ГЛАВА 1.

ГЛАВА 1.

И.В. Сталин уже давно ждал встречи с высшим руководством Германии. И ждал от нее многого…

Советская внешняя политика исходила из доктрины Сталина, сформулированной им еще в 1925 г. Она гласила: «Наше знамя останется по-старому знаменем мира, но если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки, — нам придется выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить».

Теория использования противоречий в стане империализма была неплохо проработана. Главный ее тезис: стравить капиталистов, заставить их воевать друг с другом к выгоде большевиков и социализма. У СССР имелись свои долгосрочные цели, отличные от целей других великих держав. Эти цели отражали общую антикапиталистическую стратегию Советского Союза.

Частью общего комплекса отношений СССР с капиталистическим миром были и советско-германские взаимовыгодные отношения. Этот комплекс начал складываться в специфической обстановке 20-х гг., когда Советская Россия, только вышедшая из Гражданской войны и разрухи, видела во внешних экономических связях возможность восстановления своего хозяйства. Еще в 1921 г. Сталин предупреждал наркома иностранных дел Чичерина, что «для серьезных деловых комбинаций с немцами или англичанами время еще не настало (оно только настает)»{3}.

Уже тогда, в 1921 г., Сталин чувствовал всю перспективу «деловых комбинаций с немцами».

12 декабря того же 1921 года, беседуя с немецким экономистом Г. Клейновым, Иосиф Виссарионович записал слова гостя в свой дневник: «Для укрепления советского строя вы нуждаетесь в более или менее продолжительном спокойствии… Для того, чтобы обеспечить вам внешнее положение, Германия может служить могущественным политическим фактором»{4}.

Подавляющее большинство документов, любая информация на политические темы или по экономическим проблемам, которые поступали Сталину из Берлина, а также из Наркоматов внешней торговли и иностранных дел, с тех пор немедленно оказывались на столе Генерального секретаря. На многих важнейших документах он своей рукой делал пометки: «В мой архив» или «Личн. арх. И. Ст.». Информированность Сталина была высокой, равно как и его ставка на торговые связи с Германией. 31 марта 1929 г. он писал Г.В. Чичерину: «Я думаю, что, несмотря на ряд бестактностей, допущенных нашими людьми в отношении немцев (бестактностей немцев по отношению к СССР имеется не меньше), дела с немцами пойдут у нас хорошо. Им до зарезу нужны большие промышленные заказы, между прочим, для того, чтобы платить по репарациям, а они, то есть заказы, конечно, на улице не валяются, причем известно, что мы могли бы дать немаловажные заказы. Дела с немцами должны пойти»{5}.

И дела пошли. За 10 лет, с 1926 г., в СССР было поставлено немецкими деловыми кругами промышленного оборудования и машин на сумму 4 миллиарда марок. СССР оплачивал поставки сырьем, сельскохозяйственными продуктами и золотом. Из Германии в СССР покатили «спецы» — инженеры, техники, конструкторы… В то же время ряд командиров РККА проходил подготовку на курсах генерального штаба рейхсвера, красные командиры выезжали на маневры германских вооруженных сил.

Советское руководство с приходом к власти в Германии Гитлера делало активные попытки сохранить как минимум уровень экономических связей, а как максимум — достичь политического компромисса и с новым правительством Германии. Суриц, получив указания от наркома Литвинова, приступил, по его словам, «к активизации контакта с немцами». Однако после беседы с министром иностранных дел Германии К. Нейратом, рядом сотрудников МИДа и нацистского аппарата в письме Литвинову от 28 ноября 1935 г. он написал:

«Все мои общения с немцами лишь укрепили уже раньше сложившееся у меня убеждение, что взятый Гитлером курс против нас остается неизменным и что ожидать каких-либо серьезных изменений в ближайшем будущем не приходится…

Единственным средством воздействия в пользу смягчения курса, — писал полпред, ссылаясь на мнение своих собеседников, — является заинтересованность Германии в установлении нормальных экономических отношений с СССР, вернее, в получении советского сырья»{6}.

Вскоре, в начале декабря 1935 г., на стол Сталина легла записка М.М. Литвинова, которая, казалось, похоронила всякие попытки добиться улучшения советско-германских отношений в ближайшем будущем. Надо было искать новые подходы.

Литвинов в записке Сталину 3 декабря 1935 г. писал: «…У Гитлера имеется три пункта помешательства: вражда к СССР, еврейский вопрос и аншлюс. Вражда к СССР вытекает не только из его идеологической установки к коммунизму, но составляет основу его тактической линии в области внешней политики. Гитлер и его ближайшее окружение крепко утвердились в убеждении, что только на путях выдержанного до конца антисоветского курса Третий рейх сможет осуществить свои задачи и обрасти союзниками и друзьями. Не особенно обнадеживающий характер носила по существу и моя беседа с Нейратом. Он ясно дал мне понять, что на ближайший период наши отношения нужно замкнуть в рамки узкоэкономического порядка. Он явно подчеркнул безнадежность всяких попыток добиться улучшения наших отношений в ближайшем будущем. Нейрат далее сказал, что и культурный контакт между нашими странами при теперешних настроениях вряд ли осуществим. Такие же впечатления, по сообщению тов. Сурица, вынес и германский посол в Москве Шуленбург, находящийся сейчас в Берлине».

Далее в письме следует такой важный текст:

«Тов. Суриц предлагает, однако, продолжать нашу экономическую работу в Германии. Я с ним вполне согласен. Разрыв экономических отношений мог бы повести даже к разрыву дипломатических отношений. Однако, ввиду совершенной безнадежности улучшения политических отношений, я считал бы неправильным передачу в Германию всех или львиной доли наших заграничных заказов на ближайшие годы и считаю нужным ограничить объем заказов в Германии 100–200 млн. марок». Во втором пункте Литвинов предложил в ответ на антисоветскую кампанию в Германии «дать нашей прессе директиву об открытии систематической контрпропаганды против германского фашизма и фашистов. Только этим путем мы можем заставить Германию прекратить или ослабить антисоветские выступления»{7}.

Не способствовало улучшению советско-германских отношений и «дело генералов» № 967581.{8}

16 марта 1937 года советский полномочный представитель в Париже В.П. Потемкин послал телеграмму с изложением своей беседы с французским министром обороны Э. Даладье в три адреса: Сталину, Молотову и Литвинову. В ней говорилось: «Из якобы серьезного французского источника он недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии. Даладье добавил, что те же сведения получены военным министерством из русских эмигрантских кругов… Он считал «долгом дружбы» передать нам свою информацию, которая может быть для нас небесполезна».

Начальник Главного разведывательного управления РККА комкор С. Урицкий 9 апреля докладывал Сталину и Ворошилову о том, что «в Берлине муссируют слухи о существующей оппозиции руководству СССР среди генералитета…»

Сталин, как политик, не мог, конечно, не помнить, что Троцкий со страниц написанной им в Норвегии в 1936 г. книги «Преданная революция» обратился к своим сторонникам, живущим в СССР, с призывом совершить государственный переворот.

Арестованные еще летом 1936 г. комкоры Примаков, Путна, которым было предъявлено обвинение в принадлежности к боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации, признались в этом. Хотя на пятый день после ареста, 25 августа 1936 г., Путна заявил, что участником этой организации не является и о ее деятельности ему ничего не известно. Это зафиксировано в протоколе допроса, но вместо подписи Путны следует странная приписка, сделанная им собственноручно: «Ответы в настоящем протоколе записаны с моих слов верно, но я прошу освободить меня от необходимости подписывать этот протокол, т. к. зафиксированное в нем отрицание моего участия в деятельности зиновьевско-троцкистской организации не соответствует действительности».

На следующем допросе, состоявшемся 31 августа (и на очной ставке с Радеком 23 сентября), Путна признает, что состоит в организации еще с 1926 г., что, будучи военным атташе в Германии и Англии, получал от Троцкого задание организовать террористические акты против Сталина и Ворошилова{9}.

Он лично вручил Тухачевскому два года назад письмо от Троцкого с прямым предложением принять участие в заговоре. Тухачевский, ознакомившись с этим посланием, поручил Путне передать, что Троцкий может на него рассчитывать.

В тот же день, 31 августа, В.К. Путна дал показания о существовании «всесоюзного», «параллельного» и «московского центров троцкистско-зиновьевского блока» и о своем, совместно с В.М. Примаковым, участии в военной организации троцкистов.

Примаков на допросе 10–11 сентября 1936 года признал лишь, что со своими старыми друзьями вел разговоры, «носящие характер троцкистской клеветни на Ворошилова, но никаких террористических разговоров не было. Были разговоры о том, что ЦК сам увидит непригодность Ворошилова…».

В письме секретарю ЦК Сталину он писал: «Я не троцкист и не знал о существовании организации… Я виновен в том, что … вплоть до 1932 г. враждебно высказывался о тт. Буденном, Ворошилове… Мое враждебное отношение к ним сложилось на почве нездорового соревнования между Конармией и Червонным казачеством».

Наконец, 8 мая 1937 года он пишет уже Ежову: «В течение 9 месяцев я запирался перед следствием по делу о троцкистской контрреволюционной организации и в этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро, перед товарищем Сталиным, продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину.

Товарищ Сталин правильно сказал, что «Примаков — трус, запираться в таком деле — это трусость». Действительно, с моей стороны это была трусость и ложный стыд за обман. Настоящим заявляю, что, вернувшись из Японии в 1930 году, я … начал троцкистскую работу, о которой дам следствию полные показания»{10}.

В том же месяце, на допросе 21 мая 1937 г., отвечая на вопрос, кто возглавил заговор, Примаков сказал: «Якир и Тухачевский… Осенью 1934 года я лично наблюдал прямую прочную связь Тухачевского с участниками заговора Фельдманом, Ефимовым, Корком, Геккером, Гарькавым, Аппогой, Родзянко, Казанским, Ольшанским, Туровским. Эта группа и есть основной актив заговора»{11}.

Первыми Тухачевского к числу заговорщиков отнесли начальник Особого отдела НКВД Гай и замнаркома внутренних дел Прокофьев. На допросах в апреле 1937 г. каждый из них в отдельности дал показания о преступных связях Тухачевского, Корка, Эйдемана. Арестованный к тому времени зам. начальника отдела НКВД Волович тоже показал на допросе, что Тухачевский — участник заговора правых, подготавливавший войска к военному перевороту и захвату власти.

Руководству страны (Сталину, Молотову, Ворошилову) стало ясно, что в армии не все обстоит благополучно. Враги уже выявлены. «Это в своем большинстве высший начсостав, это лица, занимавшие высокие командные посты. Кроме этой сравнительно небольшой группы, вскрыты также отдельные, небольшие группы вредителей из среды старшего и низшего начсостава в разных званиях военного аппарата».

Молотов в заключительном слове на февральско-мар-товском пленуме ЦК 1937 г., оценивая политическую обстановку в армии, заявил следующее: «… но пока там небольшие симптомы обнаружены вредительской работы, шпионско-диверсионно-троцкистской работы. Но я думаю, что и здесь, если бы внимательнее подойти, должно быть больше… Если у нас во всех отраслях хозяйства есть вредители, можем ли мы себе представить, что только там нет вредителей. Это было бы нелепо… Военное ведомство — очень большое дело, проверяться.его работа будет не сейчас, а несколько позже, и проверяться будет очень крепко».

В сложившейся ситуации, когда разработка «дела военных» шла полным ходом, 8 мая 1937 г. поступило письмо от президента Чехословакии Бенеша, где сообщалось о планах «заговорщиков» совершить военный переворот для свержения советской власти и установления военной диктатуры «во взаимодействии с германским генеральным штабом и гестапо», что могло послужить Сталину лишь дополнительным аргументом в пользу дальнейшего развития «шпионской» темы в Красной Армии.

15 мая был арестован Б. Фельдман. Он показал, что является участником военно-троцкистского заговора и был завербован Тухачевским М.Н. в начале 1932 г.

21 мая 1937 г. на заседании Политбюро, где были и товарищи из Наркомата иностранных дел, выслушали Молотова, Ворошилова, Урицкого, Александровского, Слуцкого… Решили: «Тухачевского, Ефимова, Эйдемана, Аппогу — арестовать», а членам и кандидатам в члены ЦК был направлен для голосования документ следующего содержания: «На основании данных, изобличающих члена ЦК ВКП(б) Рудзутака и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-пра-вом заговорщицком блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии, Политбюро ЦК ВКП(б) ставит на голосование предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дела в Наркомвнудел.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин»{12}.

Все единогласно высказались «за».

«За» проголосовали и Ворошилов, и Егоров, и Хрущев, и Микоян, и Молотов, и Каганович, и Андреев, и Жданов. Всем было все ясно и понятно. Всем членам ЦК и кандидатам в члены Ц.К. Некоторые из голосовавших, Буденный например, на своем бланке написал: «Безусловно «за». Нужно этих мерзавцев казнить».

Тухачевского арестовали 22 мая в г. Куйбышеве, куда он только что прибыл из Москвы на должность командующего войсками Приволжского военного округа. Управление НКВД по Средне-Волжскому краю, на основании Ордера № 1449 от 22 мая 1937 г., поручило зам. начальника Оперативного отдела майору Государственной безопасности тов. Жданову Л.П. произвести обыск и арест гр. Тухачевского Михаила Николаевича, что и было сделано. При обыске были изъяты ордена, маузер, ружье, семь шашек, стереотруба, бинокль… Сразу же по прибытии в Москву, в ночь с 24 на 25 мая 1937 г., Тухачевскому были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом в присутствии Ворошилова и других высших руководителей РККА, где ему предъявили обвинение в участии в заговоре, ознакомили с решением ЦК ВКП(б) и показаниями арестованных командиров, которые обвиняли Тухачевского. Последовали вопросы.

Тухачевский держался непримиримо и назвал Ворошилова «дураком». Тот, в отместку, разбил ему голову рукояткой пистолета.{13}

22 мая в Москве были арестованы комкоры Эйдеман, Аппога, а 27 мая — Ефимов.

Утром 26 мая Тухачевский на допросе у Ушакова, на его имя, пишет собственноручное заявление: «Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом, которые обвиняют меня, как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу предоставить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вилы в этом деле. А равно и вины других лиц заговора».{14}

Ему были предъявлены показания заместителя начальника Разведуправления РККА Артузова (Фраучи), арестованного 13 мая 1937 г., Петерсона, Горбачева.

Ближайший соратник Дзержинского Артур Христианович Артузов на одном из допросов показал, что в 30-е годы в поступившей из Германии информации сообщалось, что в Красной Армии готовится заговор и что во главе этого заговора стоит Тухачевский. Были показания на участие в заговоре Тухачевского и у арестованного 3 мая 1937 года командующего войсками УрВО Горбачева Б.С. Арестованный маршал прочитал и покаянное письмо Петерсона на имя Ежова. Арестованный 27 апреля в Киеве Петерсон добровольно признался и в самом «заговоре», в своем активном участии в нем, заодно назвав всех «соучастников» — Енукидзе, Корка, Тухачевского и Путну. Петерсон писал, что в 1934 г. с целью отстранения от власти Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Орджоникидзе они намеревались создать своеобразную военную хунту, выдвинув на роль диктатора замнаркома обороны М.Н. Тухачевского или В.К. Путну — тогда военного атташе в Великобритании. Арест высшего руководства страны предполагалось осуществить силами Кремлевского гарнизона по приказу Петерсона на квартирах «пятерки», или в кабинете Сталина во время какого-нибудь заседания, или — что считалось наилучшим вариантом — в кинозале на втором этаже Кавалерского корпуса Кремля.

Участники заговора якобы считали, что для проведения переворота потребуется не более 12–15 человек, но абсолютно надежных и готовых на все.

Ознакомили Тухачевского и с показаниями Кацнельсо-на. Арестованный заместитель начальника НКВД Украины Зиновий Кацнельсон показал, что во время его встречи 15–16 февраля 1937 г. в Париже со своим двоюродным братом А. Орловым (советником при испанском республиканском правительстве по вопросам контрразведки) он умолял брата позаботиться о судьбе своей любимой маленькой дочери — в случае провала заговора М. Тухачевского, в который он был посвящен. Кацнельсон утверждал, что «высшие начальники» — участники заговора Тухачевский и Якир, чья личная неприязнь к Сталину была известна, Гамарник, командующие войсками округов, командармы, комкоры, комдивы и член Политбюро ЦК ВКП(б) Станислав Косиор… 15 или 16 февраля, когда состоялась встреча Кацнельсона с Орловым, командиры Красной Армии находились в состоянии «сбора сил». Планы их были таковы: под благовидным предлогом убедить наркома Ворошилова попросить Сталина созвать конференцию по проблемам, касающимся округов и регионов, командующие которых и были посвящены в планы заговорщиков. В определенный час или по сигналу два отборных полка Красной Армии должны были перекрыть главные улицы, ведущие к Кремлю, чтобы заблокировать движение войск НКВД. Одновременно заговорщики объявляют Сталину, что он арестован, собирают пленум ЦК и расстреливают его. Надо ли расстреливать Сталина до или после созыва пленума — об этом заговорщики еще не договорились…

«…Я содрогался от ужаса на своей больничной койке, когда слышал историю, которую Зиновий осмелился рассказать мне лишь потому, что между нами всю жизнь существовали доверие и привязанность», — писал впоследствии Орлов, рассказывая о встрече со своим кузеном в феврале 1937 года в Париже, где Орлов лежал в клинике после автокатастрофы».{15}

Итак, уличенный показаниями своих друзей, особенно Фельдмана, решением ЦК ВКП(б) арестованный маршал на четвертый день после ареста собственноручно пишет Ежову: «Народному комиссару внутренних дел Н.И. Ежову.

Будучи арестован 22-го мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26-го мая, заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа. Основание заговора относится к 1932 г. Участие в нем принимали:

Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна и др., о чем я подробно покажу дополнительно.

М. Тухачевский, 26.05.37 г.»{16}

Этой же датой помечены и показания следователю госбезопасности, помощнику начальника 5 отдела ГУГБ капитану Ушакову, на шести с половиной страницах, состоящих из 9 пунктов и написанных собственноручно изящным, твердым, растягивающим слова почерком.

Морально убитый, униженный, с перевязанной головой, где не засохла еще кровь, маршал писал, что в 1932 г. у него была большая неудовлетворенность его положением в наркомате. Тогда и появилась мысль с помощью давнего своего сослуживца Фельдмана, возглавлявшего в наркомате кадровую работу, отобрать группу лиц высшего комсостава, которая могла бы обеспечить большое влияние его, Тухачевского, в армии. Первоначально в этой организации троцкистского влияния не было, но в дальнейшем оно было привнесено Путной и Примаковым, которые бывали за границей, где поддерживали связь с Троцким.

Цель заговора — захват власти в армии. Вдохновителем его был Енукидзе, который доверял Тухачевскому и гордился им как своим выдвиженцем…

Старались вредить в области вооружений. «Я твердо проводил линию на увеличение силы Красной Армии, что я считал необходимым во всех условиях» — эта цитата из показаний Тухачевского стоит рядом со словами о вредительстве… 27 мая Тухачевский вновь собственноручно обращается с заявлением к Ушакову, где раскаивается в том, что во вчерашних показаниях сказал не все: «Но т. к. мои преступления безмерно велики и подлы, поскольку я лично и организация, которую я возглавлял, занимались вредительством, диверсией, шпионажем и изменяли Родине, я не мог встать на путь чистосердечного признания всех фактов… Прошу предоставить возможность продиктовать стенографистке, причем заверяю Вас честным словом, что ни одного факта не утаю…»

Далее Тухачевский показал, что в 1933 г. им были вовлечены в заговор Ефимов, Путна, Эйдеман, что в 1925 г. передал польскому шпиону Дамбалю, одному из лидеров компартии Польши, данные о состоянии частей РККА и что в 1931 г. он установил шпионскую связь с начальником германского генерального штаба Адамсом и офицером этого штаба Нидермайером. Занимая пост начальника вооружений Красной Армии, в обстановке, когда надо было всемерно укреплять оборону страны, он уничтожил работающий научно-конструкторский центр по классической артиллерии. Этим подчеркивалось пренебрежение к ствольной артиллерии, безоговорочное предпочтение ей артиллерии динамореактивной. Между тем динамореактивный принцип, имеющий ряд преимуществ для орудийного типа, вовсе не годился для других, например для танковых, казематных, противотанковых, дивизионных пушек, для полуавтоматических и автоматических зенитных и т. д. Сторонники Тухачевского — комкор Ефимов, комдив Роговский — считали, что динамореактивная артиллерия не только имеет право на то, чтобы занять видное место в системе вооружения — такая позиция была бы вполне правильной, — но что она должна вытеснить собой классическую артиллерию. Какой вред был бы нанесен стране накануне войны! Что это — ошибка или преступление? Случайность? Или кто-то сбил их с толку?

Сталина особенно заинтересовала не та часть дела, где идет речь об организации военного заговора, а именно та часть материалов, которая носила название «План поражения Красной Армии». Сталину было ясно, что Тухачевский сам писал эти страницы. Для столь глубокого анализа обстановки в Европе требовались кругозор, эрудиция и осведомленность замнаркома обороны. «Зачем Тухачевскому писать все это?» Хотел показать Сталину, что он крупнейший военный теоретик, что без него не обойдутся?… 29 мая Тухачевского допросил Ежов.

Некогда статный красавец, любимец женщин, маршал признавался карлику, наркому внутренних дел: «Еще в 1928 г. я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 г. я лично связался с Бухариным. С немцами я установил шпионскую связь с 1925 года, когда я ездил в Германию на учения и маневры… Последовали вопросы.

Ежов: Кто устроил вам свидание с Седовым?

Т. — Путна. При моей поездке в Лондон в 1936 г.

Е. — С кем вы были связаны по заговору?

Т. — С Фельдманом, Каменевым, Якиром, Уборевичем, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым, Ягодой, Осепяном, Гамарником, Корком…»{17}

30 мая Ежов допрашивал Якира, уже на следующий день в 21 час Якир написал на имя Ежова: «Я не могу больше скрывать свою преступную антисоветскую деятельность и признаю себя виновным. Вина моя огромна, и я не имею никакого права на снисхождение».

1 июня на 22 листах Якир собственноручно пишет признание и раскаяние, называет много соучастников заговора, таких как Гамарник, начальник артиллерии РККА комдив Н.М. Роговский, комкоры Иннагаунис и Фесен-ко…

Уборевич был несколько сдержанней. Заявление на имя Ежова он тоже написал. Признался, что политику коллективизации считал неправильной и сочувствовал правым; что деятельность Ворошилова как наркома не одобрял; что лично вовлек в заговор 12 человек и, кроме того, рассчитывал в реализации своих планов поражения Красной Армии на других, не посвященных в заговор…

Итогом всего этого процесса стал следующий документ:

«Приказ народного комиссара обороны Союза ССР № 072

7 июня 1937 года. Москва

Товарищи красноармейцы, командиры, политработники Рабоче-Крестьянской Красной Армии!

С 1 по 4 июня с.г. в присутствии членов правительства состоялся военный совет при народном комиссаре обороны СССР. На заседании военного совета был заслушан и подвергнут обсуждению мой доклад о раскрытой Народным комиссариатом внутренних дел предательской, контрреволюционной военной фашистской организации, которая, будучи строго законспирированной, долгое время существовала и проводила подлую, подрывную, вредительскую и шпионскую работу в Красной Армии. Советский суд уже не раз заслуженно карал выявленных из троцки-стско-зиновьевских шаек террористов, диверсантов, шпионов и убийц, творивших свое предательское дело на деньги германской, японской и др(угих) иностранных разведок под командой озверелого фашиста, изменника и предателя рабочих и крестьян Троцкого. Верховный суд вынес свой беспощадный приговор бандитам из шайки Зиновьева, Каменева, Троцкого, Пятакова, Смирнова и других.

Однако список контрреволюционных заговорщиков, шпионов и диверсантов далеко не исчерпывался осужденными ранее преступниками. Многие из них, притаившись под маской честных людей, оставались на свободе и продолжали творить свое черное дело измены и предательства.

К числу этих оставшихся до последнего времени не разоблаченными предателей и изменников относятся и участники контрреволюционной банды шпионов и заговорщиков, свившей себе гнездо в Красной Армии. Руководящая верхушка этой военной фашистско-троцкистской банды состояла из людей, занимавших высокие командные посты в Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Как видно из материалов Народного комиссариата внутренних дел, сюда входили: бывшие заместители народного комиссара обороны Гамарник и Тухачевский, бывшие командующие войсками округов Якир и Уборевич, бывший начальник Военной академии имени тов. Фрунзе Корк, бывшие заместители командующих войсками округов Примаков и Сангурский, бывший начальник управления по начальствующему составу Фельдман, бывший военный атташе в Англии Путна, бывший председатель Центрального совета осоавиахима Эйдеман. Врагу удалось путем подкупа, шантажа, провокации и обмана запутать в своих преступных сетях этих морально павших, забывших о своем долге, заживо загнивших людей, превратившихся в прямых агентов немецко-японского фашизма.

Конечной целью этой шайки было — ликвидировать во что бы то ни стало и какими угодно средствами советский строй в нашей стране, уничтожить в ней Советскую власть, свергнуть Рабоче-Крестьянское правительство и восстановить в СССР ярмо помещиков и фабрикантов.

Для достижения этой своей предательской цели фашистские заговорщики не стеснялись в выборе средств, они готовили убийство руководителей партии и правительства, проводили всевозможное злостное вредительство в народном хозяйстве и в деле обороны страны, пытались подорвать мощь Красной Армии и подготовить ее поражение в случае войны. Они рассчитывали, что своими предательскими действиями и вредительством в области технического и материального снабжения фронта и в деле руководства боевыми операциями смогут добиться, в случае войны, поражения Красной Армии и свержения Советского правительства…{18}

Не мог Сталин не посмотреть и письма арестованных генералов.

1 июня арестовывается заместитель командующего ОКДВА комкор Сандурский, 4 июня начальник Военно-Инженерного управления РККА Петин Н.Н. 5 июня арестовывают заместителя начальника Генштаба РККА комкора Левичева В. Н., начальника артиллерии РККА комдива Роговского Н.М. Свое черное дело начал делать донос, «самооговор». Больно читать «самооговоры», когда человек сам себя губит, обрекая на позор и мучение своих родных и близких. Но еще горше и страшнее узнавать о том, что немало арестованных лиц комначполитсостава (ум, честь и совесть нашей эпохи) настолько потеряли представление о том, что можно и чего нельзя, что вступили на путь оговора своих друзей и товарищей. Конечно, каждый, в общем-то, волен распоряжаться своей жизнью, но никому не дано права решать вопрос жизни и смерти других людей. Между «самооговором» и «оговором» других дистанция огромного размера. Если самооговор — это преступление перед самим собой, перед семьей, то ложный оговор других, твоих вчерашних боевых товарищей, — это уже преступление перед другими людьми, твоими побратимами, перед всем обществом. Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский, командарм 1 ранга Якир и комкор Фельдман оговорили армейского комиссара 2 ранга Г.А. Осепяна, комкоров Аппогу, Василенко, Геккера, Кутякова, Смолина, Журовского, Горбачева, Угрюмова, комдивов Вольпе, Казанского, Максимова, Ольшанского, комбрига Воронкова…{19}, десятки командиров и политработников Красной Армии, и на стадии предварительного следствия, а затем и в судебном заседании признали себя виновными и признают в скором будущем себя виновными в участии в антисоветском, троцкистском, военно-фашистском заговоре в РККА и оговорят сотни и тысячи людей, таких же как они, самого разного ранга. Вот они, командиры и комиссары:

Маршалы Советского Союза А.И. Егоров и М.Н. Тухачевский.

Командармы: И.П. Белов, И.П. Уборевич, И.Ф. Федько, И.Э. Якир, Я.И. Алекснис, И.И. Вацетис, И.Н. Дубовой, П.Е. Дыбенко, Н.Д. Каширин, А.И. Корк, М.К. Левандовский, А.И. Седякин.

Армейские комиссары: Л.Н. Аронштам, Г.И. Векли-чев, Г.И. Гугин, Б.М. Ипко, С.Н. Кожевников, М.М. Ланда, А.Л. Шиф(р)кес…

Комкоры: И.И. Горьковский, С.Е. Грибов, И.К. Грязнов, Н.В. Куйбышев, В.К. Лавров, В.Н. Левичев, Э.Д. Лепин, Р.В. Лонгва, В.М. Примаков, В.К. Путна, А. Я, Сазонтов, М.В. Сангурский, С.П. Урицкий, Б.М. Фельдман, Д.С. Фесенко, В.В. Хрипин, Р.П. Эйдеман.

Корпусные комиссары: Н.О. Орлов, Ф.Е. Родионов, Н.А. Савко, Б.У. Троянкер, М.Л. Хорош, М.Д. Шапошников, В.Н. Шестаков.

Комдивы: Андерс, Бутырский, Вакулис, Венцов-Кранц, Гарф, Георгадзе, Германиус, Давидовский, Ринк, Рохи, Саблин, Стигга, Тухарели, Шмидт, Уваров, Лепин…

Дивизионные комиссары: Баргер, Баузер, Борович, Вайнерос, Зельдович, Кавалерс, Мейсак, Озал, Писманик, Плац, Суслов, Юкамс…

Комбриги и бригадные комиссары, полковники и полковые комиссары… «Цвет Красной Армии»!

Эти командиры и комиссары учили воинов РККА мужеству и доблести, храбрости и чести при исполнении своего воинского долга. А сами, как оказалось, не имели ни офицерской чести, ни гражданской ответственности. Доносительство приобрело чудовищные масштабы. Вспоминали старые обиды, мстили за все — за то, что сосед быстрее продвигался по службе, за то, что у него красивая жена, за то, что слишком много о себе воображает. Все подлое и мерзкое, что копилось в мрачных подвалах души, выплескивалось наружу.

Бывший командующий КОВО Якир 9 июня писал Сталину: «Родной, близкий тов. Сталин. Я смею так к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал и мне кажется, что я снова честный, преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей — потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства… Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма».

Резолюции на письме Якира таковы: «Подлец и проститутка. И. Сталин», «Совершенно точное определение. К. Ворошилов». Молотов подписался под словами Ворошилова. «Мерзавцу, сволочи и бляди одна кара — смертная казнь. Л. Каганович». Нельзя не признать, что резолюции Сталина и его товарищей вполне соответствуют содержанию письма. В самом деле: что можно сказать о человеке, который признается в активном участии в заговоре и тут же заявляет о своей честности.

9 июня Генеральный прокурор СССР Вышинский вместе с помощником Главного военного прокурора Субоцким провели так называемые «передопросы» для проверки достоверности показаний, данных арестованными на следствии в НКВД. Достоверность показаний прокуроры подтвердили своими подписями. Допрос всех восьми арестованных длился два с половиной часа. Показания были предельно краткими: «Признаем, что виновны, жалоб не имеем»{20}.

10 июня состоялся чрезвычайный пленум Верховного Суда СССР, заслушавший сообщение А.Я. Вышинского о деле по обвинению Тухачевского и других. Пленум принимает решение для рассмотрения дела образовать Специальное судебное присутствие Верховного Суда. Утверждается его состав — Ульрих (председатель), Буденный, Блюхер, Шапошников, Белов… Только маршалы и командармы.

11 июня в «Правде» появилось сообщение: «В Прокуратуре Союза ССР». «Дело арестованных органами НКВД в разное время Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В.М. и Путны В.К. расследованием закончено и передано в суд. Арестованные обвиняются в нарушении воинского долга, присяги, измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии…» Все обвиняемые в предъявленных им обвинениях признали себя виновными полностью.

Судебное заседание состоялось 11 июня. И началось оно в 9 часов утра. Подсудимым разъяснили: дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 года. Это означало: участие защитника в судебном процессе исключается, приговор окончательный и обжалованью не подлежит… В самом начале заседания все подсудимые, отвечая на вопросы председателя, заявили, что они ознакомились с предъявленными им 7–8 июня 1937 г. обвинительными заключениями по статьям 58 «б», 58–3, 58–4, 58–6, 58–8 и 58–9 Уголовного кодекса РСФСР (измена Родине, шпионаж, террор), признают себя виновными и в дальнейшем в основном подтвердили свои показания, данные на следствии. Весь процесс по делу стенографировался.

Якир, выгораживая себя, вымаливал прощение, всячески выпячивая в заговоре роль Тухачевского, обличал Троцкого.

Произнося последнее слово в суде, Тухачевский, как и все остальные подсудимые, полностью признал свою вину. Последнее слово произнес и командарм Примаков. Он произнес свою речь, глядя прямо в глаза судьям и тем, кто сидел с ним рядом, на скамье подсудимых:

«Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре. Ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, ни по целям, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Все контрреволюционные элементы, все, что было контрреволюционного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один — ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию больше 70 человек заговорщиков, которых я завербовал сам или знал по ходу заговора… Я составил себе суждение о социальном лице заговора, то есть из каких групп состоит наш заговор, руководство, центр заговора. Состав заговора из людей, у которых нет глубоких корней в нашей Советской стране, потому что у каждого из них есть своя вторая родина. У каждого из них персонально есть семья за границей. У Якира — родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича — в Литве. Фельдман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одессой, Эйдеман связан с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной…» Человечество знает немало примеров, когда во имя великой идеи люди проявляли и мужество, и стойкость. (Декабристы — офицеры и генералы 1825 года, несколько позднее русский генерал Лукин, оказавшийся в плену у врага, остался верным долгу и воинской присяге. А вмороженный в лед, но сохранивший честь и достоинство русский генерал Карбышев?). Осужденные в июне 1937 года маршал Тухачевский, командармы Якир, Уборевич, Примаков… не нашли в себе отваги принять смерть стоя. «Люди, верящие в свое дело, зная, что они обречены на смерть, не изменяют ему в последний час».

В ведущих государствах Европы и мира падение и гибель Тухачевского, Якира и других рассматривались как события первостепенного значения. Так, американский военный атташе в Москве подполковник Филипп Р. Файмонвилл 12 июня 1937 года докладывал в Вашингтон: «Советская пресса 11 июня передавала сообщения, что восемь человек, занимающих важные командные посты в Красной Армии, арестованы, обвинены в измене, выразившейся в поддержании связей со шпионским ведомством одного иностранного правительства. Сообщение об этом было неожиданным, хотя слухи о проводимом тайном расследовании ходили в Москве в течение нескольких недель. Иностранное правительство, чьи агенты-шпионы, как утверждают, были в связи с обвиняемыми, не называется. Из редакционных статей и безошибочных отсылок, однако, стало ясно, что подсудимые обвинялись в преступных связях с германской тайной полицией… Все дело, как кажется, слушалось на закрытом заседании 11 июня. Без четверти двенадцать вечера 11 июня по радио передали, что все обвиняемые признали свою вину и были приговорены к лишению всех воинских званий и расстрелу. Советская пресса утром 12 июня повторила эту информацию. Объявления о том, что приговор приведен в исполнение, еще не было, но остается мало сомнений, что обвиняемые уже казнены».

В своем отчете о московских процессах государственному секретарю США Дэвис (посол США в Москве) писал: «Рассматривая это дело объективно и основываясь на своем личном опыте ведения процессов и методов проверки достоверности показаний, я вынужден прийти к убеждению, что доказано, по меньшей мере, наличие широко распространенной конспиративной деятельности и широкого заговора против советского правительства»{21}.

Позднее, во время войны с гитлеровской Германией, Дэвис в еще более решительной форме подтвердит, что фашистская «пятая колонна» проводила широкую подрывную работу во всех странах, с которыми Гитлер намеревался воевать. Не все правительства сумели раскрыть эту предательскую работу.

«Только СССР, — отмечает Дэвис, — понял опасность и вовремя ликвидировал попытки создания «пятой колонны».

Тем не менее при активном содействии временного поверенного в делах СССР в Германии Г. Астахова произошло подписание 1 марта 1938 г. соглашения о торговом и платежном обороте между СССР и Германией, которое предусматривало продление до 31 декабря 1938 г. советско-германского хозяйственного договора от 24 декабря 1936 г.{22}. В то же время оставался открытым вопрос о предоставлении Советскому Союзу обещанного немцами германского кредита в размере 220 млн. марок. Но подписание этого соглашения не привело к «потеплению» советско-германских отношений. Астахов отмечал недружелюбный характер высказываний в отношении СССР основных органов германской печати и полное игнорирование СССР в речах германских лидеров.

6 декабря 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило продлить на 1939 г. соглашение о торгово-платежном обороте между СССР и Германией, а 22 декабря последовало немецкое предложение возобновить прерванные в марте переговоры о предоставлении 200-миллионного кредита для оплаты германского экспорта в СССР в последующие два года в обмен на поставки советского сырья по составленному немцами списку.

Государственный секретарь США К. Хэлл впервые писал в своих мемуарах, что первые сведения о возможности сближения между Германией и СССР он получил в конце 1938 г.{23} Хэлл имел в виду донесения из американских посольств о секретном германском предложении заключить пакт о ненападении между двумя странами{24}. (Гитлер, выступая 22 августа 1939 г. перед командующими всех видов вооруженных сил Германии, скажет: «С осени 1938 года … я решил идти со Сталиным»{25}).

5 января 1939 г. уполномоченный Мерекалов телеграфировал в НКИД, что немецкая сторона выразила готовность возобновить переговоры о предоставлении СССР 200-миллионного кредита. Нарком внешней торговли А.И. Микоян ответил согласием на возобновление переговоров в Москве. При этом Мерекалов, передавая ответ Микояна немецкой стороне, сказал, что советское правительство придает этому символическое значение — как проявление подлинного стремления сторон восстановить взаимные экономические связи.

Принципиальное решение начать серьезные переговоры с Германией было реализовано директивой Политбюро ЦК ВКП(б) от 21 января 1939 г. за № 67/187, гласившей: «Обязать тт. Микояна, Кагановича Л. М., Кагановича М. М., Тевосяна, Сергеева, Ванникова и Львова к 24 января 1939 г. представить список абсолютно необходимых станков и других видов оборудования, могущих быть заказанными по германскому кредиту»{26}.

Наркоматы внешней торговли, путей сообщения, авиапромышленности, вооружений, боеприпасов, машиностроения и судостроения должны были представить свои заявки. На их базе были составлены два списка: «А» — станки на 125 млн., военное оборудование на 28,4 млн., оборудование для системы производства синтетического бензина Фишер-Тропша на 13 млн.; «Б» — станки на 42 млн., химическое оборудование на 10,5 млн., военное оборудование на 30 млн. марок. Заявки были вручены германской стороне 11 февраля во время встречи Микояна с германским послом в Москве фон дер Шуленбургом. «Абсолютно необходимое» для СССР военное оборудование заказывалось в фашистской Германии, противостояние с которой было незыблемым принципом для советской внешней политики. И все-таки для укрепления советской обороноспособности оборудование заказывалось именно на предприятиях Германии — страны, которая активно готовилась к развязыванию войны в Европе.

29 ноября 1938 г., то есть почти за 2 месяца до заседания Политбюро 21 января 1939 г., выступая с заключительным словом на заседании Военного совета при народном комиссаре обороны СССР, где присутствовали и Сталин, и члены Политбюро, народный комиссар обороны К.Е. Ворошилов, в частности, сказал: «…Но, товарищи, на западной границе мы имеем врага не менее организованного, чем японцы. Здесь враг организованный, в особенности, я имею в виду Германию. Польша, Румыния и всякие там Прибалтики, они уже у нас со счетов давным-давно сняты, этих господ мы в любое время при всех обстоятельствах сотрем в порошок (аплодисменты). Но у нас имеется очень грозный — правда, не столь уж грозный, как это многие думают, но по сравнению с поляками, румынами, латышами и эстонцами и всякими иными-прочими, конечно, более грозный, более организованный и более злостный враг…»{27}

Враг, очень «грозный» и «злостный» был открыто назван. А в собственноручно написанных тезисах своего выступления на заседании Военного совета он записывает: «Тов-щи! Международное положение поганое… Давайте работать по-сталински, и я вас заверяю, что мы в случае войны вихрем двинемся на наших злейших врагов и разметаем их в их собственном доме!»{28}

Через несколько месяцев, на XVIII партийном съезде, Ворошилов доложит съезду, что «мы уже решили» все вопросы удовлетворения армии военного времени командным составом, что «для нас этих трудностей не существует», что «Рабоче-Крестьянская Красная Армия является первоклассной, лучше, чем какая-либо другая армия, технически вооруженной и прекрасно обученной армией», и заверил съезд, что «Красная Армия, как один человек, каждый миг готова выполнить свой священный долг защитника государства победившего труда, как один человек, с радостью готова отдать жизнь за великое дело Ленина — Сталина, и во имя этой идеологии бойцы, командиры и политработники готовы всегда отдать свою жизнь». Свою речь он закончит заверением: «… враг будет накоротке смят и уничтожен!»{29}.

В этой беспрерывной и совершенно безответственной похвальбе, доходящей до самого настоящего фанфаронства, как самых больших, так и малых командиров и политработников, проявлялось изначально присущее руководству Красной Армии явно преувеличенное представление о своих реальных возможностях. Проявлялись в этом фанфаронстве и самая беззастенчивая ложь, грубый обман всего советского народа.

Кто же он — маршал Ворошилов? Совершенно убийственную характеристику ему дал хорошо знавший его Л.Д. Троцкий: «Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом, без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора»{30}. В 1935 году по случаю присвоения Ворошилову звания Маршала Советского Союза в центральном органе партии было напечатано: «Климент Ворошилов — пролетарий до мозга костей, большевик в каждом своем движении, теоретик и практик военного дела, кавалерист, стрелок, один из лучших ораторов партии, вдумчивый и кропотливый организатор огромной оборонной машины, автор ярких и сильных призывов, властный и доступный, грозный и веселый;..»{31}

А вот побывавший незадолго до этого в Москве знаменитый французский писатель Ромен Роллан записал в своем «Московском дневнике»: «Ворошилов маленький, лицо румяное, прищуренные смеющиеся глаза, он все время в движении и похож на парня-балагура, для которого все становится поводом для веселья и у которого нет забот»{32}.