Очерк VI. Русский ратный обычай: московская тактика и ее развитие в «классическую» эпоху

Охарактеризовав в общих чертах московскую стратегию и те основные принципы, на которых она строилась, перейдем к рассказу о том, какой была московская «тактика» (почему мы взяли оба термина в кавычки – а потому, что в стародавнюю ту эпоху оба этих слова не были известны московским воинникам – ни воеводам, ни рядовым бойцам). Писать о ней и легко, и сложно одновременно. С одной стороны, этот аспект функционирования русской военной машины как будто довольно подробно разобран в предыдущей исторической литературе[301], и к тому же в летописях, разрядных книгах и записках иностранцев сохранилось немало (в отличие от стратегии) свидетельств относительно того, как, каким образом бились русские ратники с ворогами. С другой стороны, особенности источников не позволяют составить более или менее точное и непротиворечивое представление о русской тактике и ее эволюции на протяжении «классического» периода, оставляя немало места для дискуссий и обсуждений. И все же мы попробуем предложить читателям свое видение этой проблемы, отнюдь не претендуя на абсолютность и завершенность представленной картины.

Говоря о московской тактике «классического» периода (под которым мы понимаем время с середины XV до начала XVII в. – образно говоря, от сражения на околицах Русы зимой 1456 г. до битвы при Добрыничах зимой же 1605 г.), мы не можем обойти стороной проблему так называемой «ориентализации». Последняя имеет к нашей проблеме самое непосредственное отношение. Немного об истории вопроса. Тезис об «ориентализации» русского военного дела на рубеже позднего Средневековья – раннего Нового времени был выдвинут известным отечественным оружиеведом и археологом А. Н. Кирпичниковом сорок лет назад в ставшей классической работе «Военное дело на Руси в XIII–XV в.»[302]. Уточняя и развивая тезис своего учителя, археолог О. В. Двуреченский предложил понимать под «ориентализацией» возникновение на базе комплекса вооружения удельного времени XIII – 1-й половины XV в. во 2-й половине XV в. совершенно новой военной традиции и соответствующего ей комплекса вооружения и, естественно, тактики[303].

В чем же заключалась суть этой самой «ориентализации», которая вызывала, вызывает и еще долго будет вызывать ожесточенные споры и среди историков русского военного дела, и рядовых любителей истории (чему может служить примером недавняя дискуссия на страницах сетевого военно-исторического журнала «История военного дела: исследования и источники»[304]). Стоит заметить, что, говоря о ней, мы сталкиваемся с ситуацией классического «черного ящика» с той важной поправкой, что не совсем ясно, что представляло собой русское военное дело между нашествием монголо-татар и Куликовской битвой и, соответственно, какой была тактика русских ратей в это время. Осмелимся предположить (памятуя о взаимосвязи между уровнем развития военного дела и общим уровнем социально-экономического развития общества), что в условиях глубокого социально-экономического и политического кризиса, обрушившегося на Русскую землю в канун вторжения захватчиков[305], и усугубленного последствиями учиненного Батыем и присными его опустошения, развитие военного дела в попавших в зону ордынского влияния русских землях приостановилось и в определенной степени архаизировалось.

В домонгольские времена, к примеру, русская конница включала в себя тяжеловооруженное ударное ядро из «снастных» всадников (которых было немного), весь комплекс вооружения которых был «заточен» на ближний бой, и его «окружения» из многочисленных легковооруженных «стрельцов» (нехватка которых легко компенсировалась за счет привлечения наемников из числа половцев, торков, берендеев и иных кочевников). Теперь же, из-за резкого сужения ресурсной базы и невозможности нанимать сколько-нибудь значимые контингенты степных конных лучников, русские князья были вынуждены пойти на отмеченную А. Н. Кирпичниковым «универсализацию» своей конницы (во всяком случае, большей ее части). Такой «универсальный» всадник, способный биться как «копейным боем», так и «лучным», обходился дешевле и в изменившихся условиях был более эффективным, нежели специализированные «снастные» всадники и «стрельцы». При этом «универсальная» конница была дополнена мобилизуемой с подвластного населения пехотой (которая обходилась дешевле конницы и за счет которой можно было легко нарастить численность войска – причем, подчеркнем это еще раз, на наш взгляд, ядро этой пехоты составляли воины-полупрофессионалы, «младшие сыны», которых городские и крестьянские «миры» выставляли по мобилизации в первую очередь).

Такого воинства было достаточно для внутрикняжеских разборок, однако вскоре, с изменением как внутри-, так и внешнеполитической ситуации, оно стало все меньше и меньше удовлетворять требованиям времени. Похоже, что своего рода «триггером» для запуска перемен и в структуре, и в вооружении, и, само собой, в тактике русского войска стали события 2-й четверти XV в., когда, с одной стороны, ускорились процессы дезинтеграции Золотой Орды, а с другой – в самой Москве вспыхнула ожесточенная усобица, «война из-за золотого пояса», между Василием II, с одной стороны, и с другой – его дядей Юрием и его сыновьями Юрьевичами. «Время Шемякиной (Дмитрий Шемяка, сын Юрия Дмитровского, главный противник Василия Темного. – В. П.) были раздольем для «удалых воевод»… Города тогда брали «изгоном», – писал отечественный историк А. А. Зимин, – а «многие люди от двора» охотно приставали к мужественным военачальникам. Тогда возможно было совершить, казалось бы, невероятное – «выкрасть» из ордынского полона великого князя или с отрядом в 90–100 человек захватить столицу великого княжества»[306]. Набеги, стремительные рейды и стычки немногочисленных отрядов составляли канву военной истории как самой смуты, так и беспокойной обстановки на русско-литовском и русско-татарском фронтирах, где отряды местных warlord’ов, легкие на подъем, не давали спуску своим соседям по ту сторону рубежа, совершая «наезды» за «животами» и пленниками. Больших сражений было немного, да и можно ли назвать большой, к примеру, упоминавшуюся прежде битву под Суздалем летом 1445 г. между Василием II и татарскими «царевичами» Махмудом и Якубом, где с русской стороны участвовали 1,5 тыс. всадников, а с татарской – 3,5 (да и то 2 тыс. из них были наемниками с Северного Кавказа (или нет? Под летописными «черкасами» могли скрываться и татарские «казаки» из степей нижнего Поднепровья и близлежащих регионов), незадолго до этого прибывшими к отцу «царевичей» Улу-Мухаммеду)? Ценность пехоты в такого рода «малой» войне была минимальна, а вот легкой конницы, более дешевой и подвижной, чем тяжелая и даже «универсальная», – напротив, только возрастала.

Подвижки, наметившиеся во время усобицы, получили дальнейшее развитие и закрепление при Иване III. Главным противником для молодого Русского государства с 80-х гг. XV в. становится Великое княжество Литовское, в противостоянии с которым постепенно складывается характерный «восточный», «ориентализированный» комплекс вооружения русского воина (конного прежде всего, засвидетельствованный тем же С. Герберштейном, с одной стороны, а с другой стороны – русскими актовыми материалами, теми же духовными грамотами 1-й половины XVI в.) и соответствующая ему полевая тактика. Успешный процесс собирания русских земель под властью великого московского князя и достигнутая при нем военная централизация (которая, подчеркнем, наступила существенно раньше, нежели централизация политическая) предоставили в его распоряжение намного большие, чем прежде, материальные, людские и финансовые ресурсы, что, в свою очередь, позволило перейти к более агрессивной и масштабной внешней политике. Как следствие, на смену кратковременным, с небольшим пространственным размахом, кампаниям пришли многомесячные походы «за тридевять земель», конечная цель которых была отдалена от исходной точки на сотни и сотни верст.

Агрессивная, экспансионистская внешняя политика требовала неустанного наращивания военного потенциала. Однако аграрная в своей основе экономика, неразвитая инфраструктура, ограниченность материальных, финансовых и людских ресурсов Русского государства накладывали серьезные ограничения на него (как будто это утверждение противоречит словам парой строк выше, однако никакого парадокса тут нет – Иван III и его преемники действительно были богаче, чем тот же Василий II или Дмитрий Иванович, имея возможность использовать ресурсы всей Русской земли, а не только своего удела). Выход был найден на пути развития поместной системы и постепенного, «ползучего» переоснащения основной массы конницы на «ориентальный» комплекс вооружения (осторожно предположим, что он, считая сюда же и стоимость боевого коня, стоил дешевле, нежели сформировавшийся к этому времени на Западе комплекс полного рыцарского вооружения) и постепенного ее переобучения на соответствующую «стрелковую» «ориентальную» тактику, в которой дистанционный «лучный бой» безусловно доминировал над ближним, контактным «мечным сечением» и «копейным ломлением». Впрочем, новая специализация отнюдь не исключала сохранения немногочисленных, но хорошо подготовленных и вооруженных «универсальных» всадников – элиты служилых «дворов» великого князя, его братьи и провинциальных служилых с «городов», сохранявших способность к ближнему бою. На «ориентализацию», очевидно, оказал свое влияние и процесс переоснащения русской конницы степными конями, массовые поставки которых на русский рынок с конца XV в. наладили те же ногаи, и сокращение оружейного экспорта с Запада с одновременным ростом экспорта оружия и доспехов с Востока, и технологическая невозможность быстро освоить более или менее массовое производство в русских условиях сплошного «белого» доспеха.

Пройдя успешную апробацию в войнах конца XV – 1-й трети XVI в., новая военная традиция получила свое окончательное оформление в ходе военных «реформ» Ивана Грозного в середине XVI в. и длинной череды войн с татарами, литовцами и шведами в 1545–1583 гг. Эта «ориентализированная» традиция (и тактика) была доведена до совершенства в соответствии с требованиями военной, «пороховой» революции. В состав государева войска, остававшегося по преимуществу конным, как обязательный, непременный элемент были включены пехота (как регулярная стрелецкая, так и наемная, набираемая от случая к случаю из всякого рода вольницы), оснащенная огнестрельным оружием, и «наряд» (полевая и осадная артиллерия). Естественным образом, внесены были перемены и в тактику – как полевую, так и осадную (которая была доведена до высокой степени совершенства). Соблазнительно было бы полагать, что московские военные практики, создавая такую военную машину, руководствовались османскими образцами, однако, прикинув все за и против, мы все же склоняемся к тому, что если османское влияние, как говорится, и имело место быть, но только в опосредованном виде, через Крым.

А теперь вспомним, какую характеристику действиям конных по преимуществу армий давал знаменитый прусский военный теоретик, участник Наполеоновских войн К. фон Клаузевиц. Он писал, что «кавалерия есть оружие движения и крупных решительных действий; поэтому увеличение ее состава сверх обычной нормы важно при весьма обширных пространствах, широкой маневренности и при наличии намерения нанести решительные удары… При весьма многочисленной кавалерии мы будем искать широкого простора равнин и любить размах крупных движений. Находясь на значительном расстоянии от неприятеля, мы будем пользоваться большим покоем и удобствами, но не будем давать ему возможности пользоваться ими. Мы будем предпринимать отважные обходы и вообще смелые движения, ибо мы хозяева пространства. Поскольку диверсии и набеги могут быть действительными вспомогательными средствами войны, мы будем иметь возможность легко их применять…». При этом «война получит разнообразный, – продолжал свою мысль прусский военный теоретик, – оживленный, замысловатый характер…», но, по его мнению, «крупные события будут разменены на мелкую монету (выделено нами. – В. П.)…»[307].

Описание более чем любопытное и вместе с тем как будто противоречивое, особенно в последней, выделенной нами, ее части. Ведь, если глянуть на историю войн, которые вело Русское государство в «классический» период, то, подчеркнем это еще раз, крупных полевых сражений, в которых участвовали бы тысячи и десятки тысяч ратников, за это время случилось не так уж и много. В итоге действительно создается впечатление, что «крупные события», то есть генеральные сражения, которые разом решают исход войны, были «разменены на мелкую монету» стычек, набегов, рейдов и пр., внешне совсем не эффектных и как будто только способствующих затягиванию войны. Однако, если мы примем во внимание тот факт, что, как уже было отмечено выше, одним из важнейших принципов русской стратегии (и, само собой, тактики) в то время было стремление нанести максимальный урон неприятелю при одновременной минимизации своих потерь, то тогда все встает на свои места. Отнюдь не выглядящая эффектной тактика на деле оказывалась в достаточной степени эффективной – как полевая, так и в особенности осадная (что могут подтвердить жители и гарнизоны Смоленска, Казани, Полоцка и ливонских городов и замков). Эффективной настолько, насколько требовалось для победы в кампании и в войне, и уж совершенно точно далекой от той примитивной и однообразной манеры действовать на поле боя, как это следует из описаний иностранных наблюдателей.

Характеристику формировавшейся постепенно, эмпирическим путем, методом проб и ошибок своего рода системы приемов и методов ведения войны русскими воеводами начнем с описания их действий во время набеговой операции. Собственно, русские летописи и разрядные книги не слишком многословны, рассказывая о такого рода деяниях государевых воевод. Как правило, они ограничиваются лапидарным перечислением мест, через которые воеводы и их люди прошли, «жгучи и воюючи», да известиями о том, как «великого князя воеводы» «у городов посады жгли, и волости и села жгли, а людей пленили безчисленно множество, а животину секли и многих людей побили», после чего, «Божьим милосердием» сохраненные, «целы и здравы» «с великою корыстию и со многим пленом» повернулись в родную землю.

Детали таких опустошительных рейдов летописцев и подьячих Разрядного приказа интересовали мало – они и так были хорошо известны читателям что летописей, что владельцам разрядных книг, чтобы их еще раз подробно описывать, расходуя драгоценное время и бумагу (или, паче того, харатью). Однако, учитывая «ориентализацию» русского войска той эпохи и его обычаев ведения войны, вряд тактика «выжженной земли» в исполнении русских воевод радикально отличалась от той, что применяли те же татары – что крымские, что казанские или ногайские. А раз так, то в нашем распоряжении есть, к примеру, яркие и недвусмысленные описания действий татар во время набегов, принадлежащие перу, к примеру, польского шляхтича М. Броневского, французского офицера и военного инженера на польской службе Г. де Боплана или князя Андрея Курбского.

Исходя из этих (и иных подобных) описаний, можно реконструировать в общих чертах картину действий русских воевод во время набеговой операции. Держа главные силы и обоз-кош в кулаке, государевы воеводы отсылали в стороны от себя небольшие подвижные отряды-загоны на охоту за добычей (переменяя их по мере усталости). Действия этих отрядов ливонские хронисты, имевшие «удовольствие» ознакомиться на практике с такого рода тактикой, описывали в виде триединой формулы brennen, morden und rauben («жечь, убивать и грабить»). Практический эффект от такого рода действий также был как минимум трояким – государевы ратные люди не только обеспечивали себя провиантом и фуражом, но и захватывали желанных пленников и их «животы» (ради чего стоило воевать!). При этом противник нес колоссальный материальный и, что немаловажно, моральный урон. Толпы беженцев, рассказы о зверствах московитов (война в те времена дело крайне беспощадное), столбы дыма тут и там, а по ночам зарево пожаров по всему горизонту – все это производило неизгладимое впечатление и ощущение наступившего апокалипсиса (впрочем, эти картины тотального разорения и опустошения прекрасно описал в своем «Тарасе Бульбе» Н. В. Гоголь!). Таким вот немудреным способом достигалась главная цель войны – противник принуждался к миру, а победоносное войско с богатой добычей и полоном возвращалось домой, горя желанием повторить успешный набег в новую кампанию. И зачем, в таком случае, вступать в «прямое дело» с неприятелем, да еще с непредсказуемым исходом?

Но представим себе, что воеводы увлеклись погоней за добычей и утратили бдительность, позабыв (от головокружения от успехов?) о том, что неприятель жаждет мести. В таком случае враг получал шанс атаковать рассыпавшиеся по местности отдельные русские «загоны» и основательно потрепать их. Именно это случилось с татарами под Тулой летом 1552 г., когда молодой хан Девлет-Гирей и его воеводы не позаботились должным образом организовать сторожевую службу, увлекшись «войной» в окрестностях русского города. И эта неосторожность позволила передовым силам русского войска внезапно атаковать татарские чамбулы и, по уверениям князя А. Курбского, участника тех событий, разгромить чуть ли не треть всего крымского воинства и обратить в бегство самого хана[308].

Пренебрежение разведкой и организацией постоянной сторожевой службы не только тогда, когда воеводы «распускали войну», но на марше, могло очень дорого стоить всем – от большого воеводы до последнего ратника. В этом, к примеру, мог убедиться на своем примере зимой 1564 г. князь П. И. Шуйский, когда его, избитого, ограбленного и связанного, мужики-русины, подданные великого князя литовского Сигизмунда II, в «благодарность» за предыдущие «подвиги» его ратников сажали в колодец. Опытный и толковый военачальник, Шуйский допустил трагическую ошибку, недооценив противника, литовского наивысшего гетмана Н. Радзивилла Рыжего и его помощника польного гетмана Г. Ходкевича. Воевода со товарищи, по словам летописца (явно поработавшего с материалами официального расследования причин неудачи), «шли не по государьскому наказу, оплошася, не бережно и не полки»[309]. В итоге встреча с неприятелем оказалась для русских неожиданной и завершилась поражением, потерей обоза и гибелью самого воеводы.

Стоит заметить, кстати, что из описания неудачного похода князя П. И. Шуйского следует, что московские ратники следовали не просто «оплошася», но еще и «доспехи свои и всякой служебной наряд везли в санях»[310]. Согласитесь, что картина живо напоминает ту, что была летом 1377 г. на реке Пьяна, когда русское войско «оплошишася и небрежением хожаху, доспехи своя въскладоша на телеги, а ины в сумы, а у иных сулицы еще и не насажены бяху, а щиты и копиа не приготовлены»[311]. Выходит, что обычай надевать доспехи и вооружаться перед боем, а не на марше был весьма устойчивым, и отсюда значение разведки и правильно организованного боевого охранения только возрастало – чем раньше неприятель будет обнаружен, тем больше времени у ратников будет изготовиться к бою. И еще одно важное следствие – рассказ из печальной повести о походе князя Шуйского объясняет смысл фразы из «дневника» Полоцкого похода Ивана Грозного зимой 1562/63 г., согласно которой царь «кошем приговорил идти за полки, которые кошевники которого полку, и тем всякому идти за своим полком»[312]. Действительно, если ратники везут всю свою воинскую «снасть» в кошу, то где ему, обозу, быть, как не за своим полком? Вставить этот небольшой, но весьма показательный факт в описание походного порядка русского войска из «наставления» времен Лжедмитрия – и картина русского войска на походе может считаться завершенной.

В свете всех этих боевых эпизодов становится ясным, почему Разрядный приказ требовал от полковых воевод заниматься организацией разведки и боевого охранения на марше и во время бивуаков, говоря словами немодного ныне классика, «настоящим образом», чтобы они «про короля и про его приход розведывали допряма», «над литовскими людьми поиск учинити», «от себя посылали проведывать татар под люди и языков добывать», «в одном месте не стояли, ходили бы есте, переходя, чтоб вас литовские люди не нашли» и чтобы «на прямое бы есте дело с литовскими людьми не ставились» с тем, «чтоб нашего дела поискать, а собя уберечи» (фразы из грамот, посланных из разряда воеводе князю В. Д. Хилкову летом 1580 г., наглядно показывающие, как должны были действовать сторожи)[313]. Ведь отборный, составленный из «резвых людей» ото всех полков «ертаул», передовая застава (или, паче того, особый полк), и завеса из высланных вперед и на фланги «покрылений» и «подъезщиков» должны были и уберечь главные силы от неожиданного нападения противника, и не дать неприятелю проведать о выдвижении русских войск и намерениях государевых воевод, и, добыв языков, узнать «подлинные вести» о противнике и его замыслах.

Естественно, что и неприятель, в свою очередь, старался «погромить» русские сторожи и станицы и захватить языков. И в таких стычках побеждал не сильнейший, а хитрейший (по словам упоминавшегося выше Г. де Боплана). В эпистолярном наследии Ивана Грозного сохранилось описание любопытного эпизода такой «малой» войны между русскими и татарскими сторожами. Летом 1573 г. думный дворянин и бывший опричник Василий Грязной был послан с отрядом в 115 «санопальников» в Поле, с тем чтобы, по словам головы, «на Миюс ходити и на Молочные Воды языков добывати, которые бы ведали царево умышленье, кое бы тебе, государю, безвестну не быти»[314].

Увы, Грязному не повезло, и охотник сам стал добычей. Неудачливый станичный голова жаловался царю, что его подчиненные подвели его, «ково ни пошлю, и тот не доедет да воротитца, да приехав солжет: где ни увидит какой зверь, да приехав скажет – «люди»…». И закончилась вся история тем, что Василий попал в татарский плен (да там, судя по всему, и сгинул). Описывая обстоятельства, при которых он оказался в татарском плену, думный дворянин писал Ивану Грозному, что, обнаружив неприятелей, он «послал Василья Олександрова с товарыщи сторожей гоняти», сам же «стал в долу с полком, а Василью приказал: «Любо, реку, учнут тебя гоняти, и ты, реку, к нам побежи». Посланный Грязным голова Василий Степанов исполнил все, как приказал ему Грязной – напал на татарских «подъезщиков», а когда те контратаковали, обратился в бегство («и как Василей учал гоняти сторожей – ино Василья встретили татарове да почали гоняти»), наводя татар на засаду. «И Василей побежал мимо меня, – продолжал дальше Грязной, – и яз, холоп твой, и молыл Василью так: «Пора напустить?» и, кинувшись встречю, Василья отнял, надеючись на полк, да сцепился с мужиком». Увы, станичники не поддержали своего воеводу и, пока он рубился с татарином, обратились в бегство («полк весь побежал, и рук не подняли». Кстати, во время осады Казани князь Андрей Курбский оказался в схожей ситуации, когда повел своих людей в атаку против прорывающихся из Казани татар. Однако, вопреки ожиданиям князя, «те все благородные, их же уже собралось было аки со триста, яже обещались и устремились были со мною вкупе на них (татар. – В. П.) ударити, да погладили возле полка их, не сразився с ними», и Курбский врубился в ряды неприятелей сам-четверт[315]). Подоспевшие бусурманы (а и было их, татар, по сообщению Грязного, 280 человек), после упорного сопротивления, «поимали» голову. Василий потом похвалялся царю, что его-де «мертвого взяли; да заец, государь, не укусит ни одное собаки, а яз, холоп твои, над собою укусил шти человек до смерти, а двадцать да дву ранил; и тех, государь, и ко царю принесли вместе со мною»[316].

Небольшая зарисовка из истории «малой» войны Поле, однако, согласитесь, очень и очень показательная. В ней (и в наказе воеводе Хилкову), как в капле воды, отразились все основные особенности и характерные черты станичной и сторожевой службы и тактические приемы (атака частью сил неприятельской заставы с последующим ложным отступлением и заманиванием врага в засаду и «отнятием» отходящих товарищей от преследующих их неприятелей). Стоит заметить, что схожие тактические приемы применялись русскими начальными людьми, воеводами и головами не только во время набегов и несения сторожевой службы, но и время «прямого дела», и не важно, большими силами это «дело» творилось или же малыми. Однако обо всем по порядку.

Представим некую гипотетическую ситуацию, когда к воеводам русского войска, находящегося на марше ли, на бивуаке ли или же на «берегу» в ожидании нападения татар, от находящихся далеко впереди сторожей пришла весть о том, что неприятель большими силами двигается навстречу, намереваясь дать бой (как это было, к примеру, в 1436 г. под Скорятином «в Ростовъской области». Тогда Василий II договорился было со своим врагом, князем Василием Косым, о перемирии и распустил своих воев на прокорм, тогда как Косой и не думал соблюдать договор и попытался напасть на распущенное войско великого князя. Ан нет, ничего у него не вышло – сторожи успели предупредить Василия II о появлении его недруга, и великий князь успел собрать своих ратников для отпора[317]). По тем или иным причинам (обоз-кош отягощен добычей, отступление откроет врагу дорогу в русские земли или же, наоборот, вражеское войско мешает выполнить поставленную государем задачу) уклониться от сражения нельзя и «прямое дело» неизбежно. Большой воевода созывает военный совет, на котором начальные люди обговаривают детали будущего «уряжения полков» и порядок их, полков, взаимодействия на поле боя и, естественно, способы управления ими во время сражения. Последний вопрос был одним из важнейших, ибо изощренность тактики русских ратей, особенно тогда, когда войско включало в себя все три рода войск – конницу, пехоту и артиллерию-«наряд», требовала и не менее изощренной и сложной системы условных сигналов-«ясаков», звуковых и визуальных, для управления отдельными частями войска на поле боя и опознавания своих. Так, согласно одному из вариантов летописной повести о сражении на реке Шелонь между москвичами и новгородцами в 1471 г., государевы полки использовали пароль-ясак «Москва», и, по словам книжника, разгромленные новгородцы в панике бежали с поля боя, «вси устрашаемы зело» и «яко скот бродяху, не ведуще друг друга», «иде же им гласи слышатся, якоже уставлен беаше глаголатися ясак полков князя великого «Москва»…»[318].

Помимо подобных словесных ясаков, в русском войске той эпохи активно использовали разного рода звуковые сигналы, подаваемые литаврами-накрами и иными ударными инструментами. Англичанин Дж. Флетчер писал, что русские начальные люди «привязывают к своим седлам по небольшому медному барабану, в который они бьют, отдавая приказание или устремляясь на неприятеля», кроме того, в войске использовались также для подачи сигналов и «барабаны большого размера, которые возят на доске, положенной на четырех лошадях. Этих лошадей связывают цепями, и к каждому барабану приставляется по восемь барабанщиков»[319].

Такой барабан-набат, служивший прежде всего для отдачи важнейших сигналов – сбор войска и выступление в поход, – являлся и знаком отличия воеводы, символом его самостоятельности – как писал в челобитной государю один разместничавшийся воевода, что он «лет с тритцать ходит своим набатом, а не за чужим набатом и не в товарищах», а потому ему «невместно» принять назначение, указанное в присланной из Разряда полковой росписи[320].

Кроме литавр и барабанов, звуковые сигналы отдавались также и трубами. Так, французскому авантюристу Ж. Маржерету, помимо набатов и седельных тулумбасов, у каждого русского воеводы было еще и несколько «труб и несколько гобоев, которые звучат только тогда, когда они готовы вступить в сражение, или в стычке»[321].

Несколько примеров того, как использовались трубы и ударные инструменты в бою. В упоминавшемся чуть выше сражении под Скорятином Василий II самолично, «похватив трубу», «начат трубити», призывая своих воинов на сбор. В 1552 г., во время осады Казани, Иван IV, отправляя свои полки на последний штурм, «повеле в набаты бити и в накры многы, и в сурны играти, и в трубы трубити»[322]. Тремя годами позднее, в 1555 г., во время сражения при Судьбищах, когда русское войско потерпело поражение и начало разбегаться, окольничий А. Д. Басманов-Плещеев и С. Г. Сидоров сумели собрать вокруг себя часть своих людей и отступили в дубраву, где находились их коши. Здесь Басманов «велел… бити по набату и в сурну играти», и на его призыв «съехалися многие дети боярские и боярские люди и стрелцы»[323], заняли здесь оборону («осеклися») и сумели отбиться от наседающих татар.

Не меньшее значение играли и знамена – большое государево знамя, которое было в большом полку вместе с большим воеводой, и полковые знамена (это о них писал Ж. Маржерет: «У каждого генерала есть свое знамя, которое различается по изображенному на нем святому; они освящены патриархом, как другие [изображения] святых. Два или три человека назначены его поддерживать»[324]). Изобразительные источники позволяют утверждать также, что свои значки имели также и «сотни». По знамени ориентировались рядовые воины и начальные люди, к нему съезжались после неудачной атаки дети боярские и их послужильцы, за него шла ожесточенная схватка в бою, ибо падение знамени означало поражение. Вот, к примеру, что пишет летописец о сражении ратников великого князя с новгородской ратью на Двине в 1471 г. – в жестокой сече великокняжеские вои «знамя оу двинян выбиша, а трех знамянщиков под ним оубиша; оубиша бо первого, но и другой подхватил, и того оубили, ино третей взял, оубивъши же третего и знамя взяша», и только тогда «двиняне возмятошася» и «одолеша полкы великого князя и избиша множество двинян и заволочан…»[325]. Во время осады Казани появление на башне «зело великой бусурманской хоругви» и размахивание ею стало сигналом для одновременной вылазки осажденных и удара в тыл русским другой татарской рати извне[326]. Другой, не менее примечательный случай приводил в своих воспоминаниях польский ротмистр Н. Мархоцкий, описывая сражение между тушинцами и правительственными войсками под стенами Москвы. По его словам, опрокинув московскую конницу, польская гусарская хоругвь кинулась было преследовать отступающих московитов, но гусарский хорунжий вместо того, чтобы следовать за своим ротмистром, «увидев сбоку москвитян, присоединился к тем, кто их преследовал». Эта «инициатива» хорунжего имела самые печальные последствия – «хоругви, следовавшие за первой, решили, что она уже смята, и ни с того ни с сего показали спину», преследуемые русскими. И все бы ничего, поскольку в резерве у тушинцев было несколько рот пехоты, но, увы, по словам Мархоцкого, «пехотные ротмистры, похватав хоругви, побежали первыми», а за ними бросились в бегство и их люди, которых и порубила московская конница[327].

Итак, «урядив полки», договорившись о порядке взаимодействия в предстоящей битве и «изьясачившися», государевы воеводы и начальные люди выстраивали свои полки и сотни, готовясь вступить в бой с неприятелем. Увы, не совсем, правда, ясно, как именно выстраивались «полки»-«дивизии» на поле битвы – всегда ли полк Правой руки становился справа от Большого полка (который был в центре) и точно так же всегда ли полк Левой руки занимал левый фланг боевого построения, а Передовой и Сторожевой полки становились впереди, образуя первую линию боевых порядков, и завязывали бой. В XVI в. русские рати дали не так уж и много «правильных» полевых сражений, и еще о меньшем числе их у нас более или менее подробные и, что самое главное, внятные описания. Так, «Московский летописец», повествуя о битве при Молодях, отмечал, что 29 июля 1572 г., когда хан послал свои «полки» к русским позициям, русские «полки учали, выходя из обозу, битися: большей полк, правая рука и передовой и сторожевой, которой же полк по чину. А левая рука держала обоз»[328]. Но в этот день, по замечанию неизвестного автора повести о Молодинской битве, «наши плъкы с крымскими людми травилися, а съемного бою не было»[329], то есть битва не перешла в решающую стадию, ограничившись «травлей» – схватками отдельных бойцов и небольших отрядов. 2-го же августа, отразив татарский штурм русского вагенбурга и гуляй-города, большой воевода князь М. И. Воротынский бросил в лобовую контратаку усиленный Передовой полк. Сам же большой воевода во главе Большого полка совершил фланговый маневр и ударил по неприятелю, связанному схваткой в ратниками Передового полка, с тыла. Но даже из подробного как никогда прежде описания Молодинской битвы неясно, как именно были построены в этом бою Передовой и Большой полки. Можно лишь предположить, что они, как описывали боевые порядки русских «полков»-«дивизий» поляки, были выстроены в 2–3 линии или эшелона «гуфами», которые были составлены из одного или нескольких служилых «городов», разбитых на «сотни» (еще одно новшество, введенное Иваном IV в ходе 3-й «казанщины» – правда, и в этом случае неясно, носили ли эти «сотни» характер тактических единиц, или же это были сугубо административные подразделения[330]). Однако это не более чем предположение.

Любопытное свидетельство оставил польский шляхтич С. Немоевский, уже упоминавшийся нами прежде. Он писал, что «боевой порядок у них (московитов. – В. П.) всегда один: строятся по уездам; они знают наперед, кто обязан держать правое крыло, кто – левое, равно как и то, кто имеет стать в голове, кто позади, так что они всегда готовы без построения»[331]. Фраза более чем примечательна – из нее следует, что, во-первых, каждая служилая корпорация-«город» составляла отдельное подразделение внутри титульного полка, а во-вторых, «города» заранее знали, кто какое место в боевом построении должен занимать. Напрашивается предположение, что при составлении полковой росписи разрядные дьяки и подьячие старались вписывать «города» в полки, следуя своего рода чиновной «иерархии» служилых корпораций. Это облегчало построение и управление войском, ибо выставляемые «городами» подразделения (поляки именовали их «гуфами»), раз за разом занимая определенное место, знали, что и в каком порядке им надлежит делать в походе и в бою.

Что любопытно – при анализе описаний сражений, которые давали русские воеводы государевым недругам в эти полтора с лишком столетия, складывается впечатление, что их тактика постепенно эволюционировала от активной, наступательной к оборонительной, когда, по словам отечественного военного историка О. А. Курбатова, государевы воеводы «прятали своих ратников в максимально укрепленных «обозах» и лагерях и оттуда производили разнообразные диверсии»[332]. И похоже, что эта эволюция во многом была обусловлена, с одной стороны, ростом численности русских ратей (о чем мы уже писали прежде) и, следовательно, ростом проблем, связанных с управлением таким войском. С другой же стороны, переход к «оборонительной» тактике был связан с ростом удельного веса пехоты и артиллерии в выставляемых московскими государями полевых ратях, нуждавшихся в хорошей защите.

Действительно, если мы возьмем, к примеру, самые известные сражения 2-й половины XV – начала XVI в. – такие, как битвы под Суздалем в июле 1445 г., на околице Русы в феврале 1456 г., на реке Шелонь в июле 1471 г., на Ведроши в июле же 1500 г. и в сентябре 1514 г. под Оршей, то перед нами окажутся типичные «кавалерийские» сражения, в которых конница играет заглавную роль, а пехота если и присутствует, то на вторых ролях (кроме, пожалуй, Оршанской битвы, но это исключение из общего правила касается литовцев, но не русских). Из сбивчивых, порой даже «мутных» и противоречивых описаний этих битв можно предположить, что русские воеводы имели в обычае эшелонировать боевые порядки своих ратей в глубину в несколько линий (во всяком случае, именно так можно истолковать, к примеру, свидетельство 1-й Софийской летописи о том, что в злосчастной битве под Суздалем русские трижды сходились с татарами и только на третий раз «поганые» одолели «хрестьян»[333]).

Эшелонирование боевых порядков как всей рати, так и составляющих ее отдельных «полков» позволяло воеводам активно маневрировать силами на поле боя, сменяя потрепанные отряды свежими, наращивать удар из глубины или же, связав неприятеля боем с фронта, внезапно атаковать его «западным» «полком» с фланга и тыла. Примерно так было под Русой в феврале 1456 г., когда небольшой передовой русско-татарский отряд вынудил новгородскую рать преждевременно развернуться в боевой порядок и втянуться сперва в схватку, а затем в преследование отходящих неприятелей. И когда смешавшие строй новгородские конные латники втянулись на узкие заснеженные улицы Русы, они попали под ливень стрел, выпущенных спешенными (?) московскими лучниками, а с тыла и фланга их атаковала другая «великая рать» москвичей[334]. Подобным образом действовали московские воеводы летом 1471 г. на Шелони и летом 1500 г. на Ведроши[335]. И в том и в другом случае высланный вперед московский передовой «полк» завязывал бой, вынуждая неприятеля контратаковать (можно предположить, что важную роль на этом этапе играли конные лучники, русские и татарские – стоять на месте под ливнем неприятельских стрел не очень приятно, и контратака против проносящихся вдоль твоего фронта вражеских лучников напрашивалась сама собой. И как тут не вспомнить про описанный Герберштейном «танец» в исполнении что татар, что русских – маневр, суть которого заключалась в том, что отряд лучников «закручивал» перед фронтом неприятеля смертельный «хоровод», осыпая врага стрелами при сближении с ним, проносясь вдоль него и на отходе[336]). И когда торжествующий было свою победу противник бросался преследовать отходящих московских «резвецов», он неожиданно натыкался на главные силы русских. Естественно, что расстроившиеся в ходе первого «соступа» и последовавшего за ним преследования неприятельские «полки» не выдерживали контратаки свежих московских сил и, опрокинутые в сабельной рубке, начинали откатываться назад. Неожиданный удар «западного полка» в тыл и фланг противника довершал его поражение.

У этой схемы, при всей ее эффективности, тем не менее были и свои недостатки. Для того чтобы она сработала, необходимо было пространство для маневра, а как быть, если его не было? К тому же такой активной, маневренной манере вести полевое сражение малоподвижные, медлительные пехота и артиллерия были как будто излишними. Однако «герой» Ведроши князь К. И. Острожский в сентябре 1514 г. показал московским воеводам, что это не так, что и пехота, и артиллерия могут сыграть на поле боя весьма значимую, если не решающую роль. В стесненных условиях, где нельзя было осуществить излюбленный московскими воеводами фланговый маневр, лобовые атаки русской конницы, несколькими волнами накатывавшейся на неприятеля (свидетельства с «той» стороны говорят о том, что русская рать была построена перед битвой в три эшелона), несмотря на всю храбрость и упорство детей боярских, не имели успеха. При этом сосредоточенный огонь вражеской пехоты и артиллерии наносил русским существенные потери (так, пушечным ядром был убит воевода Передового полка князь И. И. Темка-Ростовский), что во многом обусловило конечную победу Острожского[337].

Кстати, это не первый случай, когда русская конница терпела неудачу в сражении против «комбинированной» неприятельской рати – 27 августа 1501 г. на реке Серица под Изборском соединенная московско-псковская рать потерпела неудачу в сражении с орденским войском, которое активно использовало в бою артиллерию и ручное огнестрельное оружие. Правда, похоже, что из этой неудачи тогда не были сделаны соответствующие выводы, поскольку спустя три месяца русская рать разбила войско дерптского епископа под Гельмедом, и немцам не помогли ни артиллерия, ни ручницы (которые в качестве трофеев были взяты торжествующими победителями)[338]. Печальный же опыт Орши показал всю опасность пренебрежения полевой артиллерией и пехотой, вооруженной огнестрельным оружием, в полевом сражении.

Впрочем, так ли уж верно замечание Герберштейна о том, что русские не используют пехоту и артиллерию в битвах? Технические характеристики тогдашнего огнестрельного оружия при той «ориентализированной» манере ведения боя создавали серьезные препятствия для его эффективного применения на поле боя – если только противника не удавалось заманить на заранее подготовленные позиции (как это и случилось в сентябре 1514 г. под Оршей). Однако на «берегу», при отражении татарских набегов, такой проблемы не было. «Перелазов» через Оку и ее притоки было не так уж и много, и заранее подготовить укрепленные позиции для наряда и пищальников было не столь уж и сложной задачей. И вот уже в 1480 г., во время знаменитого Стояния на Угре, московские воеводы активно использовали артиллерию. «И многих побиша татар стрелами и пищалми и отбиша их от брега», – с удовлетворением отмечал русский летописец в своем «репортаже с поля боя»[339]. В 1512 г. в ожидании набега крымцев великий князь предписал воеводам «пищальников и посошных людей… розделить по полком, сколько где пригоже быть на берегу» (и, похоже, если судить по житию святого Лаврентия Калужского, под Калугой им довелось отражать, действуя с насадов, попытки татар переправиться через реку)[340]. Спустя два десятка лет, в 1532 г., по получению известий о готовящемся татарском набеге, по решению Василия III и Боярской думы «наряд был великой, пушки и пищали изставлены по берегу на вылазех от Коломны и до Коширы и до Сенкина и до Серпухова и до Калуга и до Угры; добре было много, столко и не бывало…»[341]. В 1541 г., во время нашествия хана Сахиб-Гирея I, русский наряд успешно подавил татарскую артиллерию и, взаимодействуя с конницей, не дал крымцам переправиться через Оку[342].

Можно, конечно, возразить, напомнив про кампанию 1517 г., когда русская пехота успешно повторила маневр, который принес ей успех в битве на Ведроши. По словам летописца, «наперед их (татар. – В. П.) заидоша по лесом пешие многие люди украинные да им дороги засекоша и многых татар побиша». Однако в этом эпизоде стоит обратить внимание на деталь, сообщаемую летописцем, – «пешие люди украинные по лесом их (татар. – В. П.) бити…»[343]. Пехота не стала вступать в открытый бой с неприятелем, но действовала под прикрытием леса и засек. Одним словом, нужно было некое средство, применение которого позволило бы вывести пехоту и наряд на поле боя без угрозы потерять их в случае отхода конницы. И такое средство было найдено. В Вологодско-Пермской летописи под 7038 г. от сотворения мира (1530 г. по нашему летосчислению) в рассказе об очередном походе русской рати на Казань впервые упоминается о применении русскими укрепленного обоза и знаменитого гуляй-города. Правда, тогда государевы воеводы «под городом под Казанью стали, оплошася, и обозу города гуляя не сомкнуша», чем и воспользовалась «черемиса казанская», которая сумела взять несомкнутый гуляй-город, а в нем немалый наряд («пищалей с семдесят») с запасом пороха-«зелья» и ядер[344].

Осторожно предположим, что сама по себе идея укрепленного обоза была позаимствована русскими у кочевников – вспомним хотя бы описание обороны укрепленного обоза киевлянами на Калке в печальной памяти 1223 г. Если же взять более близкое к рассматриваемому нами периоду время, то летом 1501 г. крымский «царь» Менгли-Гирей I и «царь ординской» Шейх-Ахмед (сын того самого «царя» Ахмата, что приходил осенью 1480 г. на Угру) во время противостояния на реке Сосне «учинили» друг против друга «крепости», из которых их ратники выезжали на «стравку» с неприятелями, и крепости эти явно были окопанными вагенбургами[345]. Позднее же, в 20–30-х гг. XVI в., крымцы переняли у османов идею «зарбузан арабалары» – повозок, оснащенных легкой артиллерией и щитами с бойницами для стрелков-тюфенгчи[346]. И похоже, что от татар идея использования подобного мобильного укрепления, «гуляй-города», была очень быстро перенята русскими. Этот «гуляй-город» (который польский шляхтич Н. Мархоцкий, имевший с ним дело в годы Смуты, описывал следующим образом: «Гуляй-городы представляют собой поставленные на возы дубовые щиты, крепкие и широкие, наподобие столов; в щитах для стрельцов проделаны дыры, как в ограде…»[347]) надолго, по меньшей мере на три четверти века, стал надежной опорой и защитой русской пехоты и наряда и позволил вывести их на поле боя.

Новая комбинированная, «общевойсковая» тактика постепенно отрабатывалась в ходе регулярных «стояний на Оке», когда русские полки развертывались вдоль левого берега реки в местах возможной переправы татар, стремясь не допустить прорыва бусурман к сердцу Русского государства. И похоже, что во время «войны двух царей» она была доведена до совершенства, о чем свидетельствует анализ сохранившихся описаний трех крупнейших полевых сражений, которые дали государевы воеводы ратям крымских «царей» под Москвой в 1571, 1572 и 1591 гг.

Во всех трех случаях «прямое дело», решившее исход кампании, стало итогом длившихся порой несколько дней стычек передовых отрядов и маневрирования. В ходе Молодинской кампании 1572 г., к примеру, татары вышли к Оке 26 июля и с ходу попробовали переправиться через реку, но были отражены русской конницей, действовавшей при поддержке укрытых в полевых укреплениях, возведенных на «перелазах», пехоты и наряда. Некоторое представление о том, как выглядели эти схватки, этот бой, может дать описание схожего случая, что дал в своей «Истории о делах великого князя московского», рассказывая об осаде и штурме Казани в 1552 г., князь А. Курбский. Он писал, что русские воины под его началом выстроились на некотором отдалении от уреза воды (стоит заметить, что левый, северный берег Оки в районе Серпухова, который занимали русские полки, был отлогим, тогда как противоположный, напротив, обрывистый), ожидая татар. И когда передовые татарские всадники вышли из воды на берег, русские дети боярские дали залп из луков и стремительно атаковали врага, опрокинув его обратно в воду и смешав его «полк»[348].

Однако «тонкой красной линии» русских полков, развернутых вдоль берега Оки от Калуги до Коломны, сложно было долго препятствовать попыткам неприятеля преодолеть позиции «берегового разряда», особенно если разведка ошибалась и теряла врага из виду, как это было в кампанию 1571 г., а противник проявлял настойчивость в попытках «перелезть» через реку. Тогда (как, впрочем, и в следующем году) татары, совершив фланговый маневр, стремились вынудить русских покинуть оборонительный рубеж по Оке и заставить их принять бой если не на марше, то, во всяком случае, на неподготовленной позиции с перевернутым фронтом. И тогда государева рать скорым маршем отступала с «берега» к Москве (по возможности на заранее присмотренные позиции, как это было в 1572 и 1591 гг.). При этом большой воевода, прикрывая отход главных сил, мог оставить арьергард из «резвых людей» «травитися» с неприятелем и «над резвыми передовыми людьми, которые вскоре Оку реку перелезут, поиск учинить и… над крымскими над резвыми перелазными людьми по государеву наказу чинить поиск сколько бог поможет»[349].

Если все складывалось удачно и русские вовремя начинали отход с «берега», то они, как в 1572 и 1591 гг., успевали опередить татар и встать на облюбованную позицию, развернув там гуляй-город и укрепив обоз-кош. Сражение вступало в решающую стадию, однако, по степному обычаю, стороны не сразу бросали в бой все силы, стремясь как можно быстрее сломить сопротивление неприятеля. Прежде воеводы с обеих сторон прощупывали намерения противника, его готовность к продолжению битвы, моральный дух и боеспособность. Это прощупывание осуществлялось посредством «травли» и поединков отдельных всадников и небольших отрядов. Характерная фраза из летописной повести о Молодинском сражении – «наши плъкы с крымскими людми травилися, а съемного бою не было»[350], то есть противники ограничивались преимущественно «лучным боем», не вступая в серьезную схватку с активным использованием холодного и огнестрельного оружия. И видимо, именно во время «травли» и использовался преимущественно равно как русскими, так и татарами знаменитый «хоровод» (описывая его, князь Курбский сообщал, что, когда во время одной из вылазок из осажденной Казани татары «начаша под шанцами круги водити и герцовати, стреляющее из луков по подобию частости дождя…»[351]).

Впрочем, одной лишь «каруселью» русские (и татарские) всадники не ограничивались. Если противник дрогнул, они легко могли перейти от «лучного боя» к «съемному», атакуя врага «жестокими напуски» холодным оружием – копьями, саблями и боевыми топорами. Можно предположить, что при этом атакующий в обычно разреженных (с тем, чтобы было удобнее стрелять из луков и биться холодным оружием) боевых порядках отряд невольно приобретал форму клина, во главе которого скакали командир и наиболее храбрые и хорошо вооруженные воины. Правда, при этом командир на лихом коне рисковал врубиться в ряды неприятелей сам-друг, если не в гордом одиночестве. Именно так и случилось с князем Курбским под Казанью, когда он во главе своего «полка» атаковал было прорывающихся из Казани татар. «И всех первие вразихся во весь полк он бусурманский и памятаю то, – вспоминал он позднее, – иже, секущесь, три разы в них (татар. – В. П.) конь мой оперся, и в четвертый раз зело ранен повалился в средине их со мною». Оказывается, «те все благородные (дети боярские «полка» Курбского. – В. П.), их же уже собралось было аки со триста, яже обещались и устремились были со мною вкупе на них (татар. – В. П.) ударити, да погладили возле полка их, не сразився с ними», поскольку «прежних их некоторых зело поранили, близ себя припустя их, или негды убояшесь толщи ради полку (татарского. – В. П.)…», и пока Курбский рубился с татарами, проезжаючи, аки былинный богатырь, через их «полк», его люди, «возвратився, паки з зади оного бусурманского полку сещи начаша, наезжаючи и топчючи их»[352].

На «травлю» полки (об этом говорят и русские источники, и иностранные наблюдатели) выступали поочередно: «Полки учали, выходя из обозу, битися: большей полк, правая рука и передовой и сторожевой, которой же полк по чину»[353]. Смена полков и сотен позволяла воеводам поддерживать «пламя» схватки, сменяя потрепанные и израсходовавшие запас стрел в колчанах сотни на свежие, отдохнувшие под прикрытием гуляй-города или обоза – даже если конные сотни потерпели неудачу в «съемном бою», всегда оставалась надежда отступить в свой кош и там отсидеться, отбиться от неприятеля. Именно так и случилось, к примеру, в июле 1555 г. под Судьбищами или в августе 1615 г. под Орлом, где князь Д. М. Пожарский столкнулся со знаменитым польским полковником А. Лисовским и его «лисовчиками». Неожиданная атака на лагерь «лисовчиков» не имела успеха, противник опрокинул и обратил в бегство русских, однако сам Пожарский «не с великими людьми», «одернушася телегами и сидеша в обозе»[354], сумел отбиться от неприятелей и дождаться возвращения беглецов, после чего вынудил Лисовского отступить. А вот под Венденом в октябре 1578 г. аналогичная стратагема успеха не имела – под покровом ночи русская конница, потерпев неудачу в дневном бою и не слушая увещевания воевод, бежала из укрепленного лагеря, бросив на произвол судьбы пехоту и наряд.

Сам по себе маневр отхода и смены сотен («отвод») был достаточно опасным и требовал хорошей согласованности действий и отступающих, и идущих им на смену. В ходе сражения на окраинах Москвы в мае 1571 г., судя по всему, отсутствие четкой координации действий между «стравщиками» и их сменщиками привело к тому, что татарам удалось на плечах отступающих ворваться в русский обоз и тем самым добиться победы в сражении. Во всяком случае, только так можно трактовать фразу из победного «сеунча» Девлет-Гирея в Стамбул: «Была великая битва и яростная схватка. Нечестивцы (русские. – В. П.) не смогли выдержать удар. Они отступили и побежали к своему табору. Воины ислама прорвались в табор (русских. – В. П.) за врагами»[355]. Годом позже татарский Дивей-мурза, главный советник Девлет-Гирея («дума царева») и его правая рука на поле боя, прикрывая во главе своих нукеров отход конных татарских «сотен» («своих татар стал отводити»), замешкался и попал под удар внезапно контратаковавших русских ратников и попал в плен[356]. Если же смена сотен и полков осуществлялась в должном порядке, то противник мог получить крайне неприятный сюрприз. Так, 28 июля 1572 г. русский Передовой полк князей А. П. Хованского и Д. И. Хворостинина, усиленный наемными «немцами» ротмистра Ю. Фаренсбаха, «пришел на крымской на сторожевой полк, да с ними учял дело делати с немцы и с стрельцы и со многими дворяны и з детьми боярскими и з бояръскими людми, да мчял крымъской сторожевой полк до царева полку»[357]. Когда же хан, обеспокоенный вестями о поражении своих людей, бросил в бой резервы, русские воеводы повели своих ратников назад и навели преследующих татар на изготовившихся к бою стрельцов и наряд, укрытых за стенами гуляй-города. «И в те поры из-за гуляя князь Михаило Воротынской велел стрельцем ис пищалей стреляти по татарским полком, а пушкарем из большово снаряду ис пушек стреляти. И на том бою многих безчисленно нагайских и крымъских тотар побили», – сообщал неизвестный русский книжник[358]. Нечто подобное произошло и под Добрыничами зимой 1605 г., когда конница Лжедмитрия I, опрокинув конницу русскую, доскакав до русского обоза, неожиданно для себя натолкнулась на засевших за набитыми сеном санями стрельцов. Одновременный залп «полковой» артиллерии и стрелецких пищалей ошеломил неприятелей и обратил их в бегство, русская конница опомнилась, собралась с духом и кинулась преследовать хоругви самозванца «добрых две мили, убивая всех, кого настигала, так что всю дорогу помостили трупами»[359].

«Травля» могла длиться весь световой день, как, к примеру, в июле 1591 г., когда крымский «царь» «пришол к Москве на третьем часу дни и к обозу приступал со всеми людми. И государя царя и великого князя Федора Ивановича Всеа Русии бояре и воеводы князь Федор Иванович Мстисловской и конюшей и боярин и дворовой воевода Борис Федорович Годунов и все бояре и воеводы с крымским царем Казы-Гиреем и с царевичи, и с мурзы, и со всеми крымскими людми, и с нагайскими людми, сшедчися полки, билися весь день с утра и до вечера и из наряду по них стреляли»[360]. Воеводы не торопились выводить из обоза в поле полки, не выяснив «допряма» намерений противника и опасаясь какой-либо хитрой каверзы с его стороны. И если схватка носила нерешительный характер, то «травля» могла повториться снова и снова – как это было при Молодях, где русские и татары «травилися» 29 июля, затем 31 июля и 1 августа. Если же нет, то тогда ею могло все и закончиться, как это было в мае 1591 г., когда, увидев, что русские намерены продолжать бой, хан и его воеводы решили, что продолжать «дело» дальше не имеет смысла. Признаков того, что неприятель вот-вот дрогнет и обратится в бегство, не было (да и быть не могло – как-никак, но «отступать некуда, позади Москва»), русские позиции с наскока не возьмешь, а превосходство государева войска в артиллерии и огнестрельном оружии было подавляющим и грозило серьезными потерями при переходе от «травли» к решительному штурму гуляй-города и коша. Итог – в ночь татары обратились в поспешное отступление, «вдали плещи»[361].

Не так случилось при Молодях «авъгуста во 2 день в субботу», когда «царь крымской послал нагайских татар многых и крымских царевичей и многие плъки татаръскые пешие и конные к гуляю городу выбивати Дивия мурзу да и гуляй город велел взяти…». Командовавший русскими войсками воевода князь М. И. Воротынский, выждав момент, когда татары, безуспешно пытаясь взять штурмом гуляй-город, изнемогли и понесли большие потери («и как татаровя пришли к гуляю городу и ималися руками за стену у гуляя города, – и нашы стрельцы туто многых татар побили и рук бесчислено татарьскых отсекали…»), перешел в контратаку. По условленному сигналу русская артиллерия открыла массированный огонь по неприятельским боевым порядкам («из большово наряду ис пушек и изо всех пищалей»), гуляй-город раскрылся, и в схватку вступили дети боярские Передового полка во главе с Д. И. Хворостининым и немцы ротмистра Ю. Фаренсбаха. Одновременно с этим сам Воротынский во главе сотен большого полка, совершив обходной маневр по «долу», атаковал противника с тыла, «да учали с нагайцы и с крымцы дело делати сьемное, и сеча была великая», закончившаяся разгромом неприятеля[362].

В этом эпизоде мы снова видим излюбленный маневр, применявшийся раз за разом русскими воеводами, – связав противником боем по фронту, частью сил совершить фланговый маневр и атаковать неприятеля с тыла и фланга. Описывая подобный маневр и его результаты, основатель династии Великих Моголов Бабур вспоминал на склоне лет: «Люди, которые зашли нам в тыл, также приблизились и начали пускать стрелы прямо в наше знамя; они напали спереди и сзади, и наши люди дрогнули. Великое искусство в бою узбеков эта самая «тулгама». Ни одного боя не бывает без тулгама»[363]. Впрочем, применение этого маневра не всегда давало желаемый результат. Так, в сражении под Кесью/Венденом в октябре 1578 г. русская конница попыталась обойти польскую с фланга и зайти ей в тыл, но была отражена контратакой неприятельского резерва и обратилась в бегство. Неудача предпринятой «тулгамы» предопределила в конечном итоге и поражение русского войска в этом двухдневном сражении.

Отметим, что русская конница все же не очень любила «съемный бой», предпочитая ей дистанционный. Любопытное свидетельство на этот счет приводит уже упоминавшийся нами прежде С. Немоевский. По его словам, в одном из сражений русских с татарами (возможно, в 1591 г.) получившие приказ атаковать неприятеля польские наемники, по своему обычаю, ринулись в бой, однако их порыв не был поддержан русской конницей, и поляки, попавшие в окружение, с большим трудом и потерями сумели пробиться назад. «Когда же они (поляки. – В. П.) стали укорять тех (русских. – В. П.) в выдаче головой и неподдержке, – продолжал дальше свой рассказ Немоевский, – те еще выговаривали им, указывая на глупость-де наших: «А кто же это видел такую бессмыслицу – бежать к неприятелю, как будто у вас глаза повынимал, как это вы сделали (выделено нами. – В. П.)…»[364] Пассаж, пусть и несколько утрированный, более чем красноречивый и говорящий сам за себя – для русского атака в лоб «по-литовски», с саблей наголо и копьем наперевес, выглядела бессмыслицей! Кстати, стоит заметить, что на завершающем этапе Войны за ливонское наследство и «войны двух царей» русская поместная конница усиливалась наемными ротами бившихся рейтарским боем «немцев» и наемными же ротами поляков и литовцев, привычных к копейному бою.

Одержав верх над неприятелем в ходе «травли» ли, «съемного дела» ли, русские воеводы непременно преследовали неприятеля, отнюдь не стремясь выстроить ему «золотой мост». «И биша поганых немец на 10 верстах, – с удовлетворением отмечал псковский книжник, повествуя о последней фазе битвы, которую дали московские воеводы ливонцам в 1502 г. под Гельмедом, – и не оставиша их ни вестоноши». И на Шелони полки великого князя «погнаша на них (обратившихся в бегство новгородцев. – В. П.), колюще и секуще их». И торжествующие «вои великого князя гонили по них двадесят верст, и тако възвратишася от великиа тоа истомы»[365].

Однако такое безоглядное преследование применялось тогда, когда было очевидно – главные силы неприятеля наголову разгромлены в «съемном бою» и бегут без оглядки. В противном случае, если враг отступал с поля боя в относительном порядке к своему лагерю и только после этого под покровом ночи снимался и начинал отход, преследование осуществлялось осторожно. Так, в 1533 г. Василий III прямо предписал своим воеводам, отразившим попытку крымских «царевичей» Ислам-Гирея и Сафа-Гирея переправиться через Оку и вынудивших бусурман отступить, «самим за реку не ходить, а за реку с Коломны посылать на тех людей (татарских. – В. П.), которые в розгонех, лехких воевод…»[366]. Спустя восемь лет, в 1541 г., когда Сахиб-Гирей и его воинство под покровом ночи поспешило начать отступление от Оки, посланные вслед за отходящими татарскими «полками» станичники сообщили Д. Ф. Бельскому и его «товарищам», что хан отходит той же дорогой, что и шел на Москву. Получив это известие, «большой» воевода собрал военный совет, и «воеводы же начаша съветовати: всеми ли людми за реку полести, за царем поити? Ино обычай в ратех държит, что всеми людми в погоню не ходят». В конечном итоге решено было отправить в погоню за ханом отличившихся в ходе сражения князей С. И. Микулинского-Пункова и В. С. Серебряного, «а с ними многых людей выбрав изо всех полков дворовых и городовых»[367]. Главные же силы русского войска в ожидании вестей от посланной в погоню за неприятелем «лехкой рати» остались на Оке. И в 1591 г. воеводы царского войска не торопились идти за поспешно отступающим к югу крымским «царем», отправив за ним за Оку «лехких» воевод «с резвыми людьми с вогненым боем». И, согласно победной реляции, эти «лехкие» воеводы «крымских и нагайских людей, которые за царем шли с лутчими людьми в отводе сшедчи их за Тулою, на поле побили многих людей, и топтали их и гоняли до царевых полков, и языки у них многие поимали имянитых людей Такбилдея мурзу, хан мурзина брата Казыева, да Абыл Касыма, мурзу Родомкита, и Большие Орды, и иных многих имянитых мурз в языцех поимали, а взяли в языцех до тысечи человек»[368]. Суздальский урок русскими воеводами был усвоен хорошо, хотя, конечно, такая осторожность порой вела к тому, что враг успевал, пусть и бросая загнанных лошадей и имущество, отступить, спасая главные силы от уничтожения, а то и вовсе, как это было летом 1562 г., отойти вместе с набранным на государевой «украйне» полоном.

Завершая разговор о тактике русского войска, отметим, что, если мы имеем, в общем, достаточно сведений для того, чтобы составить более или менее точное представление о тактике русской конницы (основного рода войск в то время), то этого не скажешь о тактике пехоты – не важно, пищаль-ников ли, казаков или же стрельцов. Не подвергая сомнению индивидуальное мастерство во владении ручным огнестрельным оружием основной массы рядовых пехотинцев (поскольку большая часть ее набиралась из добровольцев, в достаточной степени владевших навыками стрельбы из пищалей и гаковниц), мы можем только предполагать (на основании косвенных свидетельств), что пехота, в особенности отборные московские (не городовые, которые нередко уступали им в боеспособности) стрельцы, были обучены залповой стрельбе[369]. Могли они (во всяком случае, наиболее опытные и подготовленные части) поддерживать и непрерывный огонь (за счет смены отстрелявшихся бойцов стрелками из задних рядов или же посредством передачи заряженных пищалей впереди стоящим из глубины строя?). Можно также предположить, что в открытом поле стрельцы (и казаки?) могли выстраиваться в 5 и 10 шеренг[370]. Увы, большего пока о пехотной тактике пока мы сказать не можем.

Подводя общий итог, скажем: несмотря на устоявшийся взгляд на тактику русского войска в «классический» период как достаточно примитивную и архаичную, такая точка зрения все же ошибочна. Русские воеводы хотя и не оставили после себя уставов и наставлений, не говоря уже о военно-теоретических сочинениях и мемуарах, тем не менее были опытными профессионалами-практиками, в массе своей владевшими вполне современным и достаточно эффективным набором тактических приемов. Умелое применение в разных комбинациях «базовых» тактических приемов (а здесь многое зависело от личных качеств как самих воевод, так и, в особенности, среднего командного состава, «центурионов» московских «легионов») позволяло им успешно сражаться против самых разнообразных противников как на западе, так и на востоке.