благодаря самой реке, болотам, а также человеческому искусству, стенам из дубовых бревен, сложенных срубом в виде четырехугольников, набитых глиной изнутри и обмазанных ею снаружи; окружена она рвом и столь высоким валом, что едва видны верхушки зданий, а сами укрепления не могут быть разбиты ни огнем пушек, ни таранами, и невозможно устроить под них подкопы, чтобы разрушить или сжечь с помощью мин, огня или серы»[390]. Примерно о том же писал и анонимный немецкий автор. По его словам, «крепость не имела каменной стены, но только была окружена дубовыми загородками, наполненными очень толсто для сопротивления камнями и землею; через эти перегородки не проникло ни одно ядро»[391].

Смоленская эпопея Ивана III и Василия III развивалась следующим образом. В начале августа 1502 г. передовые отряды немалой русской рати во главе с сыном Ивана III Дмитрием Жилкой подступили к Смоленску, а к концу месяца с подходом главных сил и «наряда» обложение города было завершено. А дальше события развивались по описанному прежде сценарию. Пока основная часть рати, по сообщению литовской «Хроники Быховца», «город Смоленск мало не весь пушками обложивши, и день и ночь безпрестанно его добывали, и за великими турами, насыпаючи песком и землею, невымовныя штурмы на него чинили»[392], летучие отряды русской конницы «ходили да землю (литовскую. – В. П.) воевали: город… Оршу изгонили и выграбили и волости все и за Мстиславль по Березыню и по Видбеск (Витебск. – В. П.) и по Двину выграбили и выжгли и людей в полон ввели, а Витебска посады пожгли…»[393]. Однако смоляне, несмотря на постоянный обстрел из русской артиллерии, «сидели крепко», а начавшаяся осень и распутица серьезно затруднили снабжение русской рати. Все, что можно было съесть или сжечь в смоленской округе, за несколько недель «стояния» под Смоленском было съедено и сожжено, а подвоз по раскисшим от непрерывных дождей дорогам превратился практически в неразрешимую проблему. 16 сентября Дмитрий Жилка бросил свои полки на штурм смоленских валов, но атака была отбита с серьезными потерями, и на следующий день осада была снята, и русские начали медленное отступление, утешаясь тем, что за время осады они «граду учиниша зла много и людей под градом побиша много, а волости и села повоеваша и пограбиша и пожгоша и полону выведоша множество бесчисленно»[394].

Учтя печальный опыт летне-осенней кампании 1502 г., Василий III поздней осенью 1512 г. предпринял свой оказавший первым, но не последним поход на Смоленск. И снова наперед главных сил к Смоленску была отправлена «лехкая» рать, блокировавшая город и прервавшая его сообщение с внешним миром, а за ней, спустя месяц, в конце декабря, по установившемуся санному пути – и сам великий князь с немалым войском и немалым же «нарядом». В ходе последовавших осадных работ были возведены батареи на обоих берегах Днепра, с которых начался обстрел города, и под прикрытием туров осаждавшие начали приближаться ко рву и валам Смоленска. Смоляне упорствовали в своем нежелании открыть ворота великому князю, и Василий II решил ускорить ход событий, кликнув охотников попытать счастья в штурме. В конце января, по сообщению псковских летописей, «князь велики даше псковским пищальником, Хороузе сотнику с товарыщи три бочки меду и три бочки пива, и напившися полезоша к городу, и иных городов пищальники, а посоха понесоша примет». Штурм охотниками был предпринят в полночь, после того, как на протяжении всего дня артиллерия великого князя палила по городу (еще одна любопытная деталь ведения осады!). Однако предпринятая атака не имела успеха – осажденные ждали атакующих «и много под городом пищальников и посохи прибили, а псковских пищальников много же побиша, зане же оны пьяны лезли»[395].

Отбитый штурм придал бодрости и уверенности в своих силах смолянам, и они сумели продержаться еще с месяц. На исходе шестой недели осады, когда «нача тепло быти, весна и воды многы, а корму конскаго скудно бе», Василий скрепя сердце был вынужден отдать приказ начать отступление и вернулся в свою столицу в первых числах марта 1513 г., «в третью неделю святого поста»[396]. Однако, потерпев неудачу, Василий III не был намерен сдаваться. Не прошло и двух недель после возвращения из неудачного похода, как 17 марта 1513 г. государь и Боярская дума приговорили идти на город во второй раз. Интересно, что, судя по всему, Василий III для этого похода при деятельном участии некоего саксонца Шляйница, «человека» перешедшего на службу московского государя литовского магната князя Михаила Глинского, сумел нанять в Германии, Чехии и Италии отряды немецких пехотинцев-ландскнехтов и всадников, итальянских и немецких инженеров и закупить некие «осадные машины» (артиллерию? – В. П.)[397].

И на этот раз, как и в предыдущих случаях, подходу к Смоленску главных сил с нарядом во главе с самим великими князем предшествовал выход к городу передовых сил. Любопытно, но из сохранившихся описаний второй смоленской осады следует, что русским воеводам удалось выманить из города часть смоленского гарнизона, разбить и пленить ее: «Божиим милосердием великого князя воеводы смоленского воеводу и князей и панов прогнаша, и многых людей побиша, и иных князей, и бояр и желнырей живых многих поимаша…»[398] Втоптав неприятеля обратно в город, государевы воеводы в ожидании подхода главных сил расположились вокруг Смоленска, по устоявшемуся обычаю разослав по округе мелкие отряды для разведки и фуражировки.

Главные силы русского войска выдвигались к Смоленску на этот раз двумя эшелонами. Первый эшелон завершил обложение города, да так плотно, что, по словам немецкого анонима, «туда никогда, до самого последнего дня его (Василия III. – В. П.) отступления не могло проникнуть никакое письмо или донесение…»[399]. Со вторым эшелоном под Смоленск прибыл сам великий князь с братьей и «великим нарядом» (он насчитывал, если верить упоминавшемуся выше немецкому анониму, 2 тыс. больших и малых buchsen[400]). С подвозом наряда и установкой его на подготовленных батареях Василий III «пушки повеле изставити и по граду ис пушек и ис пищалеи повеле бити по многи дни»[401]. Практически непрерывная бомбардировка осажденного города длилась полтора месяца, причем, если верить немецкому источнику, особенно тяжелыми для осажденных оказались последние четыре недели и два дня, когда под прикрытием огня осадной артиллерии отряды охотников раз за разом пробовали взобраться на смоленские валы. Мощный огонь московской артиллерии в нескольких местах разрушил заборола, разбил Крыношевскую башню, «великие скорби и бои пушками и пищалми по много дни сътвори…»[402]. Однако город держался, и в конце концов в начале октября 1513 г. Василий III отдал приказ снять осаду и отступить, опасаясь действий литовских войск и испытывая нехватку припасов.

Стоит отметить, что выбранная великим князем и его советниками тактика начала давать свои результаты – немецкий аноним сообщал о голоде, который испытывали горожане и гарнизон Смоленска, и, судя по всему, московский государь знал об этом от своих доброхотов в Смоленске. Так что его решение предпринять новый поход на город, с тем чтобы «дожать» непокорных смолян, отнюдь не было неожиданным экспромтом. В середине мая 1514 г. русская передовая рать уже вышла к Смоленску и окружила город, прервав его сообщение с внешним миром. Затем к ней присоединилась еще одна рать. Вместе они «город облегли», посады у него «отняли» и «туры поставиша», ожидая самого великого князя с «нарядом». В начале июля под город прибыл сам Василий со своим «полком» и с нарядом, который, по сообщению польского хрониста Й. Деция, насчитывал 300 стволов (если поляк и преувеличил численность русского осадного парка, то ненамного)[403].

Главную ставку на этот раз московский государь сделал на мощь своей артиллерии, отказавшись расходовать живую силу на попытки взять город штурмом. Так, оставшийся неизвестным составитель Софийской 2-й летописи сообщал, что государь, подступив к городу, «пушки и пищали около города велел уставити и приступ ко граду хотел учи-нити, ис пушек и ис пищалей велел бити по городу и в город бити». Иоасафовская летопись дополняет эту картину рассказом о том, как «повеле (Василий III. – В. П.) около града пушки и пищали изставити, и по граду бити со всех стран, и приступы великые чинити, и из огненных пушек повеле во град стреляти», и, согласно летописной повести, «яко от пушечного и пищалного стуку и людского кричяния и вопля, тако же и от градских людеи супротив-наго бою пушек и пищалеи земле колебатися и друг друга не видети, ни слышати, и весь град в пламени и курении дыма мняшеся воздыматися ему…»[404]. При этом, согласно польским источникам, деятельную помощь воеводам Василия III во время осады оказывали иностранные, итальянские и немецкие, специалисты-инженеры[405]. Об одном из них, артиллерийских дел мастере Степане (Стефане), который, возможно, руководил бомбардировкой, сообщает составитель Архангелогородского летописца[406]. Любопытный факт сообщает все тот же С. Гурский. По его словам, московский великий князь применил против Смоленска «военные машины и огненные ядра (tormentis bellicis globisque ignitis)»[407]. Значит ли это, что русские здесь применили зажигательные снаряды – каленые ядра?

Справедливости ради отметим, что великий князь рассчитывал не только на свою могущественную артиллерию, но и на переговоры, которые вел со смолянами и неким чехом, командиром наемников смоленского гарнизона, князь Глинский. Однако, надо полагать, грохот канонады лучше всех прочих доводов способствовал убедительности речей Михаила Глинского и посланий самого великого князя, адресованных смолянам. И чтобы его слова стали еще доходчивее, Василий III приказал Стефану еще раз наглядно продемонстрировать, что с московской артиллерией шутки плохи. Составитель Архангелогородского летописца, явно со слов очевидца, писал, что «повеле князь велики пушкарю Стефану пушками город бити июля в 29 день, в субботу, на 3-м часу дни (то есть утром. – В. П.), из-за Днепра. И удари по городу болшею пушкою. И лучися на городе по их пушке по наряженои ударити, и их пушку разорвало, и много в городе в Смоленску людеи побило». Перезарядив «болшею пушку» («много мелких ядер собра, и окова свинцем». Похоже, что эту пушку только к концу июля доставили на позиции под Смоленском), Стефан повторил свой опыт, «удари в други» и «того боле в городе людеи побило». После третьего выстрела из бомбарды смоляне запросили пощады, но Василий отказался прекратить бомбардировку, рассчитывая «дожать» горожан[408]. И на следующий день город сдался. Смоленская эпопея закончилась.

Подведем промежуточный итог. При анализе летописных свидетельств и сообщений очевидцев и современников смоленской эпопеи Василия III нетрудно заметить, что общий рисунок ведения осады остался прежним – «лехкая» рать первой выходила к цели, окружала город и начинала опустошать его окрестности, дожидаясь подхода главных сил. С подходом основной части войска осажденный город полностью блокировался и начинались осадные работы – возводились позиции для артиллерии, укрытия для войск, траншеи-закопы, медленно продвигавшиеся к городским валам и стенам, с тем чтобы укрытые в них стрелки могли сбивать с городских фортификаций защитников. Рабочие из числа собранной с городов и волостей посошной рати не только занимались земляными работами, но и готовили пресловутый примет, осадные щиты-мантелеты, туры, штурмовые лестницы и прочую «градоимную снасть». Бомбардировка города теперь стала обязательным элементом ведения осады, причем интенсивность и сила ее постепенно нарастает – в Москве исходили из того, что чем больше пушек будет задействовано и чем больше будет их калибр, тем лучше, каши маслом не испортишь. Массированное использование артиллерии стало тем важным дополнением к прежней «градоимной» «методе» допороховых времен. Вообще, складывается впечатление, что по мере наращивания мощи осадного парка московские воеводы все менее склонны были предпринимать прямой штурм осажденного города или крепости, предпочитая принуждать защитников к капитуляции бомбардировкой и измором. В этом плане тройная осада Смоленска выступает самым что ни на есть наглядным примером. Перерывы между осадами были короткими, всего несколько месяцев, так что смоляне толком не успевали ни запастись провиантом, фуражом и прочими припасами, ни исправить повреждения городских креплений. И если в ходе первой и второй осад и предпринимались попытки штурмовать городские валы, то в третий раз обошлось без этого – мощной бомбардировки вкупе с щедрыми предложениями осажденным и их изнеможения от повторяющихся раз за разом попыток взять город оказалось вполне достаточно. При этом очевидно, что мастерство русских пушкарей раз от раза только возрастает, равно как и могущество русской артиллерии – так что смоляне с мнением Герберштейна явно были бы не согласны, узнай они о нем летом 1514 г.

Опыт, накопленный в ходе первой Смоленской войны, был учтен и развит в ходе «казанщины» Иваном IV и его воеводами и «градоимцами». В ходе борьбы за Казань «старина» и «новизна» в русском осадном деле «классического» периода проявились, как никогда прежде, выпукло и явственно.

Иван IV трижды (как его отец на Смоленск) ходил на Казань – зимой 1547/48 г., зимой же 1549/50 г. и, наконец, летом – осенью 1552 г. Третий Казанский поход, одно из крупнейших (пожалуй, только Полоцкая экспедиция десятью годами позже была больше по размаху) военных предприятий времен Ивана Грозного и вообще «классического» периода в истории русского военного дела, нам известно лучше всего. Хотя от него и не сохранилось подробной «поденной» «записной книги» (как в случае с Полоцком, хотя такой походный «журнал», вне всякого сомнения, велся), но в официальном летописании и в разрядных записях детали похода освещаются более чем подробно и позволяют составить достаточно полное представление о том, как развивались события под Казанью в конце лета – начале осени 1552 г.

Для начала отметим, что общий план ведения осады Казани наметился уже во время второй Казанской экспедиции. Тогда, подступив к татарской столице 12 февраля 1550 г., Иван, согласно официальной летописной повести, распределил свое воинство следующим образом: «Сам стал царь и великии князь у Кабана озера, а царю Шигалею и большому полу велел стати против города на Арском поле и передовому полку, а за рекою Казанию против города царевичу Едигеру с правои руке да левоя руке да и сторожевому полку, а наряду болшому на усть Булака против города, а другому наряду велел стати против города у Поганово озера»[409]. Таким образом, «диспозиция» перед началом осады предусматривала создание трех укрепленных лагерей с северной, южной и восточной сторон города и двух позиций для осадной артиллерии – против северного и южного фасов казанских укреплений. При этом при размещении лагерей и позиций для артиллерии были учтены и характер местности, и начертание русел рек и водоемов, с тем чтобы добиться максимально возможной защиты своих позиций от неприятельских вылазок.

Неблагоприятные погодные условия (оттепели и дожди – «аерное нестроение, ветры сильные и дожди великие, и мокрота немерная»[410]) обусловили неудачу двух первых казанских походов. Поэтому в третий раз Иван IV и его советники решили пойти на Казань летом с таким расчетом, чтобы осадить город в конце лета – начале осени, во время «бабьего лета» (ну а если вдруг дожди зайдут раньше, так близость Волги позволяла рассчитывать на доставку вовремя и в нужном количестве необходимых припасов). Третьей Казани предшествовала значительная подготовительная работа – на ближних подступах к городу («за двадцеть верст от Казани»[411]) была выстроена в 1550 г. Свияжская крепость, ставшая тыловой базой для осаждающей армии. Любопытная деталь – для ускорения строительства Свияжска по царскому наказу дьяк Иван Выродков с детьми боярскими был послан «на Волгу во Углецкои уезд в Ушатых вотчину церкви и города рубити и в судех с воеводами на низ вести»[412]. Срубленный «град» был разобран, погружен на «великие лодьи Белозерские» и доставлен к месту возведения, где в течение месяца был собран заново[413].

Свияжский опыт был применен и во время третьей Казани. Готовясь к походу на мятежных казанцев, все тот же Выродков заблаговременно срубил и погрузил в разобранном виде на струги «башни и тарасы рубленые», которые, как и наряд, водным путем были доставлены к Казани и там выгружены на берег[414]. Точно так же 20 августа на военном совете было решено, чтобы «во всеи рати приготовили 30 человек туру да всяк человек берно (бревно. – В. П.) на тын уготовлял», с тем чтобы «объступя, даст Бог, город укрепят турами и тыном»[415]. На том же совете была составлена и «диспозиция» расположения полков под Казанью. Сравним ее с «расписанием» 1550 г.: «Стати самому государю и князю Володимеру Андреевичю на Цареве лугу близъко Отучевы мизгити (мечети. – В. П.), а царю Шигалею за Булаком под кладищем (кладбищем. – В. П.), а ити в большом полку. А на Арском поле стали большому полку да передовому да княж Володимерову Андреевичя боярину и воеводе князю Юрью. А правои руке за Казанью за рекою… А сторожевому полку на усть Булака, а левои руке выше его…»[416] Нетрудно заметить, что перед нами вся та же система укрепленных лагерей-«городов» (для которых заблаговременно и готовились туры и палисадины), которых на этот раз стало больше, – впрочем, и само войско было в третьей Казани больше, чем в предыдущие походы.

Любопытно приводимое официальной летописью описание выдвижения русской рати к Казани на намеченные места: «Августа 23 пошел государь с Тереньузека урядя полки к городу, а велел идти ертоулу полку князю Юрью Шемякину да князю Федору Троекорова, а с ним стрельцы и казаки пеши перед полки. Та же передо въсеми полки головы стрелецкие, а с ними их сотцкие, всякои своим стом идеть и атаманы со сотцкими и казаки, розделяся по чину…»[417] Из этого описания следует, что при выходе полков на намеченные позиции их развертывание прикрывалось действиями вооруженной огнестрельным оружием пехоты – стрельцов и казаков.

Не менее интересно и примечательно и описание символического начала осады. «И как государь вышел на луг против города, – сообщал русский книжник, – и велел государь хоругви крестиянские розвертети… и велел начяти молебная», после которого государь обратился с речью к воеводам и войску, призывая их «единодушно пострадати за благочестие, за святые церкви и за нашю православную кретиянскую веру, призыающи милосердаго Бога на помощь, не сумняяся ничтоже, за единородную нашю братию православные крестиян»[418]. Только после этого войско, заручась Божественной помощью, выступило на заранее расписанные позиции и приступило к осадным работам. Ранее такая деталь в описаниях осад крепостей не встречалась, и, похоже, что этот обычай был введен в оборот именно при Иване IV, который отличался особым религиозным рвением. Этот обычай сохранился и позднее. Именно с молебна начиналась осада Полоцка зимой 1563 г.[419], и об этом же пишет польский шляхтич С. Немоевский в своем описании русского ратного обычая[420], сделанном в начале XVII в.

Атака на Казань, судя по описанию осады в русских летописях и разрядных книгах, велась в первую очередь против городских ворот (их в Казани насчитывалось 13) и прилегающих к ним участков городской стены и вала. При этом осаждающие стремились не давать осажденным никакого роздыху. Русские пушкари «начаша безспрестанно по граду бити стенобитным боем и верхними пушками (мортирами. – В. П.) вогнеными, побиваху многих людеи из наряду», «чрез вся нощи стреляше, да не опочивают погании». При этом сидящие по траншеям-закопам, устроенных перед турами, стрельцы, казаки и сборные с городов и волостей пищальники вносили свою лепту в артиллерийскую канонаду, «не даваше на стенах людем быти и из ворот вылазити, многих побиваша»[421]. Вообще, роль огнестрельного оружия, как ручного, так и тяжелого, во время третьей осады Казани была велика как никогда прежде. Мощный непрерывный огонь осадной артиллерии не только наносил большие потери осажденным и препятствовал им ремонтировать укрепления, но и постепенно приводил стены и башни Казани в негодность. Более того, от применения разного рода зажигательных огнеприпасов и в самом городе, и на его валах неоднократно вспыхивали пожары, тушить которые казанцам было крайне сложно, а под конец осады – и вовсе невозможно. Вот и выходит, что в последние дни перед генеральным штурмом, по сообщению русского книжника, «мосты же у Царских ворот и Аталыковых и Нагаиских и через всю нощь горело, выгорела стена городная, обгоре и земля из города сыпася, бе бо весь град насыпан землею и хрящем»[422]. Выходит, что пожары, возникшие в ходе бомбардировки, разрушили само деревянное основание казанских фортификаций, раз внутренняя засыпка служивших основанием городского вала тарасов начала сыпаться наружу.

Под прикрытием мощного огня артиллерии русские землекопы, посошные люди и послужильцы детей боярских вели осадные работы, передвигая укрепленные турами позиции и стрелковые траншеи-закопы все ближе и ближе к ограждавшему казанские валы и стены рву (более шести метров в ширину и двадцати метров в глубину, если верить летописцу). Местами русские туры и ров отделяли всего лишь полсотни саженей, а в преддверии генерального штурма туры были поставлены на рву «против Царевых ворот Арских, и Аталыковых такоже и Тюменских»[423]. Там же, где невозможно были поставить туры, по царскому приказу промежутки между укрепленными русскими позициями были перекрыты палисадом с таким расчетом, чтобы «ни в город, ни из города весть не придет»[424]. Отметим, что для прикрытия стрелков и штурмующих колонн от неприятельского огня использовались большие щиты-мантелеты. Так, 30 сентября, во время боя за Арские и Царские ворота, стрельцы и казаки, согласно разрядным записям, «заметали ров у города Казани хворостом з землею и скоро взошли на стены великою силою и поставили щиты, и билися на стене день и ночь до взятия города»[425]. Не был забыт и примет – так, накануне генерального штурма «повеле государь рвы наполнити лесом и землею и многие мосты устроити», причем работы эти велись под прикрытием огня осадной артиллерии[426].

В ходе третьей казанской осады русскими была применена и новинка – устройство подкопа под городские укрепления с закладкой пороховой мины. Впервые русские с этой стратагемой столкнулись в ходе Стародубской войны 1534–1537 гг. Тогда в ходе кампании 1535 г. польско-литовское войско, целый месяц осаждавшее русскую крепость Стародуб на «литовской украйне», сумело взять его только после того, как, устроив подкоп под городскую стену и заложив там пороховую мину, некие «Ербурд с торы-щи» взорвали посредством ее «4 прясла стены и стрельницоу»[427]. Под Казанью теперь уже сами русские решили применить такой прием. Некий «немчин-размысл» (согласно «Казанскому летописцу», некие «новохитренныя фряги иноземцы», то есть итальянцы. – В. П.), «навычен градцкому разорению», начал рыть подкопы под городские валы и стены, а для начала устроил мину под тайник, через который осажденные казанцы набирали воду. Подорвав его, русские тем самым лишили горожан воды. «И до взятия взимаху [казанцы] воду с нужею, – писал русский летописец, – от тое же воды болезнь бяше в них и умираху с нее»[428]. 30 сентября была взорвана мина, подведенная под возведенные казанцами тарасы (деревянные срубы, набитые землей и камнем) у Арских и Царских ворот, а подрыв мин под Аталыковыми и Ногайскими воротами 2 октября, открывшие доступ в город для русских ратников, стали сигналом к началу генерального штурма[429].

Казань стала последним опытом применения русскими в ходе осад осадных башен. В сентябре по царскому повелению Иван Выродков против казанских Царских ворот «поставиша башту шти сажен вверх (то есть почти 13-метровой высоты. – В. П.) и взнесли на нее много наряду, полуторные пищали и затинные». С этой башни пушкари и стрельцы «стреляли в город и по улицам и по стенам градным». Автор «Казанского летописца» к этому добавлял, что «фряги», щедро одаренные Иваном, «учиниша стрелцом с четырех стран града башни 4, Фряжским обычаем, с каменем и з землею, крепки высоки, с тремя бои, с верхним и с середним и с нижним». С них стрельцы вели прицельный огонь по защитникам города[430].

Любопытно описание (с поправкой на то, что этот текст – не победная реляция и не рапорт военачальника, но художественный текст), оставленное неизвестным автором «Казанского летописца», русских штурмовых колонн. По его словам, государь отобрал от всего войска «юнош свирипосердых и крепкооружных… уготовляет тех пеших к приступу града, овех с огненным стрелянием, овех с копи и мечи, овех с секиры, и с мотыки, и с лествицы, и багры, и со многоразличными хитростми градоемными», в том числе и «великими щитами древяными»[431].

Третья Казань стала своего рода этапным событием в истории русского осадного дела, открывшим, в известном смысле, его новую страницу. Те технические новшества, которые нашли свое применение под Казанью, получили дальнейшее развитие в ходе войн за ливонское наследство 1555–1595 гг., прежде всего во время Ливонской войны 1558–1561 гг. и Полоцкой войны 1562–1570 гг.

Из скупых строчек разрядных записей и воеводских сеунчей и отписок, сохранившихся в пересказе в официальном летописании, в принципе, не так чтобы уж и сложно составить более или менее четкое представление о том, что осталось и что переменилось в русской осадной технике 2-й половины XVI в. Прежде всего отметим, что в промежутке между третьей осадой Казани и Полоцким походом русские мастера-градоимцы изрядно натренировались на ливонских городах и замках. Устаревшие средневековые ливонские фортификации не стали серьезным препятствием для государевых воевод – после Казани ливонские замки были им на один зуб. Примечательно, что в осадах, которые вели русские войска в Ливонии в 1558–1560 гг. (к крупнейшим из них стоит отнести осады Дерпта летом 1558 г., Мариенбурга в феврале 1560 г. и Феллина летом того же года), главную роль играла русская артиллерия. Как правило, ее одной хватало, чтобы гарнизоны ливонских замков, не дожидаясь генерального штурма, капитулировали. Единственный прокол – это осада Пайды-Вейссенштейна осенью 1560 г., когда, несмотря на успешные действия русского наряда (было разрушено 60 саженей, то есть больше 120 метров крепостной стены), гарнизону крепости удалось продержаться до того момента, когда распутица и отсутствие припасов не заставили русских воевод снять осаду.

Типичным примером успешной осады в ходе Ливонской войны 1558–1561 гг. может служить взятие замка Нейшлосс в июне 1558 г. Согласно летописи, русское войско, подступив к замку и выгрузив со стругов наряд, «туры круг города изставили и наряд по всем туром розставили, а стрелцов с пищалми пред турами в закопех поставили. И учали по городу стреляти изо всего наряду ис пищалеи по воином»[432]. Спустя сутки после начала бомбардировки гарнизон Нейшлосса не стал дожидаться, пока русские штурмовые колонны двинутся на приступ, и капитулировал.

Решающую роль сыграла артиллерия и в ходе осады Полоцка зимой 1563 г. – главного события Полоцкой (или Инфлянтской) войны. Полоцкий поход был, пожалуй, крупнейшим военным предприятием Ивана Грозного, предпринятым на пике военной мощи Русского государства в XVI в. в момент наибольшего совершенства его военной машины. Осада Полоцка, активная фаза которой длилась всего неделю, с 8 по 14 февраля, может служить своего рода эталоном, образцово-показательным примером того, как надо брать сильную крепость, задействовав технику и минимизировав при этом собственные потери. Однажды русские уже осаждали Полоцк – в 1518 г. государева рать пыталась взять город, но потерпела неудачу, но на этот раз все было по-другому. У полочан не было ни единого шанса противостоять царскому войску, которое насчитывало 40–50 тыс. «сабель» и «пищалей», не считая многочисленной посохи и обозной прислуги, и мощный наряд – согласно летописи, он подразделялся на «лехкои», «середнеи» и «болшои», насчитывавший в сумме до полутора сотен «стволов», если не больше[433].

Именно «большой» наряд, прибывший под Полоцк вечером 7 февраля (главные силы русского войска подступили к Полоцку 31 января, и тогда же начались осадные работы по обычной схеме и обстрел полоцкого посада из «лехкого» и «середнего» наряда), и решил исход всего предприятия. Его орудия, обстреливая город «без опочивания день и нощъ», «во многих местех вкруз города стены пробили и ворота выбили и обламки з города позбили и людеи из наряду побили». При этом «городная же стена не удръжашеся, но и в другую стену ядра прохожаше» (впрочем, это и неудивительно, ибо, по сообщению летописца, «бе бо ядра у болших пушек по дватцети пуд, а у иных пушек немногим того полегче»)[434].

Понятно, что при таком раскладе не было нужды бросать ратных людей на приступ, и Иван Грозный прямо запрещал начальным людям проявлять ненужную инициативу и подставлять своих бойцов под неприятельский огонь – зачем, если «Туртуна да Орел, да Медведь и иные пищали» и без того прекрасно справляются с возложенной на них задачей?[435]

Схема ведения осады, доведенная в первые годы войн за ливонское наследство, в дальнейшем не подвергалась каким-либо серьезным изменениям. В этом не было необходимости – она работала достаточно эффективно (при условии, если в Москве к делу подходили всерьез и использовали соответствующие ресурсы). Другое дело, что после Полоцка у русских мастеров-градоимцев не было столь же крупной и достойной их умения цели (точнее, в царской ставке отказались от активной экспансии на западном и северо-западном направлениях, то есть там, где еще оставались мощные крепости – такие, как, к примеру, Ревель, Рига или Выборг). Но тогда, когда их навыки оказывались востребованы (как это было, к примеру, в ходе государева Ливонского похода 1577 г., когда было взято 27 ливонских городов и замков), то исход осады, как правило, был предопределен еще в самом ее начале. Перемены потребовались уже в новом столетии, после Смуты, однако это уже другая история.

P. S. При анализе крупных осадных кампаний, которые проводила русская рать в XVI в., обращает на себя внимание проблема снабжения осаждающей армии. Невозможность организовать нормальное снабжение войска раз за разом вынуждала снимать затянувшуюся чрез меру осаду с того же Смоленска в начале XVI в. Успех же третьей Казани был во многом обусловлен не только тем, что была проделана колоссальная предварительная работа по организации правильного подвоза припасов и создания мощной тыловой базы снабжения, но и тем, что, в отличие от Смоленска и Полоцка, к Казани вела отличная водная магистраль – Волга. Это существенно облегчило решение проблемы снабжения и предопределило успех предпринятой в 1552 г. осады – притом что она оказалась достаточно долгой и проходила в сложных погодных условиях. Проблема снабжения была тесно увязана и с выбором времени для кампании. Оно оказывалось довольно ограниченным – или зима, с установлением санного пути, или же весна – лето, как просохнут дороги. Осенняя и весенняя распутица ставила практически неодолимые преграды на пути и войск, и в особенности обозов и наряда. Ошибка с выбором времени для проведения осады или же неблагоприятные природные условия легко могли сорвать задуманный план, и опыт смоленских и казанских походов это хорошо подтверждает.