§3. ОСОБЕННОСТИ СЛУЖЕБНОЙ КАРЬЕРЫ КАК ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ КОНФЛИКТОВ СРЕДИ ВЫСШИХ ОФИЦЕРОВ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

§3.

ОСОБЕННОСТИ СЛУЖЕБНОЙ КАРЬЕРЫ КАК ФАКТОР ФОРМИРОВАНИЯ КОНФЛИКТОВ СРЕДИ ВЫСШИХ ОФИЦЕРОВ

При изучении разногласий и конфликтов в среде высших офицеров во время Русско-японской войны всех русских генералов, в соответствии с полученным ими опытом боевых действий, можно условно разделить на «туркестанцев», «маньчжурцев» и «европейцев»[14]. К «европейцам» я отношу тех генералов, которые к началу войны сталкивались на поле боя с регулярными армиями противника, т. е. прошли боевое крещение в рамках «правильной» войны. Приведем в качестве примера наиболее известных полководцев Русско-японской войны. Для А.А. Бильдерлинга, А.Ф. Забелина, М.И. Засулича, Ф.В. Мартсона, Н.А. Орлова, Н.В. Рузского, А.Н. Селиванова, В.А. Толмачева, Г.К. Штакельберга{165}боевой опыт перед началом войны 1904-1905 гг. сводился к участию в Русско-турецкой войне 1877-1878 гг. Все вышеперечисленные офицеры имели опыт либо условно «правильных» боевых действий, либо военно-административной, штабной деятельности, нацеленной на подготовку к «правильной» войне в условиях мирного времени. Война в таком случае имела конечную цель, вполне конкретные четкие задачи, такие как взятие Плевны, оборона Шипкинского перевала и пр. Победа складывалась из цепочки маленьких частных успехов.

Другой тип представителей высшего офицерства русской армии я считаю обоснованным отнести в соответствии с боевым опытом, приобретенным к началу Русско-японской войны, к так называемым «туркестанцам», «маньчжурцам» или «сибирским стрелкам». Они, как правило, получали опыт боевых действий на окраинах империи и за ее пределами: А.В. Каульбарс, Н.А. Василевский, А.А. Гернгрос, Н.И. Гродеков, К.А. Кондратович, П.К. Ренненкампф, В.В. Сахаров{166}.

Анализ опубликованных «Списков генералов по старшинству…» позволяет утверждать, что участие в локальном боевом конфликте не всегда признавалось официальными органами военного управления Российской империи в качестве полноценного боевого опыта. В «Списках генералов по старшинству…» обязательно имелись упоминания об участии в войнах и военных походах, но у большинства ветеранов Китайского похода в этой графе нет сведений о боевых действиях за 1900-1901 гг. Но важно, что у тех же генералов в разделе «награды» имеются данные о боевых знаках отличия, приобретенных в 1900 и 1901 гг.: орден Св. Георгия IV степени или золотое оружие «За храбрость» можно было получить только в реальном бою[15]. Участие в Кульджинском походе генерала Г.А. Колпаковского в 1871 г., как, впрочем, и целый ряд операций по присоединению Средней Азии, нашло отражение на страницах «Списков генералов по старшинству…» (А.В. Каульбарс{167} и др.). При этом за упомянутый г. Кульджу и его окрестности русские войска сражались всего два месяца. В то же время двухгодичное противоборство с ихэтуанями в «Списках генералов по старшинству…» не упоминается вовсе. Но, видимо, события Русско-японской войны повлияли на оценку событий 1900-1901 гг. в военной среде, т.к. в более поздних редакциях (1914 г.) «Списков генералов по старшинству…» участие в подавлении боксерского восстания отражается вполне корректно у тех же указанных нами Каульбарса, Сахарова{168}. Недаром полковник А.В. Геруа, популярный публицист послевоенного времени, обращал внимание военной корпорации на значение опыта локальных боевых операций для подготовки корпуса офицеров Генерального штаба: «Отчего мы не обращаем никакого внимания на наши Туркестанские походы, часто образцы горной и степной войны? Отчего мы забыли часто печальный опыт Кавказских войн? Или мы слишком уверены, что указания этого опыта никогда уже более не пригодятся?»{169}

В состоянии перманентной, так называемой «малой войны» схема движения команд и рапортов об их исполнении имеет много принципиальных отличий от того, как это происходит в войнах «европейских». При покорении Средней Азии командиры всех уровней в любой момент могли оказаться самостоятельными «главнокомандующими», вынужденными без согласования с высшим руководством решать оперативные вопросы. В Азии по непонятным для европейца причинам жители, мирно занимавшиеся земледелием и скотоводством, легко превращались в опасных разбойников. Это формировало специфический стиль руководства. Количество офицеров в частях, расквартированных в районах локальных боевых действий, не всегда соответствовало штатному расписанию. Поэтому нередко подполковник распоряжался несколькими ротами, исполняя одновременно обязанности начальника отряда, ротного командира и субалтерн-офицера. Забота о хозяйственном благополучии часто ставилась на первый план из-за удаления от баз снабжения. В связи с этим стремление Куропаткина контролировать каждый ротный котел было объяснимым и вполне закономерным явлением. Более того, этот опыт и стиль руководства дали свои результаты. Согласно эпидемиологическим отчетам, заболеваемость среди нижних чинов в условиях резко континентального климата Маньчжурии оказалась даже ниже показателей заболеваемости среди личного состава частей, расквартированных в Европейской России в период мирного времени{170}.

В условиях «правильной» войны с соперником, организованным по шаблонам и стандартам европеизированного военного механизма, главнокомандующий не должен был отвлекаться на подобные мелочи. «Туркестанские» генералы, в числе которых был и Куропаткин, вникали в жизнь вверенных им частей до мельчайших подробностей (способы следования транспортов и пр.), но не интересовались более масштабными вопросами хода боевых действий{171}. Очень яркие примеры дает изучение материала циркулярных предписаний и указаний начальникам частей. Например, в секретном предписании командующего армией командирам корпусов от 15 сентября 1904 г. за № 9548 оговаривались такие «важные» для корпусных генералов вещи, как вьючные средства и ослики для подвозки патронов{172}. Но, пожалуй, вершина заботы А.Н. Куропаткина нашла свое выражение на страницах «Указаний начальникам частей Маньчжурской армии до ротного и сотенного командира включительно». Этот набор примитивных мелочных команд переиздавался несколько раз{173}. В пункте 11 указывалось, что «в жаркую погоду для облегчения наступления и атаки при движении в горах могут быть оставляемы шинели»; в пункте 14 главнокомандующий разъяснял, для чего был необходим сухарный запас; в пункте 15 учил правильному движению обозов и т.д.{174}

Личный пример «туркестанцев» и «маньчжурцев» был востребован в Азии для поддержания воинского духа среди небольших по численности русских регулярных отрядов, а порой и в буквальном смысле (каждый револьвер или винтовка на счету). Подобное геройство во время войны с японцами приводило к напрасным жертвам среди генералов. Сохранились фотографии и свидетельства мемуаристов о том, как генерал-лейтенант П.К. Ренненкампф в разгар сражения вместо руководства действиями вверенного ему отряда стрелял из немецкого штуцера «Маузер» по одиночным японцам{175}. Неудивительно, что, в конце концов, он сам получил ранение в ногу{176}. Поручик Г.И. Скосаревский в своих мемуарах отметил тот факт, что у подчиненных страстная манера генерала Ренненкампфа находиться впереди отразилась в метком прозвище «пуля-генерал»{177}.

Генералам из Европейской России, не имевшим личного опыта боевых действий в локальной войне, прямое участие в бою казалось непонятным и нерациональным{178}.[16] «Европейцы» смотрели на походы «маньчжурцев» и «туркестанцев» против хивинцев, бухарцев и хунхузов как на воинскую забаву, не несшую в себе позитивного командного опыта, применимого в условиях «правильной» войны. В свою очередь, «туркестанцы» гордились своей боевой службой на окраине империи, отличавшейся опасностями, возможностью проявлять инициативные действия и пр. Поэтому совместные обеды в штабе А.В. Каульбарса, согласно воспоминаниям генерала П.Н. Баженова, были невыносимы: «За каждым обедом и завтраком он (А.В. Каульбарс. — А. Г.) неизбежно рассказывал нам о подвигах не чьего-либо, а непременно своего молодечества и нередко в этом отношении просто зарапортовывался, воображая, что слушатели принимают его рассказы о том, как он в Туркестане или где-то в Средней Азии участвовал…»{179}

Опыт локальных стычек, полученный в условиях перманентной войны, привел в Русско-японскую войну к тому, что «маньчжурцы» и «туркестанцы» дробили тактические единицы и подвергали их калибровке по своему личному усмотрению{180}. Этот опыт импровизаций негативно проявился в условиях полномасштабных боевых действий. Нагромождение командования и генеральских должностей в действующей в Маньчжурии армии получило в послевоенной публицистике, мемуарах и даже работах историков хлесткое название «отрядомании»{181}.

Когда А.Н. Куропаткин занимал должность командующего Маньчжурской армией, он, по мнению мемуаристов, не прибегал к совету корпусных командиров. Командир 6-го армейского корпуса писал об этом следующее: «…редко приходилось бывать у него»{182}. Все стратегические решения Алексей Николаевич планировал, ограничиваясь своими личными воззрениями на оперативно-тактическое искусство. Когда были сформированы три маньчжурские армии и назначены командующие этими армиями (Н.П. Линевич, O.K. Гриппенберг и А.В. Каульбарс), Куропаткин, по мнению мемуаристов, формально собирал их для обсуждения стратегических вопросов{183}. О роли совещательного голоса командующих армиями в воспоминаниях повествуется достаточно однообразно: «Всегда отдавал (Куропаткин. — А. Г.) приказания, обратные тому, что высказывало совещание»{184}. Текст циркулярного предписания главнокомандующего командующим армиями от 6 декабря 1904 г. за № 2454 позволяет нам утверждать, что Куропаткин советовался с командующими армиями по вопросам ведения боевых действий, вероятных последствий операций, потенциальных угроз, рисков и пр.{185} Из текста Памятной записки командующего 1-й армией по переходу в наступление от 8 декабря 1904 г. и комментариев главнокомандующего на полях записки становится ясно, что Куропаткин не соглашался с частностями планируемых командующими армиями операций, причем приводил аргументы в пользу своей точки зрения. Ситуация взаимоотношений военачальников не была в полном смысле директивным монопольным планированием боевых действий со стороны Куропаткина, как это могло показаться из источников личного происхождения{186}. С другой стороны, не всегда желание Куропаткина педантично контролировать командующих армиями в принятии и исполнении решений выглядело необоснованно, как это может показаться из свидетельств мемуаристов. Перед атакой дер. Сандепу Куропаткин требовал от генералов высылать саперов-охотников для инженерной разведки. Главнокомандующий просил вооружить нижних чинов специальными щитами — для закрытия от пуль, требовал перед атакой провести с личным составом тренировки по штурму укреплений с лестницами{187}. Как стало впоследствии известно, ни одно из пожеланий Куропаткина Гриппенберг не исполнил, командующий 2-й армией недооценивал инженерную подготовку противника, а атака дер. Сандепу окончилась безрезультатно.

Особенности служебной карьеры являлись важным фактором взаимоотношений высших офицеров, но не следует идеализировать ситуацию принадлежности высших офицеров к военной общности или субкультуре, ибо «туркестанцы» встречаются «в чистом виде» только на страницах мемуаров. Многие участники Среднеазиатских и Китайского походов принимали участие в «правильной» Русско-турецкой войне 1877-1878 гг., хотя опыт локальных боевых операций оказывался, как правило, более продолжительным и к началу Русско-японской войны относительно недавним. Более того, совместная предыдущая служба не всегда означала полную солидарность в вопросах ведения боевых действий. Например, А.В. Каульбарс и O.K. Гриппенберг, будучи участниками Азиатских походов, достаточно серьезно конфликтовали, как, впрочем, конфликтовали и «туркестанцы» А.Н. Куропаткин и O.K. Гриппенберг.

Любой уровень подчинения во время боевых действий мог стать полем противоречий. Таким важным элементом в иерархии конфликтов среди высших офицеров являлись взаимоотношения командующих армиями и подчиненных им командиров корпусов и дивизий. Характерный для истории Русско-японской войны пример приводит в своих записках командир 6-го армейского корпуса Л.Н. Соболев. Согласно его воспоминаниям, к 30 сентября 1904 г. три корпуса под командованием трех равных по званию начальников ввели в состав Западного отряда, притом что начальника Западного отряда назначить еще не успели{188}. Формально имея равные права до назначения общего начальника, генералы решили эту проблему путем устоявшейся традиции, т.е. по старшинству пребывания в должности корпусного командира. По этому поводу генерал Л.Н. Соболев иронизировал, что его А.Н. Куропаткин возвел в корпусные командиры 2-й степени (он стал временно командующим всем Западным отрядом), а генерал-лейтенанта А.А. Бильдерлинга — 3-й степени, третьему же участнику событий, генерал-лейтенанту Л.М. Дембовскому, досталась самая младшая степень старшинства{189}. Нагромождение командования над командованием не сулило ничего хорошего по своему существу, т.к. подрывало принцип единоначалия и способствовало развитию конфликтных ситуаций. Согласно ст. 8 главы «Положения о полевом управлении войск…», в военное время «Главнокомандующий армиями дает командующим отдельными армиями общие указания относительно ведения военных действий, определяя общие в этом отношении цели и направляя к их достижению совокупные усилия всех армий. Наблюдая за деятельностью командующих армиями по всем отраслям управления, он дает им общие в этом отношении указания; по хозяйственной части он наблюдает за возможным сохранением интересов казны и за тем, чтобы меры, принимаемые для довольствия армий, соответствовали намеченным стратегическим операциям. Органом главнокомандующего по разработке его предположений и по передаче его указаний служит его штаб»{190}. Таким образом, Куропаткин, по «Положению о полевом управлении войск…», не должен был лично давать указания командирам частей, входящих в состав маньчжурских армий. Если такого рода необходимость возникала, то он должен был делать это через начальника своего штаба. Отношения Куропаткина и генерала Сахарова не сложились, и отчасти поэтому Куропаткин вступал в переписку с корпусами, дивизиями и даже полками напрямую{191}. Он же занимался порой детальным исполнением своих решений. Хотя формально это противоречило «Положению о полевом управлении войск…», в ст. 9 которого оговаривалось, что «командующий армией по своему усмотрению избирает способы к достижению стратегических целей, главнокомандующим указанных. На прямой его обязанности и полном его попечении лежит также довольствие и снабжение вверенной ему армии и устройство коммуникационных ее линий»{192}. Таким образом, генерал Гриппенберг мог использовать законодательный ресурс для оформления соответствующей жалобы о незаконных действиях Куропаткина. Но «Положение о полевом управлении войск», с одной стороны, наделяет командующих армиями самостоятельностью, а с другой — оговаривает особый статус главнокомандующего. Главнокомандующему, согласно ст. 34 «Положения о полевом управлении войск…», «сверх всех прав, предоставленных командующим армиями и изложенных ниже, в разделе третьем сего положения… присваиваются еще нижеследующие:

1) Он имеет право изменять по своему усмотрению состав армии и отдельных корпусов, образовывать новые армии и отдельные корпуса, а равно расформировывать существующие, доводя о принятых мерах до сведения Его Величества.

2) Он имеет право временно изменять существующие штаты, а равно издавать и применять по мере надобности временные штаты для управлений, частей и учреждений, существующими штатами не предусмотренных, представляя распоряжения свои по сим вопросам на Высочайшее утверждение»{193}.

В «Положении о полевом управлении войск…» имелись законодательные изъяны, создававшие благоприятные условия для конфронтации командующих армиями и главнокомандующего. Кроме того, «Положение о полевом управлении войск…» само по себе создавало прецеденты для развития конфликтов, так как целый ряд положений о правах командующих армиями вступал в явное противоречие с правами главнокомандующего. Согласно ст. 121, «командующий армией имеет право временно изменять, по своему усмотрению, состав подчиненных ему войсковых соединений и для выполнения разных военных предприятий соединять части войск в отряды»{194}. С другой стороны, согласно ст. 34, главнокомандующий имеет право менять состав армии и корпусов{195}. Статья 9 «Положения…» указывает на то, что командующий армией сам решает, каким способом выполнять поставленные главнокомандующим стратегические задачи. Однако ни в ст. 9, ни в последующих статьях «Положения…» ничего не сказано о том, как поступать командующему армией при нарушении главнокомандующим его права на самостоятельность в выборе способа к достижению поставленной задачи. «Положение о полевом управлении войск…» вообще не оговаривало ни порядок принесения жалоб на действия главнокомандующего, ни способ справедливого, законного ограничения его власти и восстановления в правах командующих армиями. Отчасти такой порядок был обусловлен тем, что во многих военных конфликтах обязанности главнокомандующего брал на себя непосредственно император. Традиционное военное образование наследников престола в России давало возможность верховным правителям Российской империи возглавлять действующую армию.

Наличие у каждого из военных начальников круга доверенных лиц или группы поддержки (клиенты) — также характерная черта Русско-японской войны. Генерал П.Н. Баженов в своих воспоминаниях иронично называл лиц, прибывших вместе с новым командующим армией (речь о генерале А.В. Каульбарсе, полковнике Н.А. Бабикове. — А.Г.), «интимными советчиками», а их присутствие — ненормальным и даже фальшивым{196}. В данном случае генерал Баженов сгущал краски, ибо по неписаным законам многие, как, например, генерал-майор В.Е. Флуг, предпочитали добровольно освободить штабные должности при смене руководства, а не дожидаться смещения. Поэтому присутствие группы поддержки, как правило, носило вполне законный характер, обусловленный штатными должностями при штабе армии. Полковник Н.А. Бабиков служил при Каульбарсе до нового назначения во 2-ю Маньчжурскую армию в должности старшего адъютанта операционного отделения штаба{197}. Общую картину взаимоотношений старших начальников хорошо передают слова генерала Ренненкампфа: «К сожалению, между старшими начальниками у нас вообще не было полного единодушия, не шли друг к другу навстречу в общем стремлении в борьбе с противником»{198}.

Еще в 1903 г. в среде высших офицеров наблюдалось недоверие по отношению к стилю руководства А.Н. Куропаткина. Согласно дневнику Н.П. Линевича, А.Н. Куропаткин одно из совещаний с участием генералов В.В. Сахарова, Я.Г. Жилинского, Н.Н. Романова провел в виде своего собственного доклада, ярко продемонстрировав тем самым низкую роль совещательного голоса, отводимую им для подчиненных ему военачальников{199}. Стиль координации и планирования, предложенный Куропаткиным, в дневнике Н.П. Линевича получил довольно негативную оценку: «Все разошлись, истомившись слушанием, и никто ни одного слова не сказал, потому что никто не был спрошен. И это есть совещание. Это есть самомнение, а не совещание»{200}.

В русской дореволюционной армии все боевые идеи предлагались главному начальнику по инициативе генерал-квартирмейстера. Он же был ответствен за их оформление. Вторым помощником для главнокомандующего должен был быть начальник штаба, но, как мы знаем, взаимоотношения А.Н. Куропаткина и В.В. Сахарова не способствовали совместной работе. Должность генерал-квартирмейстера занимал М.В. Алексеев, впоследствии больше известный как руководитель Добровольческой армии в Гражданскую войну. На тот момент он не имел значительного боевого опыта, кроме командования ротой в Русско-турецкую войну. Трудоспособный и осторожный, как Куропаткин, генерал М.В. Алексеев не смог стать импульсом инициативы в штабе А.Н. Куропаткина{201}. Офицеры, близко знавшие его, свидетельствовали, что он мог диктовать одновременно двум машинистам, обладая феноменальной памятью, но не обладал полководческими дарованиями{202}. Ситуация в штабе главнокомандующего объективно не могла способствовать инициативному развитию действий против Японии{203}. Из трех генералов одного штаба два не ладили между собой (Сахаров и Куропаткин), а третий — М.В. Алексеев — готов был детально заняться воплощением плана наступления при условии, что основную идею и замысел будущего наступления создал бы не он сам, а кто-то другой.

Стремление к быстрой карьере высших офицеров мало отличалось от местнических споров бояр и служилых людей времен царствования Алексея Михайловича. Столкновение личных амбиций и долга в среде русских офицеров в генеральских должностях хорошо демонстрирует, насколько понятия службы государю (династии) и защиты Отчизны порой противоречили личным интересам генералитета в начале XX в.