Очерк IV. Государево ратное строенье: развитие системы управления русскими ратями от Ивана III до Ивана IV

Среди прочих параметров, определяющих военную мощь государства, упоминавшийся нами уже неоднократно американский социолог и культуролог С. Хантингтон упоминает организационный, под которыми исследователь понимал (еще раз процитируем его тезис) «слаженность, дисциплину, обученность и моральный дух войск, а также эффективность командования и управления»[201].

Эффективность, качество командования и управления ultima ratio regis всегда имела и будет иметь, пожалуй, не меньшее, если не большее, значение, чем численность. То, что «порядок бьет класс», было замечено давно, еще в глубокой древности, – так, древнегреческий географ Страбон писал, что «любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой». Для Русского государства «классической», досмутной эпохи (впрочем, и позднее тоже) это было весьма актуально. Огромные просторы России и еще большая протяженность ее границ с учетом всегдашнего не слишком, мягко говоря, удовлетворительного состояния инфраструктуры (в особенности тех же дорог) и не слишком, опять же мягко говоря, дружелюбного окружения (не случайно же В. О. Ключевский в присущей ему образной, запоминающейся манере писал о том, что Русское государство представляло собой осажденную со всех сторон – ну разве что кроме северной – крепость![202]), ставили Москву в положение престарелого царя Дадона из пушкинской сказки про золотого петушка:

Чтоб концы своих владений

Охранять от нападений,

Должен был он содержать

Многочисленную рать.

Воеводы не дремали,

Но никак не успевали.

Ждут, бывало, с юга, глядь, —

Ан с востока лезет рать!

Справят здесь, – лихие гости

Идут от моря…

Добавим к этому еще и пресловутую «военную революцию», о которой мы писали прежде. Необходимость соответствовать последней военной «моде» также предъявляла повышенные (и продолжавшие расти) требования к качеству военной машины. И наконец, не забудем еще и про бедность (относительную, конечно, но все же) Русского государства людскими, материальными и финансовыми ресурсами. Отсюда и проблема – как при существенном, по сравнению с прежними временами, усложнении военно-политических задач, стоящих перед формирующимся московским государственным аппаратом, более или менее успешно решить их, располагая при этом ограниченными силами и средствами? При этом, кстати, желательно было не слишком обременять «землю» постоянными требованиями предоставить в распоряжение великого князя и его воевод людей, деньги, провиант, снаряжение и все прочее, без чего невозможно будет бороться с государевыми недругами, которые аки «огненныя главни пожигающи и попаляющи христьянъство…».

Одним словом, нужна была некая административная структура, которая могла бы в нужное время в нужном месте сконцентрировать необходимые для достижения столь важного во все времена количественного перевеса над потенциальным неприятелем (неплохо воевать умением, а не числом, но еще лучше – и числом, и умением!). При этом нужно было снабдить собранную рать всем необходимым для успешного ведения боевых действий на все время кампании. Но и это еще не все – необходимо было также обеспечить и контроль за ее действиями во время похода, с тем чтобы, держа руку на пульсе, вовремя реагировать на изменяющуюся ситуацию, не говоря уже о необходимости координировать действия «полков», сражающихся и марширующих независимо друг от друга в рамках общего стратегического замысла кампании.

Необходимость такого органа была осознана в Москве достаточно рано. Мы уже приводили выше мнение отечественного историка А. Смирнова относительно того, что в раннемодерной России военная централизация была достигнута существенно раньше, нежели политическая и экономическая. И эта ускоренная военная централизация, обратим на этом внимание еще раз, предоставила в распоряжение московских государей существенно большие ресурсы и соответствующие возможности, нежели те, которыми располагали их предшественники. Достаточно привести один, но весьма и весьма характерный пример – при не изменившейся радикально демографической ситуации уже Иван III мог выставить в поле рать, а то и несколько, на порядок превышавшую по численности ту, с которой выступал в поход его отец. Это стало возможным не в последнюю очередь по причине того, что при Иване III складываются соответствующие военно-административные механизмы, позволявшие отмобилизовать и обеспечить «доставку» к месту битвы массы людей, коней и техники (не будем забывать, что с конца XV в. Россия существует как «пороховая империя») со всем, что необходимо для успешного ведения боевых действий.

Небольшая ремарка – теоретически великие князья могли полагаться на помощь своих вассалов, обязанных выступать в поход по первому зову сюзерена. Соответствующая норма прописывалась в договорах-«докончаньях», которые заключали между собой князья, и формулировки эти практически не менялись от века. Так, в договоре между Василием I и его дядей Владимиром Андреевичем, заключенном в 1390 г., было, среди прочего, сказано следующее: «А где мне, князю великому, всести на конь, и тобе со мною всести на конь. И где ми самому не всести, и мне брате, тобе послати, а тобе всесте безослушанья». Примерно в том же духе выдержаны и соответствующие статьи в докончаньях, к примеру, Василия II и суздальского князя Василия Ивановича в 1449 г., Ивана II с князем Верейским и Белозерским Михаилом Андреевичем (около 1464 г.) или Василия III со своми братом, дмитровским князем Юрием, в 1531 г.[203] Однако добиться строгого и безусловного выполнения этих статей оказалось делом весьма нетривиальным и долгим. Только после Войны за золотой пояс, когда Василий II «зачистил» непокорных и переменчивых в своих симпатиях и настроениях вассалов, можно было рассчитывать на то, что данные обещания «всести на конь» будут исполняться (да и то рецидивы прежней «болезни», когда младшая «братья», «идучи не идяху» на зов великого князя, встречались еще при Иване III).

Итак, в чем же проявилась эта самая «военная централизация» применительно к сфере государственного управления? Вспомнив Хантингтона, как не вспомнить и беглого дьяка Григория Котошихина, который во времена «Тишайшего» царя Алексея Михайловича писал, что есть на Москве среди прочих приказов Разрядный приказ, а в приказе том «сидят околничей, да думной дьяк, да два дьяка». И «ведомы в том Приказе всякие воинские дела, – продолжал Котошихин, – и городы строением и крепостми починкою и ружьем и служивыми людми; также ведомы бояре, околничие, и думные и ближние люди, и столники, и стряпчие, и дворяне московские, и дьяки, и жилцы, и дворяне городовые, и дети боярские, и казаки и салдаты, всякою службою; и кого куды лучится послати на службы, в войну и в воеводства в городы и во всякие посылки, и за службы о жалованье и о чести и о прибавке денежного жалованья указ в том же Приказе, также и о сыску чести и о бесчестии и о наказании, как о том писано выше сего; а кого царь куды посылает на службы и что кому за службы бывает чести и жалованья и бесчестия, и то записывают в книги…»[204].

Рука об руку с Разрядным приказом над решением вопросов военного управления работали и другие приказы – такие, как, к примеру, Стрелецкий («а в том приказе ведомы стрелетцкие приказы, московские и городовые; и собирают тем стрелцом жалованье со всего Московского государства»[205]), Пушкарный («а ведомы в том приказе пушечные дворы, московские и городовые, и казна, и пушкари, и всякие пушечные запасы и зборы»[206]), Иноземный («и ведомы в том приказе иноземцы всяких чинов служилые люди»[207]) и ряд других. Все вместе они образовывали довольно стройную и эффективную военно-административную машину, равной которой в те времена сыскать будет непросто – пожалуй, в этом вопросе хитрые московиты шли не просто в ногу со временем, а в чем-то даже его опережали. Но как, при каких обстоятельствах появились на свет Разрядный приказ (как головной, важнейший орган московского военного ведомства) и его «товарищи», отвечавшие за «ратное строенье» накануне и во время войны? Каким был процесс складывания органов московского центрального военного управления, ведавшего «уряжением полков» и в мирное, и в военное время?

Начнем с ответа на первый вопрос. Увы, сегодня сложно сказать, как именно происходило «уряжение полков» (к тому, как проходило собственно «уряжение полков» на походе и перед битвой, мы еще вернемся) в XIV – 1-й половине XV в. Летописи весьма немногословны насчет этого, полагаться на сведения из литературных повестей (той же «Задонщины» или «Сказания о Мамаевом побоище») рискованно в той же степени, как использовать «Войну и мир» Л. Н. Толстого для описания, к примеру, Бородинского сражения. Документов же и актовых материалов, вышедших из великокняжеской «канцелярии» того времени и способных пролить свет на особенности русского военного планирования, организации и руководства как на стратегическом, так и тактическом уровне, от той эпохи не сохранилось. Можно лишь предположить, что перед и во время похода и уж тем более перед битвой великий князь совещался со своими боярами и воеводами и, безусловно, со своей своенравной и горделивой «младшей братьей» – удельными князьями, выставлявшими свои «полки» на помощь «брату старейшему»[208]. «Здумав» со своей «братьей» и посовещавшись с боярами и воеводами («князьями земли своей»), великий князь намечал план похода и попутно решал вопросы, связанные с подготовкой рати к походу. Затем к делу подключалась великокняжеская администрация – дьяки, подьячие и тиуны, занимавшиеся черновой работой по собиранию ратных людей, обеспечению их всем необходимым для ведения войны, составлению маршрута похода, предварительному «уряжению полков» и пр.

Эта практика сохраняется и потом, при Иване III и его преемниках. Государь в управлении государством опирался на Боярскую думу, с которой он советовался по всем вопросам государственного управления, в том числе и военным. Не случайно в московском делопроизводстве сложилась характерная формула «царь указал, и бояре приговорили». Вот, к примеру, как выглядела «протокольная» запись о результатах совещания Ивана Грозного с боярами о походе на Полоцк осенью 1562 г.: «Лета 7071-го, сенътебря, царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси приговорил з братом своим со князем Юрьем Васильевичем, и со князем Володимером Андреевичем, и з своими бояры, как ему, ож даст Бог, самому идти для своего дела и земского на недруга своего короля литовского Жигимонта Августа на зиме, и по которым местом государским людем збиратися и на которой срок…»[209]

После принятия решения начиналась рутинная деятельность по подготовке похода, за которую, засучив (в буквальном смысле) рукава, брались государевы дьяки и подьячие. Объемы и сложность этой работы во 2-й половине XV в., как уже было отмечено выше, постоянно возрастали, и необходимость решения растущего вала проблем потребовала перестройки и совершенствования всего военно-административного аппарата, и прежде всего на самом верхнем его уровне.

Стоит обратить внимание на любопытную особенность военной деятельности Ивана III. Его отец, Василий II, хоть не показал себя как удачливый полководец, тем не менее раз за разом лично водил свои полки в бой, демонстрируя при этом изрядную отвагу и самообладание. Так было, к примеру, в 1436 г., когда его враг, князь Василий Юрьевич, «восхоте искрасти» великого князя и, нарушив перемирие, неожиданно напал на лагерь Василия II. Последний же не растерялся, «розосла по всем станом, а сам похватив трубу начат трубити, и тако часа того събрашася полъци великого князя» и разбили хитроумного Юрьевича[210]. Или другой, не менее хрестоматийный пример, когда в 1445 г. под Суздалем великий князь на лихом коне во главе своего двора врубился в татарский строй, доблестно бился и, весь израненный[211], был взят в плен бусурманами.

Не таков был его сын. Иван, судя по всему, исходил из того, что не государево это дело – махать саблею и биться копейным или лучным боем, для этого есть воеводы, головы и рядовые воинники. Но мы можем наблюдать действия Ивана в другом качестве – «верховного главнокомандующего», опирающегося в своей деятельности на своего рода «ставку ВГК» и руководящего действиями своих ратей на расстоянии посредством «директив». Именно в таких выражениях характеризует его деятельность как военного вождя видный отечественный историк, специалист по истории русского военного дела 2-й половины XV в. Ю. Г. Алексеев[212]. Лишь изредка, в особо важных случаях (как это было, к примеру, в 1471 или в 1480 гг.), государь лично возглавляет войско.

«Ставка ВГК» и «тянувшие» к ней соответствующие военно-административные структуры складывались при Иване III постепенно, шаг за шагом, по мере того, как росли авторитет и влияние великого князя и подчинялись его воле его «младшая братья». В нашем распоряжении есть подробный летописный рассказ о Казанском походе 1469 г.[213], который позволяет утверждать, что еще в самом начале его правления при великокняжеском дворе уже имелось некое подобие пресловутой «ставки» – достаточно профессиональный, опытный, набивший руку в такого рода мероприятиях военно-административный аппарат, способный потянуть организацию и проведение столь масштабного военного предприятия.

Еще более показателен в этом плане поход Ивана III на Новгород в 1477–1478 гг. В официальном великокняжеском летописании сохранился в кратком переложении своего рода «походный журнал», подробно расписывающий маршрут и время, проведенное великим князем на пути в Новгород; наряд сил, выделенных для похода; походную «диспозицию» и основные распоряжения, отданные великим князем его вассалам и воеводам перед и во время марша. Наконец, летописная повесть о походе великого князя донесла до нас и известия и о сделанном на завершающем этапе похода Иваном «уряжение полков» – переформатировании походных колонн в «оперативные» (термин Ю. Г. Алексеева) «полки»[214].

Подробная летописная запись снова, как и в случае с 1469 г., косвенно свидетельствует о существовании при дворе великого князя отдельной «канцелярии», в задачи которой входило осуществление подготовительной работы перед походом и ведение всей необходимой бюрократической документации перед и во время похода (от «походного дневника» – «записной книги» до рассылки распоряжений великого князя земским властям, союзникам, вассалам и воеводам и пр.). Об этом же свидетельствует и опись архива Ивана Грозного, в которой, к примеру, хранились «наряд служебной, княж Дмитреев поход Ивановича к Смоленску лета 7010 (речь идет о неудачной осаде Смоленска сыном Ивана III Дмитрием Жилкой в 1502 г. – В. П.)…» и «наряд по берегу лета 6998 (расстановка государевой рати по Оке летом 1490 г. – В. П.)…»[215] Однако пока остается открытым вопрос: насколько постоянным был этот орган, выделился ли уже он из состава великокняжеского Дворца или Казны (как институтов великокняжеского дворового, вотчинного управления), оформился ли в независимую структуру? Или же вопросами, связанными с военно-административной деятельностью, по поручению великого князя занимался по необходимости доверенный («введенной») дьяк с небольшим штатом подручных-подьячих (исследователь приказной системы Д. В. Лисейцев отмечал в этой связи, что «приказное управление, происходившее от временных личных приказов – поручений государя тому или иному лицу, сохранило отчасти эту особенность до конца своего существования»[216] (выделено нами. – В. П.). Отсюда и происходит, кстати, сам термин «приказ»), в ведении которого находились и иные дела? Однозначного ответа на этот вопрос нет, хотя, похоже, тенденция к специализации некоторых дьяков на определенного вида административной работе во второй половине правления Ивана III уже наметилась.

Окончательное выделение Разрядного приказа из великокняжеского Дворца (или Казны) произошло, похоже, при Василии III. Во всяком случае, в одной из разрядных книг под 7039 г. (1530/31 г.) говорилось, что великий князь возложил опалу на воевод «на князя Ивана Воротынскова да Ивана Овчину да Ивана Лятцкова», повелев их «с Тулы дияку Афонасью Курицыну привести к Москве в Роз-ряд…». В разрядных же записях под 7043 г. (1534/35 г.) содержится другое, не менее важное и любопытное указание на то, что «тово же 7043-го и 7044-го и 7045-го году на Москве в розряде дьяки Елизарей Цыплетев да Офонасей Курицын, да Григорей Загрязской, да у них в розряде подьячеи Левонтей да Иван Вырубовы»[217]. Эти первые упоминания о Разрядном приказе свидетельствуют, с одной стороны, что он уже существует как отдельная, независимая структура, а с другой – если мы сравним эту разрядную запись со свидетельством Котошихина, то выходит, что «штатное» расписание Разрядного приказа из трех дьяков сложилось уже в эпоху Василия III. Одним словом, вести отсчет истории Разрядного приказа, центрального и самого важного звена военно-административной машины Русского государства, можно вести как минимум с конца правления Василия III.

Окончательное упорядочивание и оформление Разрядного приказа относится, безусловно, к 50-м гг. XVI в., ко временам первого русского царя Ивана Грозного, при котором наметившаяся в предыдущие десятилетия тенденция упорядочивания и бюрократизации (в хорошем смысле) государственного управления вообще и военной администрации в частности привела к формированию системы приказов, отвечавших за различные аспекты функционирования военной машины Русского государства. Этот процесс растянулся на несколько десятилетий и в целом был завершен к концу правления Ивана, после чего выстроенное здание приказной администрации дорабатывалось при его сыне Федоре и Борисе Годунове.

Место головного военно-административного учреждения в этой системе прочно занял Разрядный приказ, функции и задачи которого подробно были расписаны Котошихиным – за сто лет существования Разряда они существенно не переменились (а если и изменились, то только в сторону расширения). Во главе приказа во 2-й половине XVI в. стояли такие крупные и, не побоимся такого слова, выдающиеся военные администраторы, как Елизар Цыплятев и его сын Иван, Иван Выродков (тот самый Иван Выродков, строитель Свияжска, герой осады Казани в 1552 г. и одновременно взяточник и лихоимец), братья Андрей (которого английский купец и дипломат Дж. Горсей характеризовал как «лукавейшего из всех живших скифов») и Василий Щелкаловы, Андрей Клобуков (весьма ценимый Иваном Грозным – когда он попал в плен к полякам после неудачной для русских битвы под Венденом в 1577 г., Иван предложил Стефану Баторию, королю Речи Посполитой, выкупить дьяка за 500 рублей[218]. На эти деньги можно было купить столько зерна, что его хватило бы для прокормления в течение года почти 500 человек), Дружина Петелин, Сапун Аврамов и др. На их плечи и на плечи их младших товарищей и немногочисленных подьячих ложился колоссальный груз ответственности за исправное функционирование всей военной машины Русского государства. И надо сказать, что разрядные дьяки и подьячие умудрялись успешно справляться с возложенными на них обязанностями: ведением текущей разрядной документации; перепиской с воеводами и головами; составлением полковых росписей и наказов отправляющимся в поход или на годование в города и крепости воеводам; организацией регулярных смотров детей боярских и верстания поспевающих на государеву службу новиков; решением вопросов снабжения действующей армии и гарнизонов крепостей огнеприпасами, провиантом и фуражом; выплатой жалованья и пр.

По мере усложнения и изменения структуры царского войска часть функций Разрядного приказа и Дворца передавались в новые приказы и иные структуры, отвечавшие за отдельные отрасли военного управления и администрации. К 1547 г. относится первое упоминание Оружейной палаты (в составе дворцового ведомства, приказа Большого дворца). Эта палата (иногда ее еще именовали Бронным приказом) во главе с оружничим отвечала за государевы оружие и доспехи, их исправность и пополнение.

1571 г. датируется первое упоминание в источниках Стрелецкого приказа, в компетенции которого долгое время находились не только стрельцы, но и, если судить по сохранившимся документам, служилые казаки. На первых порах стрельцы, судя по всему, находились в ведении дворцового ведомства и «боярина введенного… у которого будут в приказе стрелетцкие дела»[219]. Затем, по мере увеличения численности стрелецкого войска и появления новых его категорий, по меньшей мере часть стрельцов должна была оказаться под управлением Разряда, пока, наконец, для управления стрельцами (надо полагать, «земскими», тогда как «опричные»/«государевы» стрельцы по-прежнему оставались в подчинении приказа Большого дворца по меньшей мере до самой смерти Ивана Грозного) не был создан Стрелецкий приказ.

В 1577 г. впервые упоминается Пушкарный приказ (он же Городового дела и Засечный). Пушкарный приказ совместил в себе функции прежней Пушкарной избы, изготавливавшей артиллерийские орудия, и учреждения, в ведении которого находились пушкари, затинщики, зелейных дел мастера (изготавливавшие порох), кузнецы и плотники и прочие городовых дел мастера.

В конце 80-х гг. XVI в. появляется и первое упоминание о будущем Иноземском приказе, а тогда приказе служилых немцев, или Панском приказе. По словам некоего англичанина, оставшегося неизвестным, Панский приказ – это «ведомство [для] солдат, которые являются поляками и иностранцами, получающими плату и жалованье»[220].

Отдельно от «обычных» приказов стоят так называемые «четверти», возникшие как структуры, ответственные за сбор «кормленого окупа», который шел на выплаты денежного жалованья детям боярским. На первых порах, при Иване Грозном, сбор «окупа» по старой традиции поручался («приказывался») государем «кормленому» «четвертному» дьяку, который одновременно исполнял обязанности дьяка в каком-либо существующем приказе – например, Разрядном, как дьяк А. Шерефединов. Позднее, уже в царствования Федора Иоанновича и Бориса Годунова, четверти обособились в самостоятельные приказы со своим аппаратом, но при сохранении прежних своих функций.

И, завершая характеристику военно-административного аппарата Русского государства, скажем об еще одном приказе. Его нельзя поставить на одну доску с тем же Разрядным или Стрелецким приказом, однако от его успешной работы во многом зависела боеспособность русского войска, в особенности поместной конницы. Речь идет о Конюшенном приказе. На первых порах ведомство конюшего, придворного чина (известен с 1493–1494 гг.) отвечало в первую очередь дворцовыми конюшнями, всякого рода экипажами и повозками для государского обихода, а также конюшенными слободами и «заводами». Однако затем в сферу ответственности конюших, ясельничих и дьяков попадает чрезвычайно важный вопрос – регулирование торговли лошадьми, в особенности пригоняемых ногайскими татарами сотнями и тысячами на торг неказистых, но неприхотливых и чрезвычайно выносливых степных лошадок-бахматов. Конюший приказ (с 1573 г., в 1548–1573 гг. – Конюшая изба) следил за тем, чтобы продаваемые лошади обязательно клеймились с обязательным же занесением сведений в специальные книги, сбором пошлин с купли-продажи и отбирал лучших лошадей для государевых конюшен и «заводов».

Любопытная деталь – созданный вскоре после покорения Казани и Астрахани Казанский дворец ведал, помимо всего прочего, также и служилыми людьми, русскими и инородцами, которые проживали на территории Среднего и Нижнего Поволжья, а также Северного Кавказа и некоторое время – Сибири. Можно предположить, по аналогии с Казанским дворцом, что и другие подобные областные дворцы – тот же Новгородский, Рязанский, Тверской и другие, существовавшие в конце XV – 1-й половине XVI в. (или несколько дольше, до 60-х гг. XVI в.), «заведовали» местными ратными людьми. Посольский приказ, подобно Казанскому дворцу, ведал городами «крымской украины», сношениями с донскими казаками и отвечал за сбор полоняничных денег и выкуп пленных. Ну а Ямской приказ не только отвечал за ямскую гоньбу, а значит, и за быстрое, без помех, передвижение гонцов от государя к воеводам и обратно, но и еще, судя по актовым материалам, за организацию снабжения марширующих по трактам полков (с тем, чтобы ратные не занимались самовольными реквизициями – «силным иманием» – в окрестных селах и деревнях и тем самым не чинили лихо тамошним поселянам – об этом мы уже писали выше).

Ну а теперь, вкратце охарактеризовав устройство московской военной администрации в «классическую» эпоху, остановимся подробнее на структуре и организации собственно «легионов Третьего Рима». От времен Смуты сохранился любопытный документ, составленный в каком-то московском приказе и который, по мнению некоторых историков, представлял собой своего рода справочник для королевича Владислава[221], примерившего на себя Мономахов венец. Стоит привести длинную цитату из него, в которой подробно для непосвященных описывается структура и организация царского воинства. «А служба детем боярским украйных городов ежегод, – говорилось в «наставлении», – а к ним в прибавку Замосковные городы. Срок Благовещеньев день на украины против татар грамоты будут разосланы по городом за печатью государьскою, а припись у грамоты розрядного дьяка, и толко к тому сроку, которой в грамоте написан, не поспеет, и тех детей боярских отпишут воеводы в нетех, и у них за то отьимают поместье; хотя и приедет после сроку, наказанье бывает великое». Это обычная, ставшая к тому времени рутинной «береговая» дозорная служба, но если, не дай бог, «почюют царев приход (то есть крымского хана собственной персоной с князи, с уланы, с казаками и со всею крымскою «землею». – В. П.) или царевичев», то немедля по получению от сторожей подлинных вестей «посылает государь бояр своих на пять полков, а в полку по два боярина» согласно следующей «диспозиции»: «Болшой полк ставится в Серпухове, Правой руки полк в Колуге, Левои руки полк на Кошире, Передовой полк на Коломне, Сторожевой полк в Олексин»[222].

Далее «наставление» сообщало, что «всех полкех по тысячи стрелцов украйных городов, да иноземцы розделены, литовские люди, и немецкие, и татаровя». На тот же случай, если сам государь решит выступить в поход против его государских недругов, то в таком случае к означенным выше пяти полкам присоединяется еще и «Государев полк великой избранных людей, где государь сам идет». «А прикажет полк держать ближнему своему боярину или двум, – продолжал оставшийся неизвестным московский дьяк, – да с ним с государем дела болшие и полковые (то есть артиллерия. – В. П.); а у них боярин да дияк имянуются у наряду (артиллерийский парк с пушками, прислугой, боеприпасами и пр. – В. П.). А стрелцов в Государевом полку бывает… (в документе пропуск. – В. П. Из предыдущей части документа можно предположить, что была пропущена цифра «пять») приказов и болши, по пяти сот человек»[223].

Наконец, составители «наставления» подробно описывают походный порядок и устройство государевой большой рати: «А яртаул идет перед всеми полками вперед, изо всех… (снова пропуск в документе. – В. П. Надо полагать, речь идет о полках) сотни посылают; а за ертаулом идет передовой полк, а за передовым правые руки полк, а за тем сам государь в своем полку идет; а за Государем полк большой, да потом левые рука полк и сторожевое полк; а покрыленя по обе стороны ото всех полков. Да пред государем едут: рында у копья, рында у рогатины, рында у саадака, из ближных людей, а у… (опять пропуск в документе. – В. П. Вероятно, пропущено слово «государь») рынды жилцы, да перед Государем… (снова пропуск. – В. П.) едут самопалники (конные дети боярские, вооруженные колесцовыми и/или кремневыми пистолетами и карабинами. – В. П.). А как государь учнет опоясывать саадак, и рында подносит к государю… (увы, на этом месте «наставление» обрывается)[224].

Итак, структура царского войска, его организация и порядок управления им в начале XVII в. в этом «наставлении» описан пусть и кратко, но достаточно емко для того, чтобы составить довольно точное и четкое представление о том, что представляли собой московские рати. И «полчный ряд», пожалуй, самая характерная и известная их черта. Но где, когда и при каких обстоятельствах он возник и что, собственно, он собой представлял? По этому поводу среди историков нет единого мнения. Так, А. В. Чернов, автор упоминавшегося нами ранее классического исследования по истории русского военного дела XV–XVII вв., полагал, что «полчный ряд» в привычном для нас виде окончательно сложился во 2-й половине XV в. (хотя и отметил при этом, что сам по себе «полк» превратился к тому времени в административную единицу)[225]. По мнению же А. Н. Кирпичникова, переход к «полчному ряду» завершается в конце XIII–XIV вв. «Изменение структуры полка, включавшегося мелкие и крупные тактические единицы, протекало параллельно увеличению числа основных боевых подразделений, – писал он, – участвующих как в походе, так и на поле сражения… В Раковорской битве 1268 г. войско было разделено не на три традиционных (выделено нами. – В. П.), но на четыре полка». Развивая свой тезис далее, видный отечественный оружиевед отмечал, что «с 1340 г. как новгородцы, так и москвичи выступали в походы не менее чем в пяти подразделениях» (со ссылкой на мнение М. Г. Рабиновича[226]) и, наконец, «первым генеральным сражением, где, кроме полков Большого, Правой и Левой руки, имелись еще засадный, передовой и сторожевой, может считаться Куликовская битва»[227]. Нетрудно заметить (на что обращал внимание еще Ф. П. Сороколетов[228]), что сам по себе термин «полк» в русской военной лексике эпохи Средневековья – раннего Нового времени использовался в разных смыслах. Это и «войско», «вооруженные силы» в самом широком смысле, и отдельная часть войска, тактическая единица[229], и военный лагерь, и военный поход, и собственно сражение[230], не считая прочих. И, сравнивая «полки» в приведенных выше примерах, очевидно, что речь в них идет не об одном и том же.

При этом не стоит забывать о том, что только с конца XV в. в летописных текстах появляются фрагменты великокняжеской делопроизводственной документации (в пересказе, порой довольно близком к исходному тексту), и лишь со времен Ивана Грозного можно вести речь о разрядных записях и подлинном разрядном делопроизводстве. Таким образом, по большей части мы имеем дело со вторичными источниками, с текстами, носящими в большей или меньшей степени литературный характер, авторы-составители которых подчинялись определенным условностям и традициям. К тому же далеко не всегда в нашем распоряжении есть исходные варианты того или иного текста, не подвергшегося последующей переработке и редактированию. Все это, безусловно, затрудняет работу с текстами и вносит определенную путаницу в уяснение смысла использованных автором-составителем терминов.

Небольшой экскурс в историю. Первое упоминание о том, что на поле боя рать была разделена на несколько тактических формирований (условно, для удобства, чтобы различать «полк» как войско и «полк» как тактическое подразделение, будем называть их «баталиями»), мы находим в описании сражения при Листвене в 1024 г. (?) в ходе междоусобной войны между сыновьями Владимира Святославича. Согласно Повести временных лет, Мстислав Владимирович «постави северъ в чело противу варягомъ, а сам ста с дружиною своею по крилома»[231]. То есть из этого краткого свидетельства следует, что «полк»-войско Мстислава состояло из двух отдельных «полков» – ополчении северян и княжеской дружины. «Исполчая» свою рать, Мстислав разделил эти два «полка» на три тактических «полка»-«баталии» – северяне (очевидно, пешие) стали в центре боевого порядка (образовав, надо полагать, пресловутую «стену щитов»), а дружина, поделенная надвое (учитывая предысторию похода, можно предположить, что один «полк» составила «старая» дружина князя, а другой – «новая», обретенная им после победы над касожским князем Редедей), образовала два конных фланговых «полка», сыгравших роль ударных кулаков в битве. Надо полагать, что и Ярослав, противник Мстислава, также построил свое войско подобным же образом, только у него центр боевого порядка заняли пешие варяги-наемники.

Аналогичное трехчастное тактическое построение «полка»-войска, продиктованное его составом, мы видим и в 1036 г., когда Ярослав бился с печенегами под стенами Киева. «Ярослав выступи из града, – писал летописец, – и исполчи дружину, и постави варягы на среде, а на правей стороне кыяне, а на левеем криле новгородци»[232]. Впрочем, мы не исключаем, что боевой порядок войска Ярослава был сложнее – можно предположить с высокой степенью уверенности, что отдельный тактический «полк»-«баталию» образовала собственная дружина князя, которая образовала вторую, резервную линию построения русской рати.

В летописи есть и другое, более подробное, описание сражения, которое дали русские князья половцам в мае 1093 г. на реке Стугне. Из него следует, что соединенное русское войско состояло из трех «баталий»-«полков», каждая из которых была образована дружиной одного князя (соответственно Святополка Изяславича, Владимира Всеволодича Мономаха и его младшего брата Ростислава). Князья «исполчившеся поидоша: идяще на деснои стороне Святополк, а на шюее Володимер (соответственно на правой и на левой. – В. П.), а посередь Ростислав…». При этом конные стрелки-лучники от каждого из «полков» шли впереди, образуя первую линию боевого порядка или своего рода передовую завесу[233]. Любопытно, что в этом сражении «полк» «старейшего» князя, Святополка, занимал правый фланг, и это, кстати, не единичный пример такого рода. Так, в сражении на окраинах Суздаля в феврале 1097 г. сын Мономаха Мстислав поставил своих пешцев во главе с воеводой Кунуем на правом фланге, вручив тому знамя своего отца. «И виде Олег (Святославич, противник Мстислава. – В. П.), – писал потом книжник, – яко поиде стяг Володимеръ, нача заходити в тылъ его, и убоявъся побеже Олег…»[234]

В последующие десятилетия и столетия эта тактическая схема сохраняется и развивается. Каждый князь со своим «полком» образует в боевом порядке войска отдельную «баталию», причем само войско может иметь две, а то и три линии в боевом порядке. Например, в три линии и шесть «баталий»-«полков» выстроил свое воинство новгород-северский князь Игорь Святославич в 1185 г. перед битвой с половцами: «И изрядиша полковъ 6: Игоревъ полкъ середе, а поправу брата его Всеволода, а полеву Святославль сыновця его, напереде ему сынъ Володимеръ и другий полкъ Ярославль, иже бяху с Ольстиномъ Коуеве, а третий полкъ напереди же стрелци, иже бяхуть от всихъ князий выведены; и тако изрядиша полкы своя…»[235]

Ситуация не меняется и в следующем столетии. Так, в 1268 г. под Раковором соединенное русское войско выстроилось в линию по меньшей мере четырьмя (если не пятью или даже шестью) «баталиями»-«полками» в соответствии со своим составом: «Пльсковичи же сташа по правои руце, а Дмитрии (Александрович, князь Переяславский. – В. П.) и Святъславъ (Ярославич, сын тверского князя Ярослава Ярославича. – В. П.) сташа по праву же выше, а по леву ста Михаило (брат Святослава Ярославича. – В. П.), новгородци же сташа в лице железному полку противу великои свиньи (немецкой. – В. П.)…»[236]

Точно так же обстоит дело и на реке Воже спустя еще столетие. «И удариша одинъ с сторону Полоцкий (князь Андрей Полоцкий. – В. П.), – описывал летописец атаку русских «полков» в сражении, – а съ другую Данило (князь Данила Пронский. – В. П.), а князь великий (Дмитрий Иванович. – В. П.) въ чело…»[237] Снова мы видим, как каждый князь со своим «полком»-дружиной (или «двором»?) образует отдельную «баталию», действующую самостоятельно, но согласно «уряжению полков», в рамках общего плана боя, утвержденного накануне «прямого дела» на совете князей и воевод. Это «уряжение», судя по всему, и определяло и место такого «полка» как составного элемента соединенной рати в походном строю или в боевой линии, и его задачи на походе и на поле боя. И мы не встречаем в современных описываемым событиях нарративных источниках никаких упоминаний о привычных нам по более поздним временам «титульных» «полках» – Большом ли, Передовом ли, Сторожевом ли или же иных других. Что это, досадное упущение книжников, которые не считали необходимыми говорить о том, что и так очевидно и всем известно, или же их невнимательность к несущественным для общего замысла той же летописи деталям? Или же дело в другом – в том, что в это время, в XIII–XIV вв., «старшинство» «полков»-«баталий» пока не имело смысла, ибо войско строилось по иным, чем в конце XV–XVI в. принципам?

В ответе на этот вопрос мы склоняемся ко второму варианту. Децентрализация власти и превращение удельных князей, «молодшей братьи», в полновластных суверенов в своих владениях нашла свое закономерное отражение и в устройстве войска. Традиционный порядок устройства полевой рати, складывавшийся с начала истории Русского государства, теперь получил свое окончательное оформление и закрепление в межкняжеских докончаниях. В этих грамотах четко и недвусмысленно указывается, что поскольку «бояром и слугамъ межи нас волным воля», то «кто которому князю слоужит, где бы ни жил, тому с тем князем а и ехати, кому служит…» (докончание великого князя Василия Дмитриевича с галицким князем Юрием Дмитриевичем), около 1390 г.)[238]. Любопытная оговорка содержится в докончании Дмитрия Ивановича со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем, составленном около 1367 г. «А коли ти (Владимир Андреевич. – В. П.) будеть всести со мною (Дмитрием Ивановичем. – В. П.) на конь, а кто будет твоихъ бояръ и слугъ, – указывалось в нем, – где кто ни живетъ, темъ быти под твоимъ стягом (выделено нами. – В. П.)…»[239] «А будет ми послати свои воеводы, – рассматривался в грамотах случай, когда великий князь сам в поход идти не собирался, – и тобе послати с моими воеводами своего воеводу съ своими людми (выделено нами. – В. П.)…»[240]

Эта формула в разных трактовках повторяется раз за разом в докончаниях между великими князьями и их «брать-ей» на протяжении и XIV в., и XV, и даже в начале XVI в. Картина не меняется – все по-прежнему. В межкняжеских договорах-докончаниях четко и недвусмысленно указывалось на то, что «бояром и слугам межи нами (договаривающимися князьями. – В. П.) вольным воля», почему «хто (из бояр или слуг. – В. П.) которому князю служит, где бы ни был, полести ему с тем князем, которому служит». Сами же князья целовали крест на том, что коли отправит один из них в поход своих воевод, то и другой отправит в поход своих воевод со своими людьми или же явятся на службу великому князю «коиждо ис своих градов с своими полки». Впрочем, стоит ли этому удивляться, ибо князья – как великие, так и удельные, – строго охраняли свою внутри-удельную независимость и автономию, обязуясь в докончаниях «оудела твоего… блюсти, в не обидети, ни вступатися…»[241], а самостоятельность в военных делах входила в сферу княжеской юрисдикции, в которую никто другой не имел права «вступатися». Да, по договору князь обязывался «всести на конь» на общего недруга и выставить в поход свою рать вместе с ратью «брата старейшего». Однако она, возглавляемая или самим князем, или его воеводами, действовала вполне автономно, образуя собственный «полк» на марше или «баталию» на поле боя, лишь подчиняясь выработанному на общем совете перед походом и битвой «уряжению» «полков».

Единственная с нашей стороны поправка к этому состоит в том, что по мере того, как падает роль «земского» ополчения, которое «рекрутировалось» княжеской (или иной – как в случае с Новгородом или Псковом) властью с «сох» и «дворов» (правда, здесь стоит отметить еще раз, что, судя по всему, в этой «посошной» рати служили, как правило, «младшие сыны» – всякого рода вольница, «казаки», захребетники и прочие тому подобные люди, профессионально или полупрофессионально занимавшиеся военным делом, а не все боеспособные), возрастает роль мелких и средних вотчинников, не входивших в состав княжеского двора, но обязанных князю (или княжескому боярину) службой[242]. Они формировали собственные «городовые» «полки», которые выступали в поход под предводительством княжеских воевод («а коли ми постали своихъ воеводъ ис которыхъ городовъ. И твои бояре поедутъ с твоимъ воеводою, а твои воевода с моимъ воеводою вместе…»[243]). Эти последние, в отличие от княжеских, состоявших из людей его двора, носили территориальный характер и формировались из проживавших на территории уезда или волости служилых людей и их слуг. Примером таких «полков» могут служить выставленные зимой 1445 г. на Суходрови против литовцев «полки» можайский, верейский серпуховской, а летом того же года в сражении под Суздалем с татарами – владимирский «полк» воеводы Алексея Игнатьевича, насчитывавший около 500 бойцов[244].

Делились ли эти «полки»-«баталии» княжеские («дворовые» – Псковская летопись о дворе князя Александра Чарторыйского в 1461 г.: «А двора его кованои рати боевых людеи 300 человек, опричь кошовых»[245]) и «городовые» на более мелкие тактические единицы – доподлинно нам об этом неизвестно (хотя логичным было бы предположить, что наименьшей боевой единицей был боярин/«слуга» со своими послужильцами). Более или менее «правильная» десятичная организация «полков» из сохранившихся до наших дней летописей и документов не просматривается. Встречающиеся в летописях и актах упоминания о децимальной организации в посадах и землях, о «тысячах», «сотнях», сотских, пятидесятских и десятских если и имеет отношение к структуре войска, то самое опосредованное. В том виде, в каком она существовала в XIV–XV вв., она выполняла в первую очередь административные и фискальные функции в пользу князя.

Но как же, может возникнуть вопрос у знатоков средневековой русской книжности, ведь еще в 1380 г. на Куликовом поле русские полки выстроены и поименованы по «классической», привычной нам схеме. Тут и Государев «великий» полк, и полк Правой руки, и полк Левой руки, и Передовой, и даже несколько Сторожевых, не говоря уже о «западном» (который засадный)![246] Однако все эти подробности относительно структуры и организации полевого войска известны нам из источников, по времени отстоящих от Куликовской битвы на сто и даже более лет. Аутентичность этих сведений внушает определенные сомнения, особенно когда рассказ об «уряжении полков» сопровождается фразой «уставиша плъци по достоанию, елико где кому подобает стояти»[247], то есть полки занимали место в боевой линии по их «достоянию» (это слово можно перевести как «достоинство» или, исходя из контекста, «старшинство»). А это четко выдает позднее происхождение источника – никак не раньше конца XV в., а то и 1-й половины следующего столетия![248] Именно тогда в военный обиход постепенно входят «титульные» наименования полков, окончательно закрепившиеся в разрядной документации во 2-й половине XVI в.

Попробуем отследить путь, который прошло это новое деление полевой рати на «титульные» «полки». Начнем с описания похода Ивана III на Новгород в 1477–1478 гг. При чтении летописной повести об этой военной экспедиции не оставляет впечатление, что неизвестный русский книжник, составлявший летопись, использовал некую документацию из великокняжеского архива. Ю. Г. Алексеев именует текст, взятый летописцем за основу при составлении своей повести, «походным дневником»[249], и для удобства мы будем дальше использовать это наименование.

«Походный дневник» 1478 г., ведомый великокняжеским дьяком (Василием Долматовым?) и его подьячими, сообщает нам, что великий князь разделил свою рать на 8 походных колонн (не «полки») разной численности (очевидно, сделано это было для удобства снабжения многочисленного войска). Составлены эти колонны были из дворов великого князя, его братьев, служилых князей и татарского царевича Данияра, а также территориальных «полков», выставляемых служилыми «корпорациями»-«городами»[250].

Уже во время похода, после вступления в пределы Новгородской земли, великий князь разбил войско на «оперативные» (термин Ю. Г. Алексеева) «полки» общим числом четыре: Передовой, Правой и Левой рук и Государев, отправив вперед при этом «лехкую» «изгонную» рать[251]. Выходит, что и в этом случае речь не идет о том, что полки заранее были расписаны «по достоанию» и что «уряжение», произведенное во время похода, носило сугубо утилитарный характер, – обращает на себя внимание тот факт, что разделение «городов» было осуществлено крайне неравномерно. Иван оставил в своем полку 21 «город», тогда все остальные три были существенно меньше по размеру. В передовой полк были назначены брат Ивана Андрей Меньшой со своим двором и государевы воеводы с костромичами, коломничами и владимирцами, в полк Правой руки вошли другой брат Ивана, князь Андрей Большой со своим двором, и три тверских «города». В полку же Левой руки оказались третий брат великого князя Борис со своими людьми, удельный князь Василий Верейский со своим двором и воевода Семен Пешок, который привел с собой служилых людей матери великого князя, великой княгини Марии[252].

Такое «уряжение» на первых взгляд разительно отличается от того, которое было в ходу в середине следующего столетия (когда численность «титульных» «полков» хотя и различалась, но не настолько серьезно), во времена Ивана Грозного, и как будто соответствует прежней, старой доброй традиции чуть ли не домонгольских времен. Князья со своими дворами и «городовые» «полки» выступали в поход, предварительно собравшись в назначенном для этого месте. Уже потом, накануне решающей битвы, после совещания князей и воевод, происходило окончательное боевое «уряжение полков», в ходе которого боевой порядок как минимум имел трехчастное строение – центр и два крыла. При этом из состава этих основных «баталий» могли выделяться «передовые» «полки» и «сторожи», которые, как и сами «баталии», имели импровизированный и временный характер. «Баталии» же долгое время состояли из отдельных княжеских, или «городовых», «полков» и лишь позднее, по мере нарастания процессов «военной централизации», стали включать в себя сразу несколько «полков» под началом отдельных воевод – для удобства управления многочисленной ратью. Одно дело, когда «полк»-войско великого князя состоял из нескольких «баталий»-«полков» (как во время несчастной Суздальской битвы 1445 г., где великокняжескую рать составили дворы его собственный и его «младшей братьи», удельных князей Ивана и Михаила Андреевичей и Василия Ярославича с «городовым» владимирским «полком»), и совсем другое, когда рать насчитывает уже полтора-два, а то и более десятков отдельных «полков»-«баталий» – равно и княжеских дворов, и «городовых» «полков», да еще и союзных татар, также выступавших под своими знаменами. Но эта роспись не похожа на предбоевое «уряжение», слишком велика разница в численности «баталий» выходила в таком случае, и это затрудняло бы управление и маневрирование такими разнородными «баталиями» на поле боя. Скорее, здесь надо вести речь об административном делении войска на, условно говоря, «дивизии» (используем для удобства такой термин, понимая под ним составную часть полевой рати, образованную из нескольких «полков»-«баталий», или, как их именовали поляки, «гуфов»[253]), а боевое «уряжение» еще только предстояло осуществить.

Но вот что любопытно – если мы сравним новгородский 1477–1478 гг. «походный дневник» с аналогичным «походным дневником» 1471 г.[254], то мы не встретим в нем упоминаний о «уряжении» «полков» на Передовой, Правой и Левой рук и пр. Единственное, что можно почерпнуть из переложения этого «походного дневника» в летописи, так это то, что Иван III выслал вперед «изгонную» «лехкую» рать и, само собой (это следует из контекста летописной повести), что в походе участвовали «полки» «дворовые» и «городские» вместе с татарскими, наступавшие на Новгород разными дорогами, «пленующе и жгущее и люди в полон поведуще»[255]. Следует ли из этого, что в походе 1478 г. было применено некое новшество, выразившееся в том, что в ходе окончательного «уряжения полков» походные колонны были расписаны на четыре «административных» «полка»-«дивизии» – передовой, Правой и Левой рук и государев? И можно ли считать поход 1478 г. той точкой отсчета, от которой можно вести историю нового «уряжения полков» русской рати и которая в конечном итоге приведет к созданию классической системы «большого» и «малого» полковых разрядов?

Конечно, было бы соблазнительно считать именно так, но дать окончательный утвердительный ответ можно было бы только в том случае, если бы в нашем распоряжении были бы подлинники «походных дневников» 1471 и 1477–1478 гг., с тем чтобы их можно было бы сравнить. Однако сделать это мы не можем. Но быть может, может помочь нам в этом и привлечение к анализу проблемы записей из разрядных книг?

Однако и здесь есть свои сложности. И. Буганов, немало времени и сил посвятивший изучению и публикации разрядных книг, отмечал, говоря о «Государевом разряде» 1556 г., что этот документ «должен был стать, во-первых, основным текстом для местнических споров, во-вторых, справочным пособием к разрядному делопроизводству, в-третьих, его составление имело значение реформы разрядного делопроизводства», которое до появления «Государева разряда» носило несистематичный и отрывочный характер (осмелимся осторожно предположить, что эта несистематичность и отрывочность была связана не столько с особенностями ведения делопроизводственной документации, сколько с тем, по аналогии с делопроизводством в Великом княжестве Литовском, что документы, которые отлагались до середины 50-х гг. XVI в. в Разряде или тех учреждениях, что ему предшествовали во времена Ивана III и Василия III, в известном смысле являлись «собственностью» дьяков или бояр, наблюдавших за работой великокняжеской канцелярии и после ухода должностного лица с его поста отлагались в его личном «архиве»)[256]. И поскольку «Государев разряд» в разных его редакциях и частные разрядные книги должны были, и это едва ли не самое важное их предназначение, играть роль своего рода «местнических» справочников[257], то, если в нем не отражено «достоание» «полков», следовательно, можно с высокой степенью уверенности предполагать, что на момент составления соответствующей записи его или не было, или оно не играло той существенной роли, как в середине XVI в. или позднее.

Особенно важен в этом отношении «Государев разряд», поскольку он играл роль именно официального, не частного, справочника и был, как отмечал Ю. В. Анхимюк, труднодоступен для копирования (и последующего редактирования) заинтересованными частными лицами[258]. Правда, еще П. Н. Милюков установил, что способный нам помочь «Государев разряд» был составлен в 1556 г. «задним числом за много лет на основе «сырых» разрядных первоисточников (выделено нами. – В. П.)…»[259]. Тем не менее именно его официальный характер позволяет считать его более точным, нежели частные разрядные книги, которые, вдобавок ко всему прочему, и составлены были в массе своей много позже как самого «Государева разряда» 1-й редакции, так и интересующих нас событий. И если мы обратимся к записям «Государева разряда», то сразу заметим, что, если не считать записи о новгородской экспедиции 1477–1478 гг., то более или менее регулярно упоминания об «уряжении» «полков» по новой системе появляются лишь с 1487 г., с очередного казанского похода[260].

В последующие десятилетия, в конце правления Ивана III и во времена его сына Василия, ситуация с «уряжением» «полков» в походной рати остается не менее любопытной и в известном смысле загадочной. Если предположить, что система «уряжения» «полков» по «достоанию» складывается на рубеже XV–XVI вв., то тогда чем можно объяснить разницу в «уряжении» ратей, отправлявшихся воевать Казань, Литву и противостоять крымским татарам на «берегу» (на окском оборонительном рубеже)? Большие походы на Литву и Казань расписывались, согласно «Государеву разряду», на 3–5 «полков»-«дивизий», тогда как «береговой» «разряд», который должен был препятствовать попыткам крымских татар переправиться через Оку и вторгнуться в сердце Русского государства (согласитесь, задача чрезвычайной важности), на «полки» расписывался через раз (с 7021 по 7041 г. «береговой» разряд был расписан на «полки» в девяти случаях, и не была расписана в семи случаях, в шести случаях роспись по «берегу» отсутствует, впрочем, как и в летописях). Ярким примером тому может служить «береговой» «разряд» 1521 г. Его важность очевидна хотя из того обстоятельства, что тогда, летом 1521 г., на Оке ожидалось нашествие крымских татар во главе с самим «царем» Мухаммед-Гирем I, и в Москве отдавали себе отчет о том, насколько все серьезно. На «берегу» была собрана немалая рать (по нашим подсчетам, не менее 20–25 тыс. ратных), а во главе войска были поставлены опытные и испытанные воеводы. При этом «большим» воеводой был назначен молодой и неопытный еще в полковождении князь Д. Ф. Бельский, недостаток опыта которого более чем с лихвой компенсировался его знатностью и приближенностью к великому князю. Однако же «береговой» «разряд» 1521 г. не расписан на «титульные» «полки»![261]

С чем это связано – с тем ли, что «литовская» или «казанская» «служба» считалась тогда более «честной», нежели «береговая»? Или же на то были иные причины, связанные, к примеру, с тем, что сам «полчный ряд» переживал трансформацию? А может, перед нами своего рода «реликт» прежних времен – Василий III сам намеревался выехать на «берег» на «прямое дело» со своим недругом, крымским «царем, и уже по выезду на место лично «урядил» бы «полки» по их «достоанию»? В пользу последнего предположения, кстати, говорит тот факт, что в следующем, 1722 г. Василий III, снова ожидая крымского «царя» Мухаммед-Гирея I на «берегу», сперва выслал на Оку своих воевод, а затем, прибыв в Коломну, «розрядил князь великий воевод по полкам и приговорил, где которому полку стоят»[262].

Так или иначе, на эти вопросы нет однозначного ответа, и, пытаясь сформулировать ответ на вопрос, когда же складывается классическое «уряжение» «полков» по их «достоанию», мы бы осторожно предположили, что этот процесс, начавшись в конце XV в., растянулся более чем на полстолетия. Окончательная отладка новой системы «уряжения» «полков» приходится на 2-ю четверть XVI в. И если быть совсем уж точным, то мы полагаем, что это было связано с начавшейся в 1545 г. очередной (и оказавшейся последней) «казанщиной», растянувшейся на долгих семь лет.

Впрочем, только ли одна «казанщина» способствовала завершению растянувшегося на несколько десятилетий процесса? Анализируя разбросанные по сохранившимся источникам то тут, то там намеки, можно предположить, что процесс окончательного формирования и закрепления новой «редакции» «полчного ряда», очень скоро ставшей «классической», был связан с рядом других, не менее, если не более серьезных обстоятельств.

С одной стороны, неизбежность серьезных корректив в порядке «уряжения» «полков» была связана с ростом численности как войска вообще, так и полевых ратей в частности (а значит, усложнением их подготовки, организации и управления в ходе похода и во время сражения). С другой стороны, завершение создания новой системы «уряжения», несомненно, было связано с теми военными «реформами», которые проходили в конце 40–50-х гг. XVI в., и общим упорядочиванием работы государственной машины (пресловутые «реформы» так называемой Избранной рады) в это же время. Наконец, закрепление системы «титульных» «полков» (в первую очередь как военно-административных единиц) и их иерархии, жестко закрепленной в разрядной документации, стало ответом на постепенное распространение местничества в годы правления Василия III и, в особенности, в «боярское правление» при малолетстве Ивана IV, и необходимость приведения его в некие приемлемые рамки.

Представляется также, что на процессы формирования «номенклатуры» «титульных» «полков» оказала свое влияние так называемая «ориентализация» русского военного дела, также пришедшаяся на эти десятилетия. Во всяком случае, «крыльевая» система и соответствующая своего рода «чиновная» иерархия в Орде и татарских улусах, возникших после ее распада, хорошо известна, и исключить определенное ее воздействие на русские военные традиции постордынской эпохи, когда русское военное дело постепенно «ориентализировалось», нельзя.

В своем окончательном виде хорошо знакомый нам «полчный ряд», основанный на четкой иерархии «титульных» «полков» (подчеркнем это еще раз – прежде всего как военно-административных, но не тактических, формирований), сложился, судя по всему, в ходе «войны двух царей» (русского Ивана IV и крымского Девлет-Гирея I, 1552–1577 гг.) и Полоцкой войны между Иваном IV и великим князем литовским и королем польским Сигизмундом II Августом (1561–1570 гг.). Теперь «уряжение полков» происходило заблаговременно, еще до начала кампании. В Разрядном приказе составлялся соответствующий «разряд», «большой» (на пять «титульных» «полков») или «малый» (на три), с заранее известным «расписанием» воевод и служилых корпораций-«городов» по «полкам». В случае если в поход выступал сам государь (как это было в Полоцком походе 1562–1563 гг.), к «большому» «разряду» добавлялся Государев полк и дополнительно – Ертаул (сводный авангардный «полк» из лучших, отборных детей боярских и их послужильцев ото всех других «полков», преемник прежних «изгонных» ратей). Кроме того, если предпринималась серьезная, не набеговая, экспедиция, в походный «разряд» включался дополнительно Наряд – полевая и осадная артиллерия вместе с пушкарями, прочей прислугой и обозом. Сам Наряд, судя по всему, был разделен на «большой», «середней» и «лехкой» (по весу артиллерийских систем, «чтобы в походе… за болшим нарядом людем истомы и мотчания не было»).

При составлении «разряда» дьяки и подьячие Разрядного приказа непременно учитывали требования совместного – царя, бояр и митрополита – «приговора» лета 1550 г., согласно которому «в болшом полку быти болшому воеводе, а передовому полку и правые руки, и левые руки воеводам и сторожевого полку первым воеводам быти менши болшого полку перваго воеводы. А хто будет другой в болшом полку воевода, и до того болшого полку другово воеводы правые руки болшому воеводе дела и счету нет, быти им без мест. А которые воеводы будут в правой руке, и передовому полку да сторожевому полку воеводам первым быти правые руки не менши. А левые руки воеводам быти не менши передового полку и сторожевого полку первых воевод. А быти левые руки воеводам менши правые руки перваго воеводы. А другому воеводе в левой руке быти менши другова же воеводы правые руки…»[263] Этот приговор отражал как сложившуюся к тому времени (и с небольшими коррективами действовавшую и впоследствии[264]) иерархию воевод, так и самих «титульных» полков, во главе которой стоял Большой полк, за которым следовал Передовой, затем – Правой руки и Левой руки, и замыкал ее Сторожевой полк.

При этом отметим, что «разряд» для каждого похода и кампании составлялся наново, и сами разрядные «полки», как и прежде, не имели ни постоянной организации, ни стабильной структуры. В зависимости от целей и задач, которые должна была решать государева рать в конкретном походе, наряд сил в ней (о чем мы уже говорили прежде) изменялся в весьма широких пределах. Другое дело, что если мы сравним, предположим, состав «полков» согласно «уряжению» 1477 г. с «уряжением», к примеру, рати в зимнем 1558 г. походе в Ливонию, то мы заметим, что состав «полков» более или менее выровнялся – число служилых «городов», записанных в разные «полки», уже не различался столь разительно, как прежде. При этом «титульные» «полки», в отличие от прежних «полков»-«баталий», представляли собой, на наш взгляд, скорее военно-административные образования-«дивизии», нежели тактические единицы, действовавшие на поле боя как некое целое.

Судя по всему, в ходе «полковой» «реформы» Ивана Грозного была приведена к единому «стандарту» и упорядочена «штабная», если так можно выразиться применительно к тем временам, служба (и это упорядочивание было связано, очевидно, с теми переменами в административной сфере, которые как раз в это время и происходили). Выше мы уже отмечали, что при великих князьях (как минимум) в походах работала своя небольшая походная канцелярия, выполнявшая параллельно и штабные функции, о чем свидетельствует хотя бы тот же «походный дневник» зимней кампании 1477/78 г. Теперь же окончательно устоялась практика, когда при «большом» воеводе находилась небольшая походная канцелярия с присланным из Москвы дьяком и несколькими подьячими. Они хранили присланные из Москвы «большому» воеводе со товарищи из Разрядного приказа наказ с планом кампании (примером тому может служить наказ воеводе князю М. И. Воротынскому накануне памятной Молодинской кампании лета 1572 г.[265]), походный «разряд», списки детей боярских «в естех и не-тех» и прочую текущую документацию; оформляли решения военного совета, подготавливали боярские «отписки» и победные реляции-сеунчи в Москву, вели записи подвигов ратных людей (на основании которых служилые могли претендовать на государево жалованье), получали государевы грамоты из столицы и пр. О характере работы такого «походного» (или «разрядного») «шатра» и о тех документах, которые через него проходили, может сказать сохранившийся буквально чудом архив «походного шатра» воеводы князя В. Д. Хилкова, датируемый 1580 г.[266]

Помимо «походного шатра», и «большой» воевода, и прочие полковые воеводы обросли многочисленной свитой, не говоря уже о тех случаях, когда в поход выступал сам государь. В «Записной книге» Полоцкого похода, к примеру, отдельный раздел был посвящен «свитским» детям боярским, «которым быти в рындах и в поддатнях (телохранителях и оруженосцах Ивана IV. – В. П.), и которым быти в головах в становых, и которым в головах в посылочных, и которым быти в ясоулех, и в дозорщикех, и в подъещикех, и в ыных посылках»[267]. Разряд же Ливонского похода Ивана Грозного в 1577 г. сообщал, что для такого рода «штабной» службы было назначено «у воевод на розсылку детей боярских розных городов сорок деветь человек»[268].

Вместе с упорядочиванием полковой организации и «штабной» службы царского войска, очевидно, реорганизации и упорядочиванию подверглась структура и самих «полков». Еще с XV в., по мере роста численности полевых ратей, «тактические» «полки», как уже было показано выше, начали включать в себя несколько «городовых» «полков» и княжеских дворов. Пока под началом воеводы в «баталии» ходили несколько сот бойцов, это было нормально. Однако по мере увеличения численности «полков» проблемы, связанные с управлением ими и на марше, и в особенности на поле боя (что было связано с переменами в тактике русского войска во 2-й половине XV – 1-й половине XVI в., так называемой «ориентализации», выразившейся в замене ориентации на рукопашный, «съемный» бой, на дистанционный, «лучный»), только нарастали. Как результат, возникла необходимость более мелкого членения «полков»-«дивизий».

Возможно, некие наметки децимальной организации «полков» и «городов» появились как минимум еще при Василии III. Однако «сотенная» «реформа» – дело рук Ивана IV и его советников (некий оставшийся неизвестным венецианец, побывавший в России в середине 50-х гг. XVI в., писал про Ивана Грозного, что он «много читает из истории Римского и других государств, отчего он научился многому. Он также часто советуется с немецкими капитанами и польскими изгнанниками, и для собственной пользы взял себе за образец римлян, которые благодаря хитрости побеждали в битвах дикие и ужасные народы»[269]). Согласно летописи, в ходе последнего, третьего по счету, Казанского похода 1552 г. Иван повелел «урядить» «в полъку его царском коемуждо сту бранным детем боярскым голову устроить из великых отцов детей, изячных молотцов и искусным ратному делу, дл болшего дела супротивнаго и для розных посылок, да койжды сын боярьской своего голову знают и приближатся к делу, да всяк вооружается на брань, а о ином не смущаются…». Затем опыт реорганизации Государева полка был распространен и на другие «титульные» «полки» – «да не будет смущениа в полцех к делу пришедши»[270].

Учрежденные «сотни» обычно состояли из детей боярских (и их послужильцев) одного «города» (или, по крайней мере, они преобладали), а численность их могла колебаться в довольно широких пределах. Так, согласно росписи «сотен» Государева полка в Полоцком походе, «сотня» князя Дм. Хворостинина насчитывала 4 стольников, 1 стряпчего, 7 жильцов (придворные чины. – В. П.), 15 выборных детей боярских, 15 детей боярских дворовых и «з городов» (надо полагать, что вместе с придворными они были младшими начальными людьми в «сотне»), 127 псковских помещиков и 30 ярославских детей боярских – итого 200 человек (надо полагать, без учета послужильцев). Другая «сотня», во главе с князем Ф. Татевым, имела 1 стряпчего, 3 жильцов, 10 выборных детей боярских, 7 дворовых и 133 городовых сына боярских новгородской Водской пятины – итого 154 человека (и снова без послужильцев)[271]. Можно предположить, что создание «сотен» в составе «полков» стало, с одной стороны, следствием завершения формирования характерной оборонительной тактики, которой придерживались в полевых сражениях большие русские рати (об этом дальше), с другой же – ответом на рост численности «полков»-«дивизий». И в таком случае те самые «гуфы», о которых упоминают польские источники в описаниях сражений с русскими, – это и есть те самые «сотни».

Делились ли «сотни» внутри себя на более мелкие единицы – вопрос остается открытым. Имеющиеся в нашем распоряжении источники об этом умалчивают, хотя в этом в принципе нет ничего невозможного (впрочем, даже если и были в составе «сотни» «десятки» и «полусотни», то, скорее всего, они формировались по родственным и территориальным связям). Но вот что касается структуры пехотных подразделений, стрелецких и казачьих статей, приказов и приборов, здесь ситуация более прозрачна. Здесь децимальная организация четко просматривается с самого начала – под 7020 г. (1511/12) в описании неудачного штурма Смоленска в 1512 г. упоминается псковский сотник Хоруза, командовавший псковскими же пищальниками, вызвавшимися попытать счастья в штурме смоленских валов[272]. Если же не брать в расчет набираемых с «земли» пищальников, предшественников стрельцов, для которых существование децимальной организации отнюдь не выглядит чем-то необычным и из ряда вон выходящим, то при создании корпуса стрелецкой пехоты десятичный принцип организации соблюдался с самого начала (возможно, что этот принцип стрельцы и унаследовали от пищальников).

Обратимся к летописному свидетельству. Оно гласило, что «того же лета (7058 г. от Сотворения мира, а по нашему летосчислению 1549/50 г. – В. П.) учинил у себя царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии (Иван Грозный. – В. П.) выборных стрелцов ис пищалей 3000 человек, а велел им жити в Воробьевой слободе (опять Воробье-во. – В. П.), а головы у них учинил детей боярских: в первой статьи Гришу Желобова сына Пушешникова, а у него пищалников 5000 человек да с ними головы у ста человек сын боярской, а в другой статьи Дьяк Ржевской, а у него пищал-ников 500 человек, а у всяких у ста человек сын боярской; в третьей статье Иван Семенов сын Черемисинов, а у него 500 человек, а у ста человек сын боярской в сотниках; в четвертой статья Васка Фуников сын Прончищев, а с ним 500 человек, а у ста человек сын боярской; в пятой статье Федор Иванов сын Дурасов, а с ним 500 человек, а у ста человек сын боярской; в шестой статье Яков Степанов сын Бундов, а у него 500 человек, а у ста человек сын боярской…»[273] Следовательно, изначально стрелецкий корпус делился на 500-сотенные статьи/приказы/приборы, которые, в свою очередь, состояли из сотен. Актовые же материалы и свидетельства современников позволяют нам утверждать, что и стрелецкие сотни подразделялись на полусотни во главе с пятидесятниками и десятки с десятниками[274].

Таким образом, в середине XVI в. долгий путь совершенствования организационных и административных структур «классической» военной машины Русского государства был в целом завершен и приобрел более или менее законченные формы, в которых он просуществует по меньшей мере еще сто лет. Разумное сочетание традиций и новаций, гибкость, отлаженная обратная связь, высокий профессионализм командного и административного персонала (в особенности среднего звена), огромный опыт по организации и осуществлению крупномасштабных военных предприятий – таких, как серия смоленских походов в начале XVI в. или казанских походов в 1-й половине XVI столетия, причем опыт основательно отрефлексированный и зафиксированный в разрядной документации, – все это позволило московским государям, располагая меньшими, чем потенциальные противники, ресурсами, добиться серьезных внешнеполитических успехов.