§ 1. ВОЗВРАТ К «СОВЕТСКОМУ ПАТРИОТИЗМУ»: Политика СССР на оккупированной и освобожденной территории

§ 1. ВОЗВРАТ К «СОВЕТСКОМУ ПАТРИОТИЗМУ»:

Политика СССР на оккупированной и освобожденной территории

В результате решающего наступления Красной Армии, к началу 1944 г. перелом в войне стал необратимым. Вопрос спасения СССР от опасности был решен, и война с Германией стала идти под лозунгом: «Разбить немецко-фашистских захватчиков в их собственной берлоге»{1600}. К этому времени советско-германский фронт проходил по приблизительной линии Ленинград — Новгород — Витебск — Мозырь — Житомир — Кировоград — Запорожье — Херсон. К концу мая 1944 г. под германской оккупацией оставались юго-западная часть Ленинградской и Калининской обл., полностью Литва, Латвия и Эстония, большая часть Белоруссии, часть Западной Украины. К концу июля 1944 г. были освобождены полностью территории РСФСР, Украины и Белоруссии, 2/3 территории Литвы (Вильнюс, Каунас, Шяуляй), около половины территории Латвии (Даугавпилс, Елгава) и юго-восток Эстонии (Тарту). К концу ноября 1944 г. территория СССР была полностью освобождена, за исключением западной части Латвии (Курляндия), где в окружение попала мощная группировка вермахта (остатки ГА «Север»), державшая оборону вплоть до мая 1945 г. В заключительный период войны численность населения, находившегося под оккупацией, стремительно снижалась: на 1 января 1944 г. — 20,4%, на 22 июня 1944 г. — 10,5%, на 2 августа 1944 г. — 2,7% населения СССР{1601}.

Советская национальная политика на оккупированной территории в заключительный период войны, в целом, продолжалась на основе использования русского национального фактора, «национально-советского» фактора (в отношении «нерусских» народов), а также антигерманизма. В то же время она имела особенности, характерные только для этого периода. Так, пропаганда антигерманизма применялась для предотвращения ухода населения оккупированной территории с вермахтом — подчеркивалось, что у народов СССР нет ничего общего с немцами и Германией и оккупационные власти призывают население уходить не потому, что обеспокоены его судьбой, а с целью навредить Советскому Союзу. Было объявлено, что власти СССР не будут «наказывать тех, кто остался в селах и городах, занятых немцами», так как они не по своей воле «не смогли уйти с Красной Армией» и вынесли «страдания и муки… под немецким сапогом»{1602}. В дополнение советская пропаганда обращала внимание населения на результаты германской оккупации: «Там, где прошли немецкие бандиты, грабители и поджигатели, остались только руины и смерть. Города и села сожжены, а население уничтожено или вывезено в Германию в рабство»{1603}.

Наибольшее место в советской политике заняла дискредитация коллаборационистских формирований, мобилизация в которые была развернута на оккупированной территории. Так как этнические территории русского народа были, в основном, освобождены, пропаганда, направленная на русское население, нацеливалась в большей степени на разложение коллаборационистов, которые отступали вместе с вермахтом. Им напоминали о постыдности «драться… на чужбине за чужое, позорное дело, за проклятую немчуру, против братьев своих русских и других славян», и сообщали о безнадежности положения Германии, которая будет разгромлена Красной Армией и русским народом{1604}.

На Западной Украине упор делался на объединенную антигерманско-антиоуновскую пропаганду, которая велась под лозунгом: «Смерть немецким оккупантам и их прислужникам — украинским националистам!» Противодействие вербовке в УПА, дивизию «Галиция» и другие украинские формирования осуществлялось с помощью утверждений о том, что оуновцы «всеми способами под лозунгом “свободной Украины” дурят украинских крестьян и вербуют несознательную молодежь для борьбы против Красной Армии, красных партизан, помогая немцам поработить Украину». Политическая платформа украинских националистов, основанная на «борьбе на два фронта», была разъяснена следующим образом: «Немцы разрешили националистам критиковать их порядки, чтобы они могли замаскировать свои изменнические дела против украинского народа»{1605}.

В Белоруссии советская политика была направлена на дискредитацию созданного оккупантами «самоуправления» — «Белорусской центральной рады» (БЦР) — и коллаборационистских формирований («Белорусской краевой обороны»). Глава БЦР Р.К. Островский именовался немецким «шпиком, подлым врагом белорусского народа». Белорусам сообщали о том, что, объявив мобилизацию, «гитлеровские мошенники хотят заставить их воевать против их же братьев — бойцов Красной Армии и народных мстителей, ведущих священную борьбу за освобождение Белоруссии от немецкого ига». 25 марта 1944 г. советские подпольщики даже издали «обращение» якобы от имени вице-президента БЦР Н.О. Шкеленка, в котором сообщалось, что «для окончательной ликвидации немецко-фашистских войск» производится роспуск БЦР, полиции и самозащиты, отменяется приказ о создании «Белорусской краевой обороны», а «всем добровольцам и полицейским» приказывается «повернуть оружие против немцев… убивать их и переходить к белорусским партизанам». «Обращение» заканчивалось призывом: «Все на борьбу с немцами, на помощь Красной Армии»{1606}.

Политика в отношении населения Прибалтики была построена на аналогичных призывах. Прибалтов призывали стать «участниками… последней битвы против немецко-фашистских извергов», вступать в советское партизанское движение и дать «вооруженный отпор немцам путем их безжалостного истребления», чтобы «отстоять себя, свой народ, свою страну от нависшей угрозы полного опустошения»{1607}. Очевидно, эти призывы были направлены и на противодействие уходу населения вместе с оккупантами.

На советской стороне было известно о распространенности проамериканских и пробританских настроений в Прибалтике, что пытались использовать в своих целях советские власти. В 1944 г. абвер разоблачил агента советской разведки — бывшего руководителя партии «Вапсов» в Тарту, который был депортирован со своей семьей в тыл СССР в июне 1941 г. и затем был заброшен в Эстонию с заданием «установить связи с влиятельными соотечественниками и побудить их к диверсиям и сопротивлению». При этом агент должен был попытаться под видом якобы направляемого Великобританией эстонского движения «Комитет свободной Эстонии» установить контакт и связь с «антибольшевистскими кругами эстонского самоуправления»{1608}.

С июля 1944 г., в связи со стремительным освобождением почти всей оккупированной территории СССР (к этому времени под германской властью осталась только западная часть Прибалтики), наиболее важной задачей для советской национальной политики стало устранение негативных морально-политических последствий оккупации. Положение на освобожденной территории было особенно тяжелым в плане снижения авторитета коммунистической идеологии. Население регионов, освобожденных в 1944 г., на протяжении трех лет фактически не испытывало воздействия коммунистической пропаганды — как уже говорилось, советская политика, направленная на население оккупированной территории, в основном, была построена на использовании национального (в крайнем случае — «национально-советского») фактора. В период оккупации фактически было сведено на нет влияние коммунистических организаций, которое в ряде регионов и после освобождения было слабым. Так, в Краснинском и Руднянском районах Смоленской обл. к июню 1944 г. (через 8 мес. после освобождения) было выявлено, что «в преобладающем большинстве колхозов нет ни партийных, ни комсомольских организаций, а имеющиеся коммунисты и комсомольцы — одиночки — никакой политической работы среди населения не ведут»{1609}. На Западной Украине политическое влияние партии на население было «незначительным», в том числе по причине «отсутствия актива, который бы связывал малочисленные [партийные] организации с массами»{1610}. В Эстонии к 1 сентября 1944 г. было всего 1949 членов и кандидатов в члены партии и 542 комсомольца. К 1 января 1945 г. их численность возросла ненамного — до 2409 чел. и 1196 чел., соответственно. Пионеров в республике в начале 1945 г. также было мало — 8 тыс. чел.{1611}

Допущенное с утилитарными целями в тяжелые периоды войны ослабление коммунистического диктата, усиление русского национального фактора и «великодержавия» теперь рассматривались советским руководством в качестве одной из угроз целостности страны и безопасности режима. В марте 1944 г. начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров сообщил А.С. Щербакову, что «за последнее время печать ослабила внимание к вопросам пропаганды марксистско-ленинской теории», «истории и теории партии»{1612}. В советской пропаганде и публицистике превалировали материалы, основанные на национально-патриотическом факторе, а не на коммунистической идеологии. «Великодержавные» тенденции среди научной интеллигенции ярко проявились в ходе совещания историков, организованного в ЦК ВКП(б) в мае — июле 1944 г.{1613} Среди офицеров Красной Армии и ВМФ усилилась тяга к возвращению дореволюционных традиций{1614}.

С целью усилить коммунистическую основу государственной идеологии, в заключительный период войны в основу национальной политики была положена доктрина, сформулированная в ЦК ВКП(б) по результатам совещания историков{1615}. Было предписано умерить прославление «далекого прошлого»{1616} и «национального», а не «советского» патриотизма. Пропаганда «советского патриотизма» должна была обязательно связываться с «революционными традициями»{1617}. Было провозглашено, что «только наличие советского социалистического общества… могло спасти человечество от порабощения немецким фашизмом», и предписано вернуться на «генеральный путь нашего развития», основанный на «чистоте марксистско-ленинской идеологии»{1618}. На освобожденной территории СССР был налажен выпуск брошюр для агитаторов, в которые вошли, в том числе материалы о постановлениях партии и правительства за время войны, работе колхозов в условиях войны и опыте восстановления коллективной системы сельского хозяйства в освобожденных областях{1619}.

Особенно тяжелым, с точки зрения советских властей, было положение на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике. Здесь была поставлена задача усилить политическую работу среди крестьян-единоличников и интеллигенции. На национальных языках были изданы книги, подчеркивавшие «советский патриотизм» (например, на украинском языке — роман М.А. Шолохова «Они сражались за Родину»{1620}). В выпущенной весной 1944 г. директиве ГлавПУР РККА указывалось, что «воспитание солдата и офицера в духе интернационализма имеет сейчас особое значение» — особенно в связи с тем, что «в армию пришли сотни тысяч призывников из Западной Украины и Западной Белоруссии»{1621}. В освобожденной Прибалтике особое внимание было уделено пропаганде исторических связей с Россией{1622} — «воспитанию среди трудящихся чувства дружбы и благодарности к великому русскому народу», «мобилизации традиций совместной борьбы и исторической дружбы» с русским народом. Пресекался малейший намек на вражду между прибалтами и русскими. Так, 21 февраля 1944 г. УПиА ЦК ВКП(б) подвергло жесткой критике труд М.Н. Тихомирова «Ледовое побоище и Раковорская битва» за утверждения, что «отношения русских князей с народами Прибалтики якобы преследовали грабительские цели» и «что русские грабили и разоряли западные области ливонов и эстов», а также за подчеркивание «жестокости русских в отношении жителей Прибалтики»{1623}.

Наряду с политикой укрепления «советского патриотизма» и интернационализма, одно из основных мест в политике на освобожденной территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики заняло усиление борьбы с местным национализмом{1624}. В конце 1943 г. — начале 1944 г. была развернута кампания по осуждению «националистических проявлений» в творчестве известного украинского кинодраматурга и режиссера А.П. Довженко{1625}. Кроме него, под удар попали другие украинские историки и публицисты, которые, по мнению властей, утверждали, что во время германской оккупации «попали под тяжкий гнет только украинские земли», «воюют против немцев… одни украинцы», а также не показывали «связь украинской культуры с русской культурой». Было выявлено, что выпускавшиеся на Украине газеты «крайне мало публикуют материалов о дружбе народов СССР, о совместной борьбе украинского народа и всех других народов СССР против немецких поработителей», «не публикуют материалов, разоблачающих подлую роль украинско-немецких фашистов»{1626}.

Сложность политической ситуации на Западной Украине определялась деятельностью ОУН и УПА. 1 марта 1944 г. Н.С. Хрущев на сессии Верховного Совета УССР, материалы которой были опубликованы в «Правде», открыто заявил о проблеме украинского национализма, усилившейся во время оккупации{1627}. Положение на Западной Украине осложнялось слабостью советской пропаганды. В сентябре 1944 г. было выявлено, что на Западной Украине почти не было библиотек, большинство агитаторов не проводили никакой работы, и население не получало почти никакой советской политической информации. Из числа имевшейся в УССР 791 киноустановки, на Западной Украине работало всего 12{1628}. В этом регионе и после освобождения были широко распространены антисоветские книги, в том числе на историческую тематику, а советских книг практически не было{1629}. В свою очередь, партийные и советские работники на Западной Украине «с недоверием относились ко всему местному населению» и не опирались на «прорусские» настроения интеллигенции Ровенской, Волынской и других областей, немалая часть которой до Октябрьской революции 1917 г. училась в России и, по данным советских властей, «благоговела перед русской культурой»{1630}.

С целью исправления ситуации, 27 сентября 1944 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О недостатках в политической работе среди населения западных областей УССР», в котором указало принять все меры к «укреплению советских порядков». В том числе предписывалось «усилить политическую и идеологическую борьбу против украинско-немецких националистов», разоблачая их идеологию и деятельность «как злейших врагов украинского народа, как цепных псов гитлеровских империалистов», чтобы «показать населению, что именно эти враги украинского народа срывают восстановление нормальной жизни населения в западных областях Украины»{1631}. В Красной Армии для контингента, призванного из Западной Украины, проводились лекции на темы «Враги Советского Союза — враги украинского народа», «Украинско-немецкие националисты — пособники Гитлера и злейшие враги украинского народа»{1632}. Тем не менее проблему национализма и бандповстанчества на Западной Украине в 1944–1945 гг. решить не удалось, равно как и достигнуть ресоветизации этого региона. В Львове не издавалось газет на русском языке, не было русского театра, все вывески были на украинском языке{1633} (русскоязычная газета («Львовская правда») стала издаваться с марта 1946 г., а русский театр открылся только в 1954 г. (его функции выполнял театр Прикарпатского военного округа).

В заключительный период Великой Отечественной войны были сделаны первые шаги по принятию в состав СССР Закарпатья, где в пользу такого шага выступали широкие слои населения. 29 июня 1945 г. этот регион был официально включен в состав СССР (в январе 1946 г. в составе УССР была образована Закарпатская обл.). Положение в Закарпатье отличалось от ситуации на Западной Украине. Национальный фактор здесь ярко проявился во враждебном отношении не к русским (как это было на Западной Украине), а венграм, которые властвовали здесь во времена Австро-Венгерской империи (до 1918 г.) и в 1938–1944 г. Эти настроения советские власти пресекали{1634}.

На территории Западной Белоруссии вплоть до начала 1945 г. были слабо развиты советские средства пропаганды, в том числе издание газет, работа радиостанций и кинотеатров{1635}. Ситуация осложнялась тем, что в этом регионе отсутствовали «советские» кадры. Так, в Молодечненской обл. к октябрю 1945 г. имелось 2408 учителей, врачей и агрономов, значительная часть которых, по сообщению ЦК КП(б) Белоруссии, «окончила польскую школу и формировалась под влиянием помещичье-буржуазной идеологии». В школах Западной Белоруссии не было русской и советской литературы{1636}. Мало того, во многих школах учителя были по национальности поляками и не знали белорусский язык{1637} (очевидно, не знали они и русского языка). Власти пытались исправить сложившееся положение. 9 августа 1944 г. ЦК ВКП(б) принял постановление «О ближайших задачах партийных организаций КП(б) Белоруссии в области массово-политической и культурно-просветительской работы среди населения»{1638}. 20 января 1945 г. аналогичное постановление было издано в отношении Западной Белоруссии. Оно предписывало «систематически разъяснять населению, что только Советское государство, основанное на дружбе народов, обеспечит трудящимся западных областей Белоруссии подлинную свободу, материальное благосостояние и быстрый культурный подъем», «показывать трудящимся западных областей БССР, что белорусско-немецкие националисты были и остаются наймитами немецких захватчиков, соучастниками их преступлений против белорусского народа»{1639}. В целом проблема белорусского национализма не была столь выраженной, как деятельность ОУН и УПА на Западной Украине, и значительных бандповстанческих проявлений в Белоруссии отмечено не было.

К осени 1944 г. советскому руководству стало ясно, что сопротивление ресоветизации Прибалтики оказалось неожиданно более серьезным и активным, чем можно было ожидать от остатков германских частей и «полицаев»{1640}. С целью усиления контроля над ситуацией, 11 ноября 1944 г. были созданы Бюро ЦК ВКП(б) по Литве и Эстонии, 29 декабря 1944 г. — по Латвии. В задачу этим органам ставилось, в том числе «пресечение деятельности буржуазных националистов и других антисоветских элементов». С целью подготовки кадров для идеологической борьбы с националистами, согласно Постановлению ЦК ВКП(б) от 23 января 1945 г., в Москве и Ленинграде были организованы двухмесячные курсы по подготовке партийных работников для Латвийской, Литовской и Эстонской ССР. Перед пропагандистами были поставлены задачи «разъяснить основные принципы советского строя, ленинско-сталинской политики дружбы народов СССР, необходимость соблюдения советских законов и государственной дисциплины, раскрыть перед народом истинное лицо… буржуазных националистов, как злейших врагов… народа», обнародовать «факты зверств, издевательств и насилий, творимых презренными буржуазными националистами… привлекать к ответственности соучастников зверств немецких оккупантов», воспитывать население «в духе дружбы народов, уважения к русскому народу и другим народам СССР». В Прибалтике были сформированы группы «советского актива», организованы съезды крестьян, молодежи, интеллигенции, женщин, работников отдельных отраслей промышленности. Работали агитаторы, многомиллионными тиражами были изданы книги, календари, плакаты, портреты и пр.{1641}

Одной из трагических акций, осуществленных советскими властями в заключительный период войны, стали депортации некоторых народов СССР, решения о которых были связаны с реакцией советского руководства на «поведение» представителей этих народов во время оккупации и после нее. С целью борьбы с бандповстанческим движением, в апреле 1943 г. из Карачаевской АО было выселено 673 члена семей «бандглаварей и активных бандитов»{1642}. Однако эта мера советскому руководству показалась недостаточной. 12 октября 1943 г. был издан Указ Президиума ВС СССР и 14 октября 1943 г. — Постановление СНК СССР о выселении всех карачаевцев в Казахскую и Киргизскую ССР. Этот шаг был «обоснован» тем, что «в период оккупации… многие карачаевцы вели себя предательски… а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти врагов и заброшенных немцами агентов, оказывают им помощь». Всего было депортировано 59 506 карачаевцев{1643}. 27 декабря 1943 г. Карачаевская АО была ликвидирована, а ее территория была поделена между Краснодарским, Ставропольским краями и Грузинской ССР.

Политическое решение о депортации калмыцкого народа было принято еще летом 1943 г.{1644} В декабре 1943 г. Президиум ВС СССР и Политбюро ЦК ВКП(б) приняли постановление «о ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР». Калмыки, в том числе проживавшие в сопредельных с Калмыцкой АССР регионах, подлежали депортации в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области. «Основанием» для депортации было обвинение калмыков в сотрудничестве с оккупантами, сдача в плен воинов 110-й калмыцкой кавалерийской дивизии, а также бандповстанческие проявления в Калмыкии{1645}. К 3 января 1944 г. было депортировано 93139 калмыков, а также арестовано 750 чел. из числа «бандпособников, пособников оккупантов, антисоветских элементов»{1646}.

Решение о депортации чеченского и ингушского народов, по данным А. Некрича, было принято 11 февраля 1943 г., однако И.В. Сталин и другие руководители государства высказались за то, чтобы отложить этот шаг до окончательного изгнания оккупантов с Северного Кавказа{1647}. Акция по депортации была осуществлена в период с 23 по 29 февраля 1944 г., в результате чего в Казахстан и Киргизию было депортировано 520 055 чел., а также арестовано 2016 чел.{1648} 7 марта 1944 г. Президиум ВС СССР издал указ «О ликвидации Чечено-Ингушской АССР и об административном устройстве ее территории», на основании которого был образован Грозненский округ (с 22 марта 1944 г. — Грозненская область). Южная часть территории ЧИАССР была передана Грузинской СССР, некоторые восточные районы — Дагестанской АССР, западные районы — Северо-Осетинской АССР. Советское руководство официально «обосновывало» депортацию чеченцев и ингушей как наказание за прогерманское поведение во время войны{1649}.

Планы по депортации балкарского народа в наказание за «предательство» и «неспособность защитить Эльбрус» родились у Л.П. Берии в январе 1944 г.{1650} 8–9 марта 1944 г. была проведена операция по выселению балкарцев, в рамках которой в Казахстан и Киргизию было депортировано 44 415 чел. 8 апреля 1944 г. Кабардино-Балкарская АССР была переименована в Кабардинскую АССР. Территория Балкарии, прилегающая к Эльбрусу, была передана Грузинской ССР. 20 мая 1944 г. Л.П. Берия запросил у И.В. Сталина разрешение выселить из Кабарды 2467 «немецких ставленников и предателей». В «обоснование» недоверия к кабардинцам, Л.П. Берия предоставлял И.В. Сталину информацию о заброске на Кавказ германских агентов из числа кабардинцев в июле — августе 1944 г.{1651}. Однако тотальной депортации кабардинского народа не последовало.

К апрелю 1944 г. руководство Крымского обкома ВКП(б) прямо обвиняло крымско-татарский народ «в пособничестве немцам», а в других документах отмечалось, что крымские татары «не приветствуют возвращение Красной Армии». 2 апреля и 11 мая 1944 г. ГКО издал постановления о выселении крымских татар из Крымской АССР в Узбекскую ССР, 29 мая 1944 г. — из Краснодарского края и Ростовской области в Марийскую АССР, Горьковскую, Ивановскую, Костромскую, Молотовскую и Свердловскую области РСФСР. Операция по депортации крымских татар была проведена с 18 по 21 мая 1944 г. 2 июня 1944 г. Л.П. Берия предложил И.В. Сталину выселить с территории Крымской АССР проживавших там болгар, греков и армян, что было поддержано. В итоге к 4 июля 1944 г. из Крыма было выселено 183 155 крымских татар, 12 422 болгар, 15 040 греков, 9621 армян, 1119 немцев, 3652 «иноподданных», а также «изъято» 7833 чел. из числа «антисоветского элемента»{1652}. 30 июня 1945 г. Крымская АССР была преобразована в Крымскую область{1653}.

16 июня 1944 г. состоялась депортация ряда «антисоветских элементов» из Прибалтики. В ночь с 5 на 6 февраля 1945 г. было выселено 673 чел. немцев и лиц без гражданства из Риги, которые были отправлены эшелоном в Коми АССР «для трудового использования»{1654}. Массовая депортация из Прибалтики была проведена после войны — в 1948 г. (операция «Весна»){1655}. На Западной Украине депортация семей «оуновцев» планировалась еще до освобождения этого региона. В этом регионе за период с 1 февраля по 31 декабря 1944 г. было выселено 13 320 чел., за первое полугодие 1945 г. — 5395 семей 12 773 чел.{1656}.

Всего за годы Великой Отечественной войны с исконных мест проживания в СССР было переселено: немцев — 949 829 чел., чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев — 608 749 чел., крымских татар, болгар, греков и армян — 228 392 чел., калмыков — 91919 чел., «немецких пособников» и «фольксдойче» — 5914 чел. и др. Положение депортированных людей («спецпереселенцев») на новых местах проживания было тяжелым. Депортация привела к резкому росту смертности среди репрессированных народов: в 1944–1946 гг. умерли 23,7% чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев, 19,6% крымских татар, греков, болгар и армян, 17,4% калмыков{1657}. В настоящее время депортации народов признаны преступлением — 14 ноября 1989 г. была принята Декларация Верховного Совета СССР «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав», 26 апреля 1991 г. Верховный Совет РСФСР принял закон «О реабилитации репрессированных народов».

В заключительный период Великой Отечественной войны, в том числе при помощи Всеславянского антифашистского комитета (ВСАК), советские власти приняли меры по урегулированию «польского вопроса». Был проведен «обмен населением» между Польшей и СССР. Подписание советско-польского договора в апреле 1945 г. было представлено советской пропагандой как укрепление славянского единства, направленного, в том числе против Германии{1658}. В целом политика по отношению к зарубежным славянам, государства которых были освобождены Красной Армией, с помощью ВСАК была направлена на формирование советской сферы влияния в Европе{1659}.

В конце войны произошло ослабление антигерманской пропаганды и перевод ее с «национальных» на «классовые» рельсы{1660}. Нагнетание ненависти и мстительности по отношению к вражеской нации становилось нецелесообразным, поскольку могло привести к усилению сопротивления наступающим советским войскам со стороны гражданского населения Германии. К тому же у советского руководства впереди была перспектива взаимодействия с германским народом после войны. 6 ноября 1944 г. И.В. Сталин подчеркнул, что «советские люди ненавидят немецких захватчиков не потому, что они люди чужой нации, а потому, что они принесли нашему народу и всем свободолюбивым народам неисчислимые бедствия и страдания»{1661}. Особенно ярко изменение политики по отношению к немецкой нации проявилось в «осаждении» И.Г. Эренбурга, который в опубликованной 11 апреля 1945 г. статье «Хватит!», фактически призывал к поголовной ответственности всех немцев за преступления нацистского режима{1662}. В ответ 14 апреля 1945 г. начальник УПиА ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров опубликовал статью под красноречивым названием «Товарищ Эренбург упрощает», в которой подверг жесткой критике тезис И.Г. Эренбурга о том, что «все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев», и поэтому «все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики». Г.Ф. Александров подчеркнул, что «Красная Армия… никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ»{1663}. Статья Г.Ф. Александрова имела настолько высокое политическое значение, что была перепечатана в советской региональной прессе (например, в дальневосточной газете «Тихоокеанская звезда»{1664}).

Приглушив антинемецкую пропаганду, советское руководство, тем не менее, не собиралось допускать уклона в обратную сторону. Постановление ГКО от 3 февраля 1945 г. предписывало «жестоко расправляться с немцами, уличенными в террористических актах». Распоряжение Ставки ВГК от 20 апреля 1945 г. предостерегало: «Улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и к панибратству с немцами»{1665}. Пресекалось излишнее «очеловечивание» немцев в материалах пропаганды{1666}. В августе 1945 г., во время Советско-японской войны, опыт антигерманской пропаганды и разожженные среди населения СССР антинемецкие настроения были использованы для повышения эффективности антияпонской пропаганды. Советская пресса утверждала, что японцы действовали так же, как германские нацисты, — «вероломно, коварно, по-волчьи», называла их «дальневосточные гитлеровцы», разоблачала сходство японской империалистической идеологии с нацистской, в том числе «японские планы господства над миром», «бредовую теорию “высшей расы”» и «доктрину “нации без земли”»{1667}.

В заключительный период Великой Отечественной войны в СССР в советской политике возобновился изоляционизм. С одной стороны, советская пропаганда говорила об ожидавшемся более сильном росте патриотизма и национального самосознания после Великой Отечественной войны, чем это произошло после Отечественной войны 1812 г.{1668} С другой стороны, советское руководство опасалось того, что если из Европы «декабристы несли прогрессивные идеи», то теперь «просачивается реакция, капиталистическая идеология». Поэтому была поставлена задача отслеживать, «какое впечатление остается у солдата и офицера от пребывания в иностранном государстве», и своевременно реагировать на настроения военнослужащих, прибывших из освобожденных стран Европы домой{1669}. Действительно, попав в Западную Европу, советский солдат убедился, что об уровне жизни в европейских странах советская пропаганда говорила неправду{1670}. Например, в 69 сд 65-й армии некий капитан Б. (в докладной записке ПУР особо подчеркивалось, что он выполнял обязанности «агитатора») «стал ярым поклонником всего немецкого»{1671}. Характерно, что и германская пропаганда в конце войны отмечала как положительный для Германии факт, что «русский народ получил возможность узнать, что представляет собой Западная Европа»{1672}. Поэтому в СССР, а также в подразделениях Красной Армии, расквартированных за рубежом, была развернута борьба с «низкопоклонством»{1673}. В том числе не допускалось распространение германофильских и других «прозападных» взглядов в науке{1674}. Под предлогом борьбы с «космополитизмом» — «идеологией, чуждой трудящимся»{1675}, после войны в СССР была развернута борьба с положительным образом стран-союзников, который во время войны активно создавался самой советской пропагандой{1676}. Несомненно, эта политика касалась и западных территорий Советского Союза — особенно Прибалтики, где, как уже говорилось, во время оккупации возникли сильные «прозападные» настроения, связанные с ожиданием помощи от Великобритании, США, Швеции и Финляндии.

В целом оценка советской национальной политики, реализованной в завершающий период Великой Отечественной войны, сформулированная на германской стороне, была достаточно точной. Нацисты считали, что политика СССР имела сходство с политикой дореволюционной России, однако воздействие первой было более сильным, потому что она использовала «коммунистические лозунги, которые часто маскировались под “национальные”», с помощью которых «возможность деморализации других наций стала гораздо сильнее, чем у царской политики». Политика советского руководства по отношению к «нерусским» народам оценивалась следующим образом: «В Москве… видят большую угрозу в национальном вопросе. Большевистское правительство не смогло устранить националистические претензии отдельных народов… Для ослабления национальной силы нерусских этнических групп постоянно осуществляется переселение нерусских народов с их родины» (упоминались украинцы, белорусы, кавказцы, карелы и др.){1677}.

Таким образом, советская национальная политика на оккупированной и освобожденной территории СССР в заключительный период войны была масштабной — в первую очередь, ввиду необходимости исправления тяжелой морально-политической ситуации на западных территориях страны. На оккупированной территории советская политика была связана с противодействием германской политике, включая попытки властей Третьего рейха использовать в антисоветских целях местный национализм и расширить рамки коллаборационизма народов СССР. После освобождения оккупированных территорий советская политика была направлена на борьбу с местным национализмом — в первую очередь в Прибалтике и на Западной Украине.

Советская национальная политика проявила значительную вариативность — в первую очередь, путем выравнивания возникшего в предыдущие периоды крена политики в сторону усиления национального фактора. Усиление «советского патриотизма» и коммунистической идеологии служило борьбе с местным национализмом, «низкопоклонством перед Западом» и другими негативными проявлениями в сфере национального вопроса. Во-вторых, в советской политике произошло угасание антигерманской составляющей, что было связано с долгосрочными планами советского руководства в послевоенной Германии.