§2. ТРАДИЦИОННЫЕ КОНФЛИКТЫ СРЕДИ ГЕНЕРАЛИТЕТА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ В РУССКО-ЯПОНСКУЮ ВОЙНУ 1904-1905 гг.

§2.

ТРАДИЦИОННЫЕ КОНФЛИКТЫ СРЕДИ ГЕНЕРАЛИТЕТА МАНЬЧЖУРСКОЙ АРМИИ В РУССКО-ЯПОНСКУЮ ВОЙНУ 1904-1905 гг.

Классическим основанием для конфликтов в офицерском корпусе к началу боевых действий в Русско-японскую войну следует признать так называемое старшинство нахождения офицера в чине и должности. Еще во время войны 1877-1878 гг. конфликты среди генералитета на основании старшинства и при распределении командных полномочий получили огласку. Чтобы избежать вредных трений между военачальниками, были приняты меры в виде особого разделения войск{133}. Тем не менее негативных последствий личного соперничества избежать не удалось. Так, М.Д. Скобелев не получил своевременно подкрепления во время боя 30 октября 1877 г. за Зеленые горы{134}. Конфликты генералов действующей армии в войну 1877-1878 гг. во многом компенсировались личным присутствием монарха и непосредственным контролем ситуации с его стороны. В 1904-1905 гг. император находился вне театра военных действий.

Старшинство в чине для высших офицеров, как, впрочем, и для всех остальных категорий офицеров, определялось, по общему правилу, днем высочайшего приказа о производстве в чин или тем днем, который указан в самом приказе, а при производстве в чин за военный подвиг — днем совершения подвига. В Российской империи периодически издавались так называемые «Списки офицеров по старшинству». Более раннее по сравнению с другими потенциальными претендентами на занятие вакантной должности или чина производство в предыдущий чин или должность позволяло офицеру претендовать на производство в следующий чин. Получалось, что в подполковники производился самый старший («старый») капитан, в полковники — подполковник. Исключения из системы старшинства оказывались возможными при производстве в следующий чин за особые заслуги либо при переводе из гвардии в армию, позволявшем «перепрыгнуть» два чина.

Проблема конфликтов на основании так называемого старшинства во 2-й Маньчжурской армии проявилась в мемуарах в связи с назначением на должность начальника Ляохейского отряда генерал-майора В.А. Толмачева, не имевшего высшего военного образования. Дело в том, что командующий 2-й армией генерал А.В. Каульбарс отказал в назначении на эту должность генерал-лейтенанту П.Н. Баженову, имевшему опыт командования крупными соединениями. Мотивировал он свой выбор тем, что личная неприязнь последнего к А.Н. Куропаткину вызвала бы нарекания со стороны главнокомандующего и помешала бы делу{135}. Генерал П.Н. Баженов не мог смириться с назначением генерал-майора В.А. Толмачева, т.к., по его собственному признанию, он получил должность генерал-лейтенанта еще тогда, когда В.А. Толмачев «едва выслужил полковничьи погоны»{136}. Действительно, официальными данными старшинство в чине генерал-майора Толмачева определялось от 4 апреля 1904 г.{137}, в то время как старшинство Баженова в чине генерал-лейтенанта определялось 6 декабря 1898 г.{138} С точки зрения системы старшинства даже если бы Толмачев был с Баженовым в равных чинах, то он все равно не имел права занимать должность начальника Ляохейского отряда. Система старшинства, на мой взгляд, явилась своеобразным местничеством.

Боевая обстановка требовала быстрых и рациональных решений в соответствии с качествами командира. О негативном влиянии старшинства на ход боевых действий генерал Каульбарс писал генералу Линевичу, сменившему на посту главнокомандующего Куропаткина: «Безжалостно удалять из армии все то, что не соответствует ее духу по всему складу понятий и характеру. Надо не церемониться с неудовлетворительными старшими начальниками, особенно с генералами. В России найдется масса подготовленных людей, жаждущих движения по службе, если мы не будем останавливаться перед старшинством. Система старшинства, при установившемся порядке аттестации, ныне должна быть признана окончательно несостоятельной»{139}.

Еще одним направлением противоречий среди высшего состава армии следует признать традиционные натянутые отношения между генералами, причисленными к Генеральному штабу, и лицами, сделавшими карьеру «в строю». Формально «Положение о полевом управлении войск в военное время», согласно ст. 146, требовало от начальника штаба докладывать командующему армией «поступающие на его имя бумаги и представления, до какой бы части полевого управления они не относились, и присутствовать при личных докладах начальников главных отделов полевого управления, когда командующий армией признает нужным потребовать от них такового доклада»{140}. Статья 152 Положения о полевом управлении войск предполагала, что «начальник штаба содействует ему (командующему армией. — А. Г.) в достижении общих боевых целей»{141}. Но взаимодействие начальника штаба и командира соединения на войне в большей степени зависит от их личных взаимоотношений, чем от нормативных документов. Так, далекими от идеальных оказались отношения начальника штаба 2-й Маньчжурской армии генерал-лейтенанта Н.В. Рузского и ее командира O.K. Гриппенберга. Первый получил образование в Академии Генерального штаба[10], а генерал O.K. Гриппенберг представлял собою строевика, вышедшего из гвардии{142}. По образному выражению мемуариста П.Н. Баженова, своими глазами видевшего происходящее, представителей Генерального штаба стремились «при каждом удобном и неудобном случае, как говорится, осаживать…»{143} Старый гвардеец Гриппенберг не испытывал полного доверия к офицерам Генерального штаба, даже если сам подбирал кандидатов для своего штаба.

Новые изобретения в области военных технологий привели к конфликту поколений. Между представителями «старого» и «молодого» поколения наблюдались ярко выраженные профессиональные разногласия{144}. Офицеры новой формации, такие как М.В. Алексеев, после первых серьезных боев уже не связывали никаких надежд на будущие преобразования в армии с начальниками вроде А.В. Каульбарса или А.Н. Куропаткина. Еще перед Мукденской битвой Алексеев писал: «Неужели мы не воспользуемся теми обширными уроками, которые получили за последние годы? Неужели будем продолжать обманывать себя?»{145} Поручик С.А. Толузаков характеризовал представителей старшего поколения как славных участников прежних кампаний, честных, хороших людей, даже храбрых, главный недостаток которых заключался в том, что они придерживались тактики «времен очаковских и покоренья Крыма»{146}.

Генерал O.K. Гриппенберг, родившийся в 1838 г., общее образование получил в частных учебных заведениях, а военное — «на службе»{147}. Большинство военачальников его поколения не имели элементарных сведений о новых видах вооружения и их использовании на поле боя. Они зачастую требовали от подчиненных генералов и командиров полков пребывания в передовых цепях{148}. Штабс-капитан А.А. Свечин описывал в своих воспоминаниях эпизод из боевых будней стрелкового полка под Тюренченом. Молодой подпоручик, присланный в полк из училища, командуя стрелковой цепью своего взвода, позволил себе присесть на колено в тот момент, когда давал команду «залп». Пожилой командир полка, давно заслуженный полковник, сделал ему замечание. Он требовал, чтобы офицеры в цепи ни в коем случае не ложились, а стояли в полный рост, подвергаясь смертельной опасности{149}.

Такие случаи не были единичными{150}. Подпоручика поддержали все бывшие под огнем офицеры, но вслух высказать свои претензии, что тоже очень характерно, никто не решился{151}. После первых кровавых уроков, преподнесенных войной, заслуженному полковнику пришлось признать несостоятельность своей точки зрения по данному вопросу. Один из офицеров канцелярии штаба 4-го Сибирского армейского корпуса указывал на то, что своеобразный конфликт поколений формировался еще в военных учебных заведениях и негативно сказывался на уровне подготовки офицеров. Согласно его воспоминаниям, немолодые профессора большое время уделяли устаревшим к началу XX в. вопросам, например, тому, «в котором часу в Бородинском сражении какая-то бригада, кажется, Боннеми[11], куда-то скакала и кого-то рубила, мне это сурово поставили на вид и оценили 9-ю баллами. Хотелось бы где-нибудь встретить нашего репетитора по тактике, бойкого и апломбистого “момента”! (моментами традиционно в армии называли за глаза офицеров Генерального штаба. — А.Г.)»{152}. Показателен также эпизод из боевых будней 6-й Восточно-Сибирской дивизии. Три батальона этой дивизии должны были совершить ложное наступление, отвлечь внимание противника от основного направления удара. Демонстрацией, производимой тремя батальонами, руководил сам начальник дивизии в чине генерал-майора. План демонстрации был составлен на основании сведений о местности и противнике, добытых начальником охотничьей[12] команды 22-го Восточно-Сибирского полка поручиком Константиновым. Он явился лицом, в глазах командира дивизии ответственным за последовавший провал демонстрации{153}. Генерал ожидал, что как только японцы увидят русского командира дивизии, ведущего в бой три батальона, они сразу примут атаку за главный маневр на своей линии фронта и бросятся, как во времена Крымской кампании, в штыковую контратаку под бой барабанов. Но этого не произошло, японцы спокойно ждали, не открывая огня. Они хотели подпустить русские цепи на расстояние максимальной эффективности стрелкового оружия и только тогда открыть убийственный по своей силе огонь. Генерал посчитал, что данные разведки, проведенной поручиком Константиновым, не соответствовали действительности. Командира охотничьей команды в присутствии офицеров и нижних чинов полка подвергли критике за скромное поведение японцев, за то, что они не стреляли, не волновались, а притаились в своих окопах{154}. Объяснить генералу значение маскировки в современной войне так и не удалось. Командир дивизии в категорической форме приказал поручику наступать на японцев, «и чтобы они стреляли», — добавил, по свидетельству очевидцев, генерал{155}. Приказы старших по званию не обсуждались, и поручик возглавил атаку сорока человек на замаскированные окопы противника. Им не было смысла прятаться, использовать складки местности, это не входило в их задачу. Один из очевидцев этой демонстрации под впечатлением от увиденного записал в свои походные заметки: «Наступление старой гвардии под Ватерлоо представляет поблекшую картину в сравнении с этим мрачным самопожертвованием сорока охотников»{156}. Бой длился несколько минут, спастись удалось только одному рядовому солдату. Его ранило в самом начале демонстрации, и он уполз в расположение наших войск. Понятно, что после такого приказа личный состав дивизии не мог доверять своему генералу, не способному действовать соответственно ситуации.

Для высших офицеров старшего поколения не составляло труда возглавить атаку полка или батальона; обладая личной храбростью, они стремились своим примером сгладить недостатки военных знаний. Но они не смогли в ходе войны использовать все возможности вверенных им соединений. Майор Э. Теттау писал в своих воспоминаниях, что граф Ф.Э. Келлер сознавался ему: он не был готов к назначению на командную должность высокого уровня{157}. Отсюда, по мнению Э. Теттау, постоянная неуверенность генерала Ф.Э. Келлера при командовании войсками. Выражалось это, согласно воспоминаниям майора германского генерального штаба в том, что вместо того чтобы «держать корпус в руках, он думал действовать на войска личным примером»{158}. Ф.Э. Келлер почти постоянно находился на позициях передовых частей корпуса в контакте с противником{159}. 18 июля 1904 г. в бою за Янзелинский перевал Келлер погиб от множественных шрапнельных ранений, его гибель произвела командную неразбериху и привела к поражению частей корпуса в этом бою{160}.

Больше всех остальных родов войск страдали на поле боя от проявлений конфликта поколений артиллеристы. До начала XX в. позиции для батарей выбирались на самой высокой точке, поскольку стрельба велась только по цели, видимой самим наводчиком. В 1904 г. уже практиковалась стрельба с так называемых закрытых позиций, когда сами орудия не были видны противнику, а прицеливание производилось по данным, которые сообщались с наблюдательного пункта. Канониры не только оказывались вне зоны поражения стрелкового оружия противника, но и становились малоуязвимыми для артиллерии противника, которой для ответного удара требовалось установить их точное расположение. В воспоминаниях поручика С.А. Толузакова приведен пример проявления устарелых тактических представлений. Русская батарея наносила существенный урон японцам и при этом не несла потерь, поскольку была прикрыта от противника невысоким холмом. Прибывший на позицию седой генерал настоял на выдвижении пушек на самую высокую точку, которая там имелась, несмотря на уверения офицеров в пагубности такого решения. Через четверть часа японцы вывели из строя все орудия и перебили почти весь личный состав{161}. То же самое заставил сделать артиллеристов в бою под Вафангоу генерал-лейтенант Штакельберг. Для выпускника Пажеского корпуса правильными казались действия только тех «пушкарей», которые сами смотрели на врага сквозь прорезь орудийного прицела. Никакие объяснения командира батареи в эффективности огня с закрытых позиций приняты не были. Больше половины личного состава в считаные минуты выбыло из строя{162}. Та же батарея в авангардных боях 10 июля 1904 г. под г. Дашичао меняла шесть раз свое местоположение и не понесла вообще никаких потерь ни убитыми, ни ранеными{163}. Объяснялось это тем, что полковник Л.В. Леш, условно относившийся к молодому поколению офицеров[13], не стеснял командира батареи в бою под г. Дашичао в выборе позиции. Руководство боем он сводил только к указанию конкретных целей. Так как позиции были закрытыми, то и сам полковник Л.В. Леш считал нахождение для себя на батарее безопасным{164}.