Гитлеровская геополитика и политика экономического ограбления в отношении СССР

Гитлеровская геополитика и политика экономического ограбления в отношении СССР

«Первоначально войны не были средством борьбы за средства пропитания. Ныне же речь идет прежде всего о природных богатствах. По воле творца они принадлежат тому, кто их завоюет».

(А. Гитлер, 10 октября 1940 г.{363})

«Ленин — это один из величайших деятелей истории, он освободил русский народ от оков царизма и от гнета средневековой феодальной системы. К сожалению, эта новая свобода оказалась непродолжительной, потому что была основана на декадентском марксизме, представляющем собой ущербное дитя механистического западного просвещения и французской революции».

(Й. Геббельс{364})

«Курьезно, что мы с помощью Японии уничтожаем позиции белой расы в Восточной Азии, а Англия с помощью большевистских свиней борется против Европы».

(А. Гитлер)

«В этой войне победит не тот, кто удачлив, а тот, кто прав».

(А. Гитлер{365})

Гитлер принадлежал к поколению, пережившему на фронте Первую мировую войну, и эта война имела определяющее значение для развития его геополитических представлений: в заключительной стадии Первой мировой войны захватнические помыслы Германии обратились не на Запад, а на Восток. Собственно, Германия и в войне-то оказалась из-за страха перед растущей мощью России — огромной тиранической империи, стоявшей у самого порога Германии и, по мнению немцев, враждебной по отношению к ней. К середине 1918 г. германцы выполнили свою главную задачу, избавились от самого страшного кошмара — царская Россия была побеждена и уничтожена, а Брестский мир гарантировал Германии ее завоевания. Брестский договор передавал Германии все, что она считала ценным в европейской части России. Как злорадно отметил один из членов германского правительства: «Именно на Востоке мы соберем проценты наших военных облигаций»{366}. Брестский договор открывал для немцев захватывающую перспективу создания огромного экономического пространства на Востоке Европы под контролем Германии, что обеспечило бы последней желанную автаркию (Германия в этот момент изнывала от эффективной континентальной блокады, организованной Англией).

Именно царская Россия мешала реализации старинной германской мечты о колонизации Востока, и вот в заключительной фазе войны эта помеха оказалась устранена: 1 марта 1918 г. немецкие войска захватили Киев: по указке Людендорфа была декларирована «Украинская держава» во главе с гетманом П.П. Скоропадским и под германским контролем, и это явилось основой для консолидации колонии-сателлита Германского Рейха. В оккупированной немцами Прибалтике кайзер стал герцогом Курляндским, в состав которого были включены Литва и Эстония, управляемые местным немецким меньшинством. В апреле 1918 г. войска германского генерала фон дер Гольца захватили Финляндию, также потенциального сателлита или союзницу Германии.

7 мая 1918 г. был подписан Бухарестский мир, который обеспечивал германцам хорошие возможности экономической экспансии в Румынии. По приказу Людендорфа немецкие войска были введены в Крым, тамошняя немецкая колония до войны была экономически доминирующей, и, по логике завоевателей, Крым также подлежал германскому освоению и колонизации. В сентябре 1918 г. немецкие войска добрались до бакинских нефтяных скважин, готовясь сделать рывок в Закавказье, чтобы занять стратегические позиции на границе с Центральной Азией. Даже приближающееся падение Габсбургской монархии и Османской Порты рассматривались немецким военным руководством как дополнительная возможность для экономической и политической экспансии на Ближний Восток и Юго-восточную Европу. Коротко говоря, к осени 1918 г. немцам казалось, что, несмотря на «тактическое» отступление на Западе, война отнюдь не проиграна, а, наоборот, на самых существенных направлениях выиграна с огромным перевесом. Более того, казалось, что из послевоенного перераспределения мира Германия (по экономическому потенциалу и масштабам природных богатств и ресурсов) выйдет равной США и Великобритании.

Положение вещей немцы осознали только в мае 1919 г., когда были опубликованы условия Версальского мира, воистину ставший для немцев «Карфагенским миром». И это несмотря на то, что Версальский мир позволил Германии сохранить все, что было создано Бисмарком. По Версальскому миру немцы потеряли относительно немного, но эти потери следует рассматривать в перспективе тех захватывающих дух завоеваний, которые Германия уже считала состоявшимися. По мнению Гитлера, после Брестского мира немецкое руководство стояло на верном пути в решении геополитической проблемы Германии, и вот в самый ответственный момент последовало «нелепое» поражение. Планы Гитлера начинались там, где кончался Брест-Литовский мир. В этом отношении интересно отметить, что гитлеровские геополитические устремления французский дипломат А. Франсуа-Понсе объяснял не расовой доктриной, а стремлением к преемственности кайзеровской внешней политике и ее достижениям, до которых Гитлер хотел сначала добраться, а потом и превзойти{367}. Мысль о том, что Россия навязала бы Германии куда более тяжелые условия (так и произошло в 1945 г.), не приходила в голову немцам, поскольку царская Россия была уничтожена именно при помощи германского оружия! Почему же тогда целые германские общины на Востоке Германия должна отдавать под власть варваров? Именно эти потери и вызвали у немцев сильную горечь и негодование, им казалось противоестественным жить под славянским игом, под игом людей, которые пришли к европейской цивилизации во многом благодаря немцам{368}

Гитлер, скорее всего, и находился в плену этого видения: для него война с Советским Союзом была осуществлением обширной территориальной экспансии немецкого народа с целью обеспечения его долгосрочной экономической безопасности и одновременно реализацией возможности постоянного расового обновления. В войне на Востоке речь шла не о таких банальных вещах, как изоляция Британии или обеспечением Германии жидким топливом. Общая картина гитлеровского видения перспектив войны на Востоке претерпевала во время войны некоторые изменения, под влиянием актуальной политики и реалий происходили переносы акцентов, но главный принцип сохранялся — он заключался в обеспечении Германии «жизненного пространства». Еще в 1919 г. Гитлер риторически вопрошал, справедливо ли, что в России земли на человека приходится в 18 раз больше, чем в Германии; поэтому неудивительно, что, став канцлером, Гитлер сразу объявил о своих намерениях и не забывал о них никогда. Уже в феврале 1933 г., выступая перед офицерами рейхсвера, он заявил, что расширение и укрепление армии является важнейшей предпосылкой восстановления внешнеполитических позиций Рейха, которые должны обеспечить переход к «завоеванию нового жизненного пространства на Востоке и безоговорочной и безусловной его германизации»{369}. Ни немецкая, ни мировая общественность, несмотря на открытое декларирование этих целей в «Майн кампф», не представляла, насколько последовательно будет действовать Гитлер. С другой стороны, эта гитлеровская «открытость» была затемнена и замаскирована его прочими декларациями и уверениями в собственном миролюбии и готовности к сотрудничеству; это делалось для успокоения соседей и выигрыша времени для подготовки к войне. Эти заверения и тактические маневры фюрера до сих пор дезориентируют историков.

Гитлер рассчитывал на то, что вследствие большевистской революции Россия ослаблена, и какие-либо позитивные достижения стали для нее невозможны. Из гитлеровской логики видно, что причиной нацистского экспансионизма нельзя считать оборонительную реакцию буржуазной Европы против большевистской опасности: глубоко укорененный в нацизме антикоммунизм и нацистский экспансионизм существовали каждый сам по себе. Первый был просто удобным предлогом для экспансии. Интересно отметить, что сначала Гитлер считал, что сумеет договориться с Польшей; когда этого сделать не удалось и Германия напала на Польшу, Гитлер просто распространил концепцию «жизненного пространства» (прежде относящуюся исключительно к России) и на Польшу. В этой связи интересно отметить, что цель польской кампании 22 августа 1939 г. Гитлер определял как «уничтожение Польши», «уничтожение ее жизненных сил, а не выход на определенную линию». Даже Данциг для него не был важной целью — это был всего лишь поводом к дальнейшему расширению или «округлению жизненного пространства».{370} Напротив, в отношении Советского Союза захватнические цели были заранее определены и зафиксированы. Эту фиксацию, бесспорно, привнес в геополитику сам Гитлер, но диалектика развития позиции Гитлера в отношении СССР имела довольно сложную природу: дело в том, что еще в 1914 г. правящие круги Германии оказались в своей геополитике в Восточной Европе во власти логики, последовательно опровергнуть или ревизовать которую довольно сложно. Центральное (срединное) положение Германии в системе держав в Европе всегда было чревато всевозможными осложнениями, и находившаяся на подъеме кайзеровская Германия хотела разорвать этот замкнутый круг проблем путем утверждения европейской континентальной гегемонии. Этот германский гегемонизм и империализм не были специфически немецкими: ничуть не лучше и не хуже были французские или английские имперские доктрины. После Первой мировой войны, однако, эта первоначально безобидная или, по крайней мере, трезвая немецкая геополитическая логика стала носить зловещий характер, поскольку Советская Россия могла осуществить желанную мировую революцию только через Берлин, а Запад мог защитить демократию и собственную интегральность только на Рейне. Гитлер, обладая необыкновенно развитым политическим инстинктом, использовал эту новую ситуацию для решения старой проблемы срединного (центрального), следовательно, не имеющего резервов развития, положения Германии путем экспансии на Восток, путем завоевания там «жизненного пространства». Это последнее, однако, было настолько отвлеченным понятием, что не имело никакого исторического смысла (может быть, только футуристическое){371}. Столь же нелепым выглядит и его стремление представить старую европейскую державу — Россию, имевшую вековые имперские традиции и долгое время являвшуюся самым существенным континентальным имперским центром силы, — объектом колонизации. Легко было предвидеть, что в случае неудачи этой авантюры сами немцы могли оказаться (с ГДР так и получилось) в той роли, которую они уготовили русским.

По всей видимости, огромное влияние на отношение Гитлера к России оказала националистическая традиция; основными выразителями антирусских настроений в Германии во время Первой мировой войны, когда Гитлер как губка, впитывал основы националистических убеждений, были три балтийских немца: Теодор Шиман, Иоганн Галлер и Пауль Рорбах. Двое первых были известными историками, а Рорбах был публицистом{372}. Колония прибалтийских немцев, несмотря на свою относительную малочисленность, во многих отношениях, и особенно в геополитическом, оказала огромное интеллектуальное воздействие на немцев в Рейхе. Многочисленные труды упомянутой троицы, несмотря на то, что эти деятели не были прямо связаны с нацистами и даже относились к ним критически, повлияли и на нацистов и на поколения немецких теоретиков и практиков национализма. Издавна прибалтийские немцы (с их культом эффективности, целесообразности и рациональности) с неодобрением и скептицизмом наблюдали за тем, как отвратительно устроено хозяйство в России; но объясняли плачевное состояние этой страны не расовой неполноценностью русских, как это делали нацисты, а культурными и этическими различиями. Справедливость этого можно признать и сейчас. Реакция русских на подобное отношение была соответствующей: немцев в России не любили — стоит вспомнить Штольца в романе И. А. Гончарова «Обломов» (1859 г.): вроде бы во всех отношениях положительный, образ этот вызывает у русского читателя устойчивую антипатию. Присущий немцам культ эффективности не мог совпасть с движениями русской души по причинам, вдаваться в которые мы не будем. Теоретики превосходства германцев считали русских неспособными измениться к лучшему, поэтому полагали, что русские, будучи не в состоянии ассимилировать даже близкие им народы (украинцев и белорусов), — не имеют право диктовать свою волю другим. Один из самых известных и читаемых теоретиков геополитики Пауль Рорбах в Первую мировую войну отстаивал идею расчленения России на «естественные» составляющие: Финляндию, Польшу, Бесарабию, Украину, Кавказ, Туркестан, Россию. Рорбах писал, что Российскую империю можно разделить на части, как апельсин — без разреза и ран, естественным образом{373}. Следует еще раз подчеркнуть, что ни один из упомянутых прибалтийских геополитиков не был расистом; эта разновидность империализма была вдохновлена национально-либеральными идеями, широко распространенными не только в Германии, но и во всей Европе, во всяком случае, в этих представлениях не было ничего исключительно немецкого. Вместе со всей цивилизованной Европой Рорбах осуждал преследования евреев в России. Не менее влиятельный и известный публицист профессор русской истории Теодор Шиман считал русскую империю искусственным образованием, ибо она, на его взгляд, представляла собой конгломерат несовместимых между собой народов и рас{374}. Не меньшей русофобией дышали многочисленные публикации И. Галлера, который пытался реставрировать старый лозунг крестоносцев о натиске на Восток, ибо, по его мнению, Россия все равно находится вне семьи европейских народов[21].

Суждения прибалтийско-немецких «остфоршеров», конечно же, были учтены Гитлером в его размышлениях о геополитическом «тупике» Германии (как он его себе представлял) накануне войны. Гитлер так обосновывал необходимость войны на Востоке: «Эта вечная болтовня о мире — она доводит народы до сумасшествия. Ведь в чем дело? Нам нужны зерно и древесина. Из-за зерна мне нужно пространство на Востоке, из-за древесины — одна колония, только одна. Мы жизнеспособны. Наши урожаи в 1938 г. и в этом году были прекрасными. Но однажды почва истощится и откажется работать, как тело, после того как проходит эффект от допинга. И что тогда? Я не могу допустить, чтобы мой народ страдал от голода. Не лучше ли мне оставить два миллиона на поле боя, чем потерять еще больше от голода? Мы знаем, что это такое — умирать от голода. У меня нет романтических целей, у меня нет желания господствовать. Прежде всего, я ничего не хочу от Запада, — ни сегодня, ни завтра. Я ничего не хочу от регионов мира с высокой плотностью населения. Там мне ничего не надо, совсем ничего, раз и навсегда. Все идеи, которые мне приписывают по этой части — выдумка, но мне нужна свобода рук на Востоке»{375}. Приблизительно так же Гитлер обосновывал внешнюю экспансию и в «Майн кампф»: «Германия имеет ежегодный прирост населения в 900 тыс. человек, и задача пропитания этой массы людей становится из года в год все сложней, и однажды станет вовсе неразрешимой, настанет голод». Выход Гитлер видел не в ограничении рождаемости (этот путь отнимает у народа будущее, полагал Гитлер), не во внутренней колонизации (этот путь чреват распространением пацифизма, по мнению Гитлера), не в активной торговой и промышленной экспансии (другие европейские страны, он полагал, будут сильными конкурентами Германии), а в более «здоровом», по его выражению, пути — в территориальных захватах{376}. После 1933 г., по мере наращивания вооружений, экономическая проблема становилась все более приоритетной и важной.

В августе 1936 г. в «Памятной записке» к четырехлетнему плану Гитлер ставил задачу через 4 года быть готовым к войне на Востоке; эта война, по его мнению, должна дать сырьевую и продовольственную базу для немецкого народа. На совещании 5 ноября 1937 г. Гитлер заявил: «Участие в мировом хозяйственном процессе: перед нами возведены границы, которые мы не в состоянии устранить… И в особенности следует основательно задуматься над тем, что с момента окончания мировой войны происходит индустриализация как раз тех стран, которые ранее были экспортерами продовольственных товаров». А поскольку автаркия в Германии может быть реализована только в отдельных отраслях, то Гитлер делает вывод: «Единственный и, вероятно, кажущийся несбыточным способ устранить наши трудности лежит в завоевании более обширного жизненного пространства, то есть в том, что во все времена было причиной основания государств и народных движений»{377}. 9 января 1941 г. Гитлер говорил, что «русская территория таит в себе неизмеримые богатства. Германия должна установить над ней экономическое и политическое господство, но не присоединять ее к себе. Тем самым создадутся все возможности для будущей борьбы с континентом, и тогда уж Германию разгромить не удастся никому»{378}. Отто Вегенеру, руководителю экономико-политического отдела

НСДАП, концепцию завоевания «жизненного пространства» в России Гитлер разъяснял таким образом: «Европе, чтобы выстоять в решительной борьбе с Америкой, потребуется зерно, мясо, древесина, уголь, железо и нефть России»{379}.

В октябре 1941 г. Гитлер говорил, что захваченное в России «жизненное пространство», по-видимому, обеспечит автаркию для Европы: «Где еще мы найдем область, имеющую железо столь высокого качества, как украинское? Где еще столько никеля, угля, марганца, молибдена? Это же те самые марганцевые рудники, из которых получает руду Америка. К тому же есть возможность разведения каучуконосных растений! Если их посевную площадь довести до 40 тыс. га, то мы покроем все наши потребности в резине»{380}. Особенно «проникновенно» о советских богатствах Гитлер говорил в беседе с голландским нацистом Муссертом: «В распоряжении Востока, по-видимому, находятся гигантские запасы сырья, будь то в сельском хозяйстве или в отношении рудных залежей. Россия, безусловно, самая богатая страна на земле. Вспомним хотя бы о железорудных месторождениях Керчи, о запасах нефти, о редких металлах и так далее. Кроме того, в распоряжении России есть, вероятно, важнейшее сырье — человек»{381}. Представление о том, что этим «сырьем» в СССР распоряжаются плохо и не те люди, в Германии было распространено не только среди нацистов; так, государственный секретарь Вейцзекер, довольно далекий от нацистов, описывал свое впечатление от визита советской делегации в Берлин в 1940 г.: «Свита Молотова состояла их типичных уголовных типов, как будто специально подобранных для съемки кинофильма. Мне стало даже не по себе, что огромный 130-миллионный народ представлен подобной делегацией»{382}.

Таким образом, ясно, что именно геополитические, а не идеологические задачи предопределили для Гитлера главное направление экспансии — Советский Союз; следовательно, не «еврейско-большевистский» характер Советского Союза был подлинной причиной принятия Гитлером программной целевой установки на войну против России. Решение о начале этой войны было принято независимо от этого, хотя, конечно, Гитлеру удалось использовать антибольшевистскую пропаганду в качестве дополнительного обоснования завоевательных целей на Востоке. Этот же предлог был основным и в оправдании «разрыва» с бисмарковской традицией союза с Россией: в России во времена Бисмарка господствующее положение занимала германская элита, а в СССР настоящими хозяевами являются евреи{383}. По этому поводу Гитлер однажды заявил: «Нордическая раса имеет право доминировать во всем мире — вот краеугольный принцип нашей внешней политики. Поэтому никакой союз с Россией, славяно-татарским государством, которым управляют евреи, невозможен. Знавал я этих славян в своей собственной стране! Когда над ними доминируют немцы, Германия может объединиться с ними для достижения общих целей, как это было во времена Бисмарка. Сегодня же такое поведение было бы преступлением»{384}. Собственно, господство евреев и большевизм были для Гитлера идентичны. Нельзя упускать из виду и характерный для австрийца устойчивый антиславизм Гитлера. В «Майн кампф» он писал: «во время русско-японской войны я был на стороне японцев, в поражении русских я увидел и поражение австрийского славянства». Характерен его отклик об убийстве кронпринца Франца Фердинанада: «Самый большой друг славян пал под пулями фанатика-славянина. Вначале я боялся, что кронпринца убил какой-нибудь немецкий студент из-за славянофильства наследника австрийского престола»{385}. С началом войны на Востоке антиславизм этот стал нарастать, принимая гротескные формы и эксцессивный характер. Об этом свидетельствует то, Красную Армию планировалось отбросить за Урал; в Сибири Гитлер допускал существование остатков большевистского режима. Он рассчитывал на возникновение перманентных вооруженных стычек с вермахтом, позволявших бы вермахту поддерживать боевой дух и испытывать новые. Такой беспредельный акционизм кажется просто анекдотическим, но, тем не менее, это так. 9 июля 1941 г. Геббельс: «Если большевизм будет ликвидирован, на Востоке достаточно оставить 50 дивизий. Этими силами страна, поскольку она станет нами оккупирована, будет совершенно умиротворена»{386}. В сентябре 1941 г. Гитлер заявил, что граница между Европой и Азией проходит не на Урале, а там, где кончаются поселения племен германского толка и начинается славянство; поэтому задачей немцев, на его взгляд, должно стать максимальный перенос этой границы на Восток{387}.

К концу 1941 г. вермахтом в СССР был завоеван 1 миллион квадратных километров территории с населением в 60–70 млн. человек. К осени 1942 г. площадь завоеванной территории удвоилась. До войны на этой земле проживало 85 млн. человек, после эвакуации осталось около 70 млн. Под гражданским управлением в рейхскомиссариате Украина и Остланд проживало 50 млн. человек{388}. Под германскую оккупацию попало 47% сельскохозяйственного производства СССР, треть промышленного производства.

Нацистское руководством постановило, что непосредственно прифронтовая полоса будет составлять 15–25 км, за ней следует в 50 км шириной «войсковой тыл» (r?ckwartige Heeresgebiet), затем шириной в 100 км «армейский тыл» (r?ckwartige Armeegebiet). На гигантской оккупированной территории немцами был установлен новый порядок — была установлена военная и гражданская администрация. Какой будет эта администрация, зависело от многих факторов, и в разных районах Восточного фронта она была разная. В тылу группы армий Центр во главе военной администрации были участники заговора против Гитлера офицеры Шлябрендорф, Тресков, Герсторф. Они распорядились вновь открыть школы и училища, а на Кавказе, по указанию Штауффенберга, была восстановлена свобода вероисповедания для мусульман, православных и буддистов, и началось преобразование колхозов в кооперативы{389}.

За полосами военной администрации в ведении гражданской администрации находились два комиссариата, которые номинально подчинялись созданному 17 июля 1941 г. и утвержденному в ноябре{390} «Восточному министерству» (Ostministerium) во главе с Розенбергом; его заместителем и постоянным представителем на оккупированной территории являлся Альфред Майер{391}. Это министерство в шутку немцы именовали «министерство хаоса», поскольку Розенберг почти не имел возможностей влиять на номинально подчиненные ему рейхскомиссариаты «Ост-ланд» (во главе с Генрихом Лозе, гауляйтером Шлезвига и Гольштейна) и «Украина» (во главе с гауляйтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом)[22]. Крым планировали сделать частью рейхскомиссариата «Украина». В СССР наивысший административный пост, доступный местным, был пост бургомистра или (редко) окружного начальника. Впрочем, в Польше местным жителям и эти административные должности были не доступны. И Кох и Лозе имели прямой выход на Гитлера и, разумеется, следовали его распоряжениям, а не приказам Розенберга. Конкурентами фиктивной власти Розенберга были Геринг с полномочиями экономического диктатора; министерство вооружений Шпеера, обладавшего особой властью; ведомство Заукеля, ведавшее рекрутированием рабочей силы, а также многочисленные эсэсовские начальники{392}.

Сначала немецкая оккупационная политика исходила из необходимости создания на территории СССР нескольких вассальных государств. Эта концепция Розенберга представлялась оптимальной, ибо готовность к сотрудничеству в западных районах СССР была довольно велика. Гитлер и сам указывал, что идеология не является прочным связующим элементом советской системы, и стоит только убрать функционеров, поддерживающих ее, как государство рухнет{393}. Если в момент нападения на Польшу характер войны на уничтожение был неочевиден, то в войне против СССР он стал явственным; Гитлер неоднократно повторял, что это война на уничтожение, и ни о каких послаблениях врагу не может быть и речи. Гитлеровские планы предусматривали оккупацию СССР до Урала; на этой линии нацисты собирались удерживать противника точно так же, как на своих границах Римская империя удерживала варваров.

Советские немцы и некоторые национальные группы (латыши, эстонцы) в СССР были признаны «достойными германизации»; другие нации рассматривались как резервуар дешевой рабочей силы.

Единственным осуществленным на Украине проектом по колонизации было поселение Хегевальд; для него силой очистили от украинцев несколько сел и заселили их немцами с Волыни{394}. Вообще, ожидания аграрных романтиков Гиммлера и Розенберга в отношении бурной немецкой колонизации Востока оказались полной чепухой; хотя во время войны на Восток переместилось около полумиллиона немцев, но это были не крепкие крестьяне-фермеры, а горожане: чиновники и предприниматели, приехавшие в надежде получить синекуры или чем-нибудь поживиться.

Промышленный потенциал оккупированных советских территорий не очень эксплуатировался нацистами: в их распоряжении находилось промышленное производство всей Европы; на Востоке они занимались в основном грабежами. В будущем, однако, планировалась «европеизация» и «модернизация» некультурного, с точки зрения нацистов, Востока — все пространство до Черного моря они собирались покрыть сетью автобанов. При этом Гитлер принципиально отклонял возможность сотрудничества с местным населением, что не без успеха делали японцы при оккупации Юго-восточной Азии. Берлин отклонил также предложение Муссолини декларировать европейскую хартию, которая дала бы народам оккупированной Европы какую-нибудь надежду на самостоятельность в будущей Европе.

Европейскую территорию СССР Гитлер планировал поделить на четыре провинции — рейхскомиссариаты: рейхскомиссариат Остланд с центром в Риге должен был охватывать государства Балтии и Белоруссию; его нацисты хотели населить немцами Поволжья, датчанами, норвежцами, англичанами; рейхе комиссариат Украину со столицей в Ровно, как будущую немецкую житницу, планировалось быстро заселить 20 млн. немцев; рейхскомиссариат Кавказ со столицей в Тбилиси становился нефтяным придатком Третьего Рейха; самая крупная провинция — Московия — простиралась от Балтики до Уфы. По детальному плану ДАФ, после войны Россия должна была попасть под экономический контроль немцев, как и польские территории. Планировалось в течение 100 лет постепенно заселить немцами территорию до Урала{395}. Германскую «Ривьеру» собирались устроить в Крыму (переименованном в Готенланд); сюда хотели переселить немцев из Южного Тироля. Ключом к колонизации оккупированных на Востоке земель должна была стать система автобанов, которые, по словам Гитлера, сотрут границы старой Европы: Ф. Порше утверждал, что по хорошей дороге от Одессы до Берлина можно будет добраться за 30 часов. Сама колонизация должна была выглядеть, как американская колонизация Дикого Запада — каждое немецкое семейство колонистов будет обрабатывать свой даровой участок земли, а на ночь укрываться в укрепленной деревне. Россию Гитлер рассматривал как немецкую Индию; для понимания психологии «туземцев» он даже рекомендовал немецким офицерам на Восточном фронте читать Карла Мая — автора романов о Чингачгуке и Виннету…

Первый вариант плана освоения восточных территорий, составленный профессором Конрадом Майером-Херлингом после совещания у Гитлера 15 июля 1941 г., был признан негодным. Разрушая эсэсовские планы, Гитлер приказал включить большие куски советской территории непосредственно в состав Рейха: Прибалтику и Крым{396}. Новый вариант «генерального плана Ост» был готов в конце мая 1942 г.; он был рассчитан (при двух подготовительных годах) на пять пятилеток, в течение которых планировалось «онемечить» так называемую «Ингерманландию» (Ленинград, Псков, Новгород), «Готенгау» (Крым и район Херсона), район Мемеля и Нарвы (Западная Литва и Белосток). Колоссальные проекты поселений можно было осуществить только при помощи привлечения больших контингентов рабочей силы. Гиммлер в речи 9 июля 1942 г. сказал: «Третьей большой проблемой в мирные дни станут поселения на Востоке. Война не имела бы смысла, если бы после нее мы не стали заселять немцами Богемию и Моравию, юго-восточные районы Пруссии, Западную Пруссию, Район Варты, Верхнюю Силезию, генерал-губернаторство, Крым, Ингерманландию — все нужно будет сделать за 20 лет. Но сделать это не удастся, если на Востоке мы не наладим производства кирпича и черепицы, если мы не соберем в концлагеря достаточное количество рабов для работ по строительству дорог, вокзалов, городов и деревень для немцев, первые поколения которых должны уже в ближайшее время начать осваиваться на Востоке»{397}.

Сейчас Освенцим справедливо считается символом холокоста; однако, возможно, главные мотивы создания этого огромного концлагеря были утилитарного свойства. Гиммлер, Поль и эксперты СС планировали Освенцим не как лагерь уничтожения, а как рабочий лагерь для строительства поселений для немцев на Востоке, для производства кирпича и других строительных материалов. В этом лагере планировалось собрать большое количество рабочей силы для ее последующего использования на Востоке. Только с лета 1942 г., когда планирование восточных немецких поселений стало отодвигаться сначала в неопределенное, а затем и вовсе в нереалистическое будущее, — тогда Аушвиц-Биркенау стал превращаться в лагерь смерти. Сюда было депортировано около 1,3 млн. человек, большинство из которых погибло{398}.

В марте 1941 г. Гитлер постановил, что на оккупированных в России территориях армейские функции будет осуществлять вермахт, СС будет исполнять полицейские функции, общими вопросами администрирования будет заниматься имперское министерство оккупированных районов Востока во главе с А. Розенбергом, а экономические вопросы будут находиться в юрисдикции ведомства четырехлетнего плана{399}. Вопреки гитлеровским постановлениям, до практического экономического освоения восточных земель дело не дошло; можно сказать, что оккупанты ограничились грабежом. Дело в том, что одним из приоритетных направлений гитлеровской политики было сохранение в Германии стандартов питания (за счет вывоза продовольствия с оккупированных советских территорий). Немецкий «продовольственный диктатор» Герберт Баке планировал изъятие продовольствия в СССР, допуская при этом смерть от голода около 10 млн. человек. В брошюре «Двенадцать заповедей для немецких сельскохозяйственных экспертов в России» Баке указывал, что нищета и голод — это непременные спутники жизни русских людей уже много веков, поэтому к ним не может быть никакого снисхождения и сочувствия{400}. Впрочем, политика голодной смерти была частью более широких гитлеровских планов в отношении будущего СССР.

В этой связи весьма характерен ход колонизации восточных территорий, ради которой, собственно, и велась война. Можно определенно сказать, что переселенческие и колонизационные потенции Германии нацистами были абсурдно переоценены, а в реализации планов колонизации эсэсовцы провалились. Насколько большого успеха Гиммлер добился в создании Ваффен СС, насколько эффективный полицейский аппарат был создан в Германии, насколько жесткая система концлагерей была создана СС, настолько же провальной и неудачной была поселенческая политика и колонизационная политика СС. На этом «поприще» Гиммлера ожидала и масса проблем объективного свойства и организационных провалов, являвшихся следствием интриг соперничающих с СС инстанций.

Розенберг, один из конкурентов Гиммлера на Востоке, прекрасно видел перспективу своей административной власти перед лицом конкуренции с СС: «Наша задача будет состоять в том, чтобы возможно быстрее принудить согнанных в резервации славян к эмиграции или вымиранию. Все позитивные задачи возьмет на себя СС». В борьбе за компетенции Розенберг имел хорошую поддержку в лице ответственного за продовольствие и сельскохозяйственное производство в «экономическом штабе Ост» Иоахима Рике, который до 1939 г. руководил имперским ведомством по переселению, вытесненным в борьбе компетенций СС; теперь, при поддержке вермахта и Геринга, Рике стремился взять под контроль продовольственные поступления с Востока. Под его началом было более 10 тыс. сельскохозяйственных функционеров, руководивших колхозами и другими предприятиями.

Сохранение старой системы землепользования летом 1941 г. объяснялось немцами тем, что массовое перераспределение земли может привести к голоду, как привели к голоду колхозы. 27 августа 1941 г. было утверждено нацистское «Положение об общем дворе». В нем было заявление, что «немцы признают исключительно частное имущество, а колхозы придуманы коммунистами, чтобы погубить русское крестьянство», но из него все же следовало, что колхозы (общие дворы) сохраняются. Объем сданной сельхозпродукции устанавливался оккупантами не ниже прошлогоднего. Право на собственное хозяйство можно было доказать своей работой{401}. В целом, руководство общими дворами обычно возлагалось на немцев, на советских граждан, обиженных властью, иногда на прежних председателей или агрономов при условии, что они гарантируют предотвращение падения производства. Были случаи назначения управляющими даже бывших помещиков, если они были немцы: так, в Лужском районе Ленинградской области управляющими стали барон Бильдерлинг и барон фон Розен. Набрать нужное количество управляющих не удалось, и на одного руководителя приходилось порой по нескольку тысяч га земли. В некоторых местах руководство сельскохозяйственными делами осуществлялось непосредственно воинскими частями и комендатурами{402}.

В оккупированных районах СССР порядок землепользования, размеры полевых и приусадебных участков и распределение урожая отличались большой пестротой. Поскольку единой гражданской администрации не было, каждая местная комендатура вводила свои порядки. В оккупированных районах Ленинградской области были введены индивидуальные формы землепользования, но в одних районах земля нарезалась по числу едоков (Сланцевский район), а в других (Гдовский район) — всем поровну. Незначительная часть колхозного инвентаря и скота в этих районах раздавалась крестьянам, но большая часть реквизировалась воинскими частями. На Северном Кавказе немцы создавали так называемые «десятидворки» для совместной обработки земли. На каждую «десятидворку» они оставляли одну-две лошади, на каждую семью — по пуду муки и зерна, а весь остальной скот и продовольствие конфисковывали. В Курской области общинное хозяйство именовали «экономией», в которой крестьяне обязаны были работать три дня в неделю, а остальное время могли использовать для обработки своих наделов{403}.

Иногда сельскохозяйственные функционеры оккупантов чувствовали себя будущими хозяевами крестьян и, к неудовольствию Розенберга, стремились сохранить колхозы и препятствовать передаче земли крестьянам на местах{404}. Летом 1942 г. сельскохозяйственные вожди на Востоке решили создать сеть опорных пунктов для надзора над так называемыми «товариществами по обработке земли» (Landbaugenossenschaften), созданными на колхозной основе; землю этих товариществ (в них попала 1/10 земли всех колхозов) Розенберг планировал со временем передать в собственность крестьянам, чтобы повысить продуктивность их хозяйств{405}. Местные нацистские функционеры, напротив, предполагали, что со временем эти опорные пункты станут их собственностью. Поэтому они не были заинтересованы в реприватизации земли местными крестьянами — этим и объясняется феномен сохранения нацистами колхозной организации на оккупированной территории СССР Статс-секретарь имперского министерства продовольствия Г. Баке даже заявил: «если бы колхозы и совхозы не были бы созданы большевиками, их должны были создать мы»{406}. Сельскохозяйственный статус 1942 г. только переименовал колхоз в «общинное хозяйство», которое должно было стать переходной формой к будущему частному крестьянскому хозяйству. Совхозы же, в отличие от колхозов, находились под прямым руководством немецких экспертов, которых на нацистском жаргоне именовали «сельскохозяйственными руководителями» (Landwirtschaftsfuhrem); их местное население боялось и ненавидело.

23 мая 1941 г. были утверждены «Основные направления экономической политики» (Wirtschaftspolitische Richtlinien) экономического штаба Ост. В соответствии с ними, европейская часть Советского Союза оказалась разделена на две половины: на экспортирующее продовольствие Черноземье (Uberschufigebiete) и дотационную лесную зону (Zuschufigebiete). Одна должна быть отделена от другой; это означало постепенное вымирание или выселение миллионов людей. Такая участь грозила, прежде всего, населению больших городов, поскольку в соответствии с нацистскими планами промышленное производство должно было исчезнуть. Немецкую политику характеризовало не намеренное стремление к физическому уничтожению местного населения на территории СССР, но, скорее, неучет голода и его последствий. Это, впрочем, никак не релятивирует преступные расовые и человеконенавистнические цели оккупантов.

Насколько в немецких войсках на Восточном фронте были осведомлены об этих планах? «Основные направления политики» экономического штаба Ост от 23 мая 1941 г. были внутренним документом этой организации, и в войсках о нем ничего не знали. Для войск предназначался другой документ — «Основные направления руководства экономикой во вновь оккупированных восточных районах» от июня 1941 г., так называемая «зеленая папка». В «зеленой папке» зловещие намерения нацистского руководства были несколько завуалированы: рекомендовалось содействовать экономическому восстановлению и развитию только тех районов, которые могли поставлять в Рейх продовольствие и нефть. Во всех же остальных (это почти все районы северной и центральной России) экономическое руководство должно ограничиваться поддержанием существующего уровня развития производства{407}.

Например, до войны в Минске было 332 фабрики с 40 тысячами рабочих, а в октябре 1941 г. осталось 39 фабрик и 3378 рабочих мест{408}. Более того, и работающие предприятия должны были обслуживать сиюминутные интересы оккупантов; активность многочисленных немецких «обществ с ограниченной ответственностью» (GmbH) ограничивалась, по большей части, грабежом оккупированных территорий. В Германии ходила шутливая расшифровка аббревиатуры GmbH: «Greift mit beiden Heinden» (хапай обеими руками).

Именно по этой причине достигнутые в период нацистской оккупации производственные показатели были удивительно низкими: если до войны шахты Донецка давали ежегодно 90 млн. тонн угля, то ежегодная добыча при нацистах составила всего 4,1 млн. тонн. Из Криворожского железорудного бассейна нацисты получали только 12% от довоенного уровня добычи руды. Оккупированные районы Советского Союза давали Рейху только седьмую (!) часть того, что шло в Германию из Франции. Парадоксально, но в 1940 г. по торговым договорам Германия получила от СССР 700 тыс. тонн ячменя, а в 1942 г., в условиях насильственных реквизиций, — всего 120 468 тонн. И вообще, в мирное время немцы получали от СССР больше сырья и продовольствия, чем смогли взять силой во время войны. Министр финансов граф Шверин фон Крозигк считал, что причиной столь низких экономических показателей было отвратительно организованное оккупантами хозяйствование{409}. Совершенно очевидно, что главный гитлеровский интерес на Востоке имел не экономическую, а геополитическую природу — в противном случае Гитлер не стал бы рубить яблоню для того, чтобы снять урожай яблок одного года…

Политика оккупантов в сфере финансов, налогов и заработной платы также свидетельствовала о том, что они не собирались создавать какой-либо прочной системы, а ограничивались грабежом. Платежным средством на оккупированной территории были объявлены банкноты германских кредитных касс (Reichskreditkassenschein). Они имели вид денежных знаков, но по существу являлись денежным суррогатом, не имевшем никакого обеспечения. Расчеты же в рейхсмарках, имевших золотое обеспечение, были на оккупированной советской территории категорически запрещены — это делалось для того, чтобы избежать их накопления в руках местных жителей. Даже жалование солдатам выплачивали оккупационными марками. Когда начались валютные спекуляции, власти распорядились обменивать советские рубли на оккупационные марки при курсе 1:10. На юге России и на Украине имел хождение «карбованец», который также имел 1/10 стоимости марки{410}.

Что касается налогов, то, основным налогом в сельской местности был подушный налог; его сумма была фиксированной — 120 руб. с человека в год, и собирали этот налог в конце года. Этот налог был довольно тяжелым: бургомистр из «новой русской администрации», например, получал самую большую зарплату — 1500 руб., мелкие служащие получали от 300 до 700 руб. Для простых же людей выплата налогов стала непосильным бременем, поскольку даже при выполнении различных работ на оккупантов оплата не предусматривалась, а практиковалась выдача продовольственных пайков в форме производственного питания. Более того — за невыполнение заданий людей лишали продовольствия. Согласно официальной установке немецких властей, заработная плата на производстве и рыночные цены должны были сохраняться на дооккупационном уровне. Исходя их этого, оплата квалифицированного рабочего в оккупированных районах РСФСР составила 1,70 руб. в час, неквалифицированных — 1 руб. в час. В итоге зарплата квалифицированного рабочего составляла в месяц 300 руб., а неквалифицированного — 150 руб.{411}

Постепенно немцы стали переходить на натуральные сборы: деньги обесценивались. Осенью 1942 г. в одном из партизанских донесений говорилось о следующих налогах для русского населения Смоленщины: поставки хлеба — по 3 центнера с га, поставки молока — по 360 литров с коровы, поставки яиц — по 30 яиц с одной курицы, поставки шерсти — 475 граммов шерсти с овцы, налог на собак — 200 руб. В ряде случаев оккупационные власти взимали даже особые налоги за окна, двери, «излишнюю» мебель{412}. В некоторых районах устанавливались налоги по сдаче «даров леса». Так, в Смоленской области оккупанты требовали от каждого крестьянского хозяйства по килограмму сушеных грибов, земляники и малины; кроме того, сельские жители обязаны были сдавать бруснику, липовый цвет, пр.

Не на оккупированных советских территориях, а только в Чехии и Моравии (и отчасти в аннексированных у Польши землях) нацисты смогли приступить к начальной стадии освоения отобранной у славян земли. Когда Гейдрих стал рейхспротектором Чехии, он получил возможность реализовать планы СС по созданию поселений в Богемии и Моравии. При вступлении в должность 2 октября 1941 г., Гейдрих сказал, что на Востоке нужно создать слой немецких «хозяев», которые будут распоряжаться славянскими «илотами»; что на первом этапе нужно заселить аннексированные польские районы, затем территорию собственно Польши, а затем Украину. Несмотря на то, что в этих планах ничего принципиально нового не было, Гитлеру эти предложения понравились{413}. В одной из застольных бесед он однажды сказал, что чехи прилежны и исполнительны и, может быть, они смогут служить надсмотрщиками на Востоке. Гитлер поддержал Гейдриха и разрешил распространить область действия эсэсовского «Имперского комиссариата по укреплению немецкой народности» на Богемию и Моравию, что стало крупной победой ведомства Гиммлера. Убийство Гейдриха спутало планы СС в Богемии, ибо его преемник, генерал-полковник полиции Далюге, старый оппонент Гиммлера, был сторонником объединения вопросов колонизации и эксплуатации оккупированных территорий под эгидой министерства Шпеера. В Лотарингии местный гауляйтер Роберт Вагнер был против поселения 5 тыс. человек из Буковины — Вагнер сам хотел решать вопросы, связанные с переселением, а не исполнять приказы соответствующих эсэсовских ведомств. С большими трудностями столкнулись и планы создания немецкого поселения в районе Замостья (дистрикт Люблин); это поселение должно было стать первым в цепочке немецких поселений от Балтики до Крыма. Гиммлер планировал переселение 60 тыс. немцев с Волыни в стратегически важные пункты района Житомира и Винницы{414}. Вооруженное сопротивление этому оказали местные польские и украинские крестьяне; протестовали и гражданские немецкие власти, опасавшиеся срыва планов производства сельскохозяйственной продукции и покушения на их компетенции.