Глава 29 Освобождение Парижа

Глава 29

Освобождение Парижа

Когда 22 августа полковник Роль-Танги отдал приказ «Все на баррикады!», события стали разворачиваться по сценарию барселонских анархистов 1936 г., когда приходу к власти правых испанских генералов помешал вышедший на баррикады рабочий класс. Роль хотел блокировать любые передвижения вермахта и заставить немцев укрыться на территории своих опорных пунктов, включая штаб Хольтица в отеле «Мерис», Люксембургский дворец, Военную академию, Дом инвалидов, здание Национального собрания (Бурбонский дворец) и казармы «Принц Евгений» близ площади Республики.

Призыв к оружию распространялся с помощью плакатов, листовок и новой радиостанции – «Французского национального радио», – ставшей голосом Сопротивления. Каждый раз, когда на ее волнах звучала запрещенная «Марсельеза», люди открывали окна и включали приемники на полную громкость, чтобы все прохожие могли слышать. В фешенебельных 7, 8 и 16-м округах Западного Парижа баррикад было мало. Подавляющее их большинство было сосредоточено в северной и восточной частях города, где в 1936 г. абсолютную победу на выборах одержал Народный фронт.

Напряженность в Париже ощущалась почти физически, а слухи становились все более невероятными. Некоторые говорили, что американцы вот-вот войдут в город, другие утверждали, что с севера подходят две немецкие танковые дивизии и что Париж может быть разрушен. Полковник Роль-Танги продолжал призывать к оружию. «Каждая баррикада должна стать центром набора добровольцев – родина в такой же опасности, как и во времена революции». Он приказал бойцам Сопротивления передвигаться по городу по туннелям метро, чтобы избежать немецких танков, охранявших ключевые перекрестки. Шокированный новостями о «немыслимых масштабах мародерства», он приказал расстреливать на месте любого, застигнутого за подобными действиями, и вешать на труп табличку «мародер».

Морис Гудеке, муж Колетт, так описывал те «странные дни ожидания»: «Немцы удерживали в Париже лишь небольшие островки. В их распоряжении было всего несколько танков, неуклюже передвигавшихся по улицам города. Париж, словно младенец, начинал произносить первые слова забытой свободы. Начали появляться газеты размером не больше листовок, из кусков материи сшивали флаги. В ожидании неизбежного сведения счетов, парижане вновь открыли для себя забытые чувства солидарности на баррикадах, героизма и ликования, пробужденные запахами пороха и пота».

Несмотря на все слухи, и коммунистические, и голлистские командиры уже были полностью уверены, что информация об отправке в Париж 150 «Тигров» не соответствует действительности. Это резко уменьшало вероятность того, что парижское восстание будет подавлено так же, как восстание Армии крайовой в Варшаве. Установив контроль над министерствами, голлисты начали готовиться к бою. Одной из первых и самых приятных задач было снятие портретов и бюстов Петена. Александр Пароди, представитель де Голля, даже провел символический совет министров в отеле «Матиньон», официальной резиденции премьер-министра. Для голлистских лидеров в Париже прибытие 2-й танковой дивизии было главным вопросом, необходимым для придания веса их администрации, существовавшей большей частью на бумаге.

Коммунисты, введенные в заблуждение собственной пропагандой, верили в то, что власть находится в руках бойцов на уличных баррикадах и комитетов Сопротивления. Охваченные революционным ликованием, они и подумать не могли, что Сталин совершенно не хочет коммунистического восстания в Париже, поскольку считает, что подобное развитие событий может вызвать напряженность в отношениях с американцами[279].

На рассвете 24 августа 2-я танковая дивизия выступила из леса Рамбуйе. Леклерк отправил отряд марокканских спагов[280] на легких танках «Стюарт» к Версалю, чтобы отвлечь немцев и убедить их, что здесь и будет нанесен основной удар. Остальные подразделения тактической группы полковника Поля де Ланглада должны были двигаться через долину Шеврез, но в Медонском лесу они столкнулись с ожесточенным сопротивлением немцев. 12-й полк Африканских стрелков потерял три «Шермана», уничтоженные огнем противотанковых орудий. Их рубежом был Севрский мост на западной окраине Парижа.

День был серым и дождливым, причем дождливым настолько, что это мешало радиосвязи. Колонна полковника Бийотта двигалась в направлении Арпажона и Лонжюмо, а тактическая группа полковника Дио оставалась в резерве. Во главе сил Бийотта шел батальон 2-го Чадского пограничного полка под командованием майора Пюца. Пюц был одним из самых уважаемых командиров Интернациональных бригад во время Гражданской войны в Испании. 9-ю роту батальона называли La Nueve («девятка» по-испански), поскольку она почти полностью состояла из испанских республиканцев. Их командир капитан Реймон Дрон, рыжеволосый крепыш, занимал свою должность благодаря умению поддерживать порядок в разношерстных рядах испанских социалистов, коммунистов и анархистов.

Первая серьезная стычка ожидала Пюца в Лонжюмо. Десять раненых солдат отправили в городскую больницу, а восемь убитых отвезли в местный морг. Один из капелланов дивизии, преподобный отец Роже Фуке, стал свидетелем ужасного зрелища – дома, частично разрушенного прямым попаданием снаряда. Он увидел двух монахинь, склонившихся в молитве над молодой матерью, которая была убита осколком в грудь сразу после того, как родила ребенка. Ее ребенок тихо лежал рядом с мертвой матерью. В этот момент зазвонили колокола церкви, возвещая освобождение.

Во многих населенных пунктах то был день радости и страха. Сэм Маршалл и его спутник Джон Уэстовер на своем джипе, который они называли «Милая Элоиза», присоединились к колонне Ланглада, продвигавшейся через деревни и города к юго-западным окраинам Парижа. Они установили на машине американский флаг, чтобы их было заметно среди моря французских флагов вокруг. Машины продвигались медленно, бампер к бамперу. Уэстовер называл эту сцену «большим беспорядочным пикником». Вскоре колонну остановила высыпавшая на улицу ликующая толпа. Они целовали солдат и пытались с ними выпить. Солдаты умоляли не мешать проезду. «Мы до слез смеялись над безумием происходящего», – писал он.

В тот день происходили и трагедии. «Был случай, когда к одному из «Шерманов» 501-го танкового полка подошла красивая молодая женщина, подняла руки, чтобы позволить солдатам подхватить ее на борт, но в этот момент по ним открыл огонь немецкий пулеметчик. Девушка упала на землю, зацепившись за гусеницу танка. Ее нарядное летнее платье было изрешечено пулями и залито кровью».

К полудню колонна Пюца достигла города Антони, южного пригорода столицы. На правом фланге другую колонну радушно встретили в районе Орли, но затем она попала под огонь 88-мм противотанковых орудий, которые вели огонь со стороны тюрьмы Френе. Стреляли немецкие солдаты, отбывавшие там наказание. Они все еще были в парусиновой тюремной одежде. По мнению сражавшихся в пустыне ветеранов, она делала немцев похожими на их старых врагов, солдат Африканского корпуса Роммеля. После потери двух «Шерманов» оставшимся французским танкам удалось подбить орудия. После этого один танк устремился прямо во двор тюрьмы. У ворот догорали какие-то машины. Капитан Дюпон как раз проходил мимо одной из них, казавшейся уже выгоревшей, но тут взорвались оставшиеся в ней гранаты, и капитан погиб. Всего за три дня до этого он говорил отцу Фуке, что предчувствует свою смерть.

Генерал Героу, напрасно надеясь удержать французскую дивизию на коротком поводке, в то утро выехал из своего штаба в Шартре в сопровождении начальника штаба бригадного генерала Чарлза Хелмика. Они нигде не могли найти Леклерка. Героу вернулся в Шартр и приказал Хелмику разыскать его и «остаться при нем в качестве главного представителя американской армии».

Возмущенный тем, что Леклерк повернул на юг, не уведомив штаб корпуса, Героу приказал 4-й пехотной дивизии войти в Париж, не дожидаясь 2-й танковой. Видя, какую задержку вызывают ликующие толпы, он сразу же решил, что 2-я не встретила серьезного сопротивления. Есть свидетельства, что он сказал Брэдли: французские войска вряд ли занимались чем-нибудь, кроме «танцулек по дороге в Париж». Но 12-й пехотный полк и 4-ю дивизию задерживали еще и «слишком настойчивые французские мадемуазель», лезшие к водителям целоваться.

Героу был неправ. Никто в этот день не ощущал такого нетерпения, как генерал Леклерк. Чтобы ускорить наступление, он уже бросил свой резерв, тактическую группу Дио, в бой в рабочих пригородах Парижа, но Антони удалось захватить только в 16:00. Линия обороны немцев, проходившая через Арпажон, оказалась защищена гораздо лучше, чем ожидалось.

Опасаясь, что немецкие подкрепления могут войти в столицу с севера, Леклерк отчаянно стремился достичь центра до наступления темноты. Чтобы поднять дух бойцов Сопротивления, он отдал приказ пилотам своих самолетов-корректировщиков сбросить утяжеленные вещмешки с листовками. В листовках была сказано просто: «Держитесь, мы идем».

Рота капитана Дрона сумела обойти Френе и выйти к Круа-де-Берни. Именно оттуда они в первый раз увидели Эйфелеву башню. Рота получила приказ вернуться на Орлеанскую дорогу. Там их остановил генерал Леклерк, в своем неизменном кепи с танковыми очками, с нетерпением постукивавший по земле тростью.

– Дрон! – окликнул его Леклерк. – Что вы здесь делаете?

– Возвращаюсь к оси [наступления], как и было приказано, мой генерал!

Леклерк сказал ему, что это идиотизм. Он взял его за рукав и указал на столицу.

– Мчитесь в Париж, в самое сердце Парижа, – сказал Леклерк.

Небритый Дрон, стоя «смирно» в своем измятом кепи и пропитанной потом американской форме, едва не лопавшейся на его солидном брюшке, отдал Леклерку честь. Опросивший местное население генерал приказал ему собрать все силы, какие только сможет, и избегать главных транспортных артерий города. Дрон должен был добраться до центра Парижа и передать бойцам Сопротивления, чтобы те держались и не падали духом. Основные силы дивизии должны войти в город на следующий день.

К 19:30 «девятка» Дрона, собрав пятнадцать бронетранспортеров, каждый из которых получил название в честь одной из битв времен Гражданской войны в Испании – «Мадрид», «Гвадалахара», «Брунете» и т.?д., двинулась вперед. В последнюю минуту к роте испанских республиканцев присоединился саперный взвод и три «Шермана» 501-го танкового полка, преданного лично де Голлю. Их танки носили имена битв времен Наполеоновских войн, произошедших после 1814 г., – «Монмирай», «Ромийи» и «Шампобер». Командиром был лейтенант Мишар, священник из ордена Белых отцов[281].

В голове колонны шел бронетранспортер «Гвадалахара». Путь ему показывал местный житель на древнем мотоцикле. Он знал все закоулки и расположение немецких постов, так что небольшая группа Дрона преодолела оставшуюся часть пригородов без приключений и вышла к Итальянским воротам, самой южной точке Парижа. Жители приветствовали их вступление в город овациями. Колонну часто останавливали ликующие парижане, не верившие, что это – французские войска, пришедшие спасти столицу. Еще один проводник, армянин по национальности, подъехал к ним на мопеде. Дрон велел провести их к мэрии, но когда он вернулся к своему джипу, то обнаружил на его капоте дородную женщину из Эльзаса, сидевшую в позе Марианны, символизирующей Французскую Республику.

Незаметно удаляясь по закоулкам от авеню д’Итали, они направились на север к Аустерлицкому мосту. Как только колонна достигла дальнего берега Сены, она свернула налево и пошла по набережной. В 21:10 танки и бронетранспортеры с грохотом выкатились на площадь перед мэрией.

На другом конце Парижа танки полковника де Ланглада достигли своего рубежа – Севрского моста. По приказу майора Массю, впоследствии прославившегося жестокостью во время Алжирской войны, один из «Шерманов» Африканских стрелков пошел по мосту в сопровождении двух пеших бойцов Сопротивления. К их облегчению, мост не был заминирован, зато его периодически обстреливала немецкая артиллерийская батарея с Лоншанского ипподрома.

В мэрии капитан Дрон приказал своим бойцам занять круговую оборону. Он вошел в здание и поднялся по главной лестнице, чтобы доложиться. Лидеры Сопротивления во главе с Жоржем Бидо обняли его. Бидо попытался произнести речь, но не смог совладать с нахлынувшими эмоциями.

Снаружи горожане столпились вокруг танков и бронемашин. Сначала люди нервничали, но когда они увидели символ дивизии в виде карты Франции с лотарингским крестом, то просто обезумели от радости и бросились целовать солдат, утиравших выступившие на глаза слезы. Несколько человек бросились к близлежащим церквам. Зазвонили колокола, и вскоре над вечерним городом уже раздавался голос Бурдона – главного колокола собора Нотр-Дам. Уже не имевшая сил выходить из дома Колетт со слезами радости написала, что в тот памятный вечер «ночь была ярче рассвета».

Именно голос Бурдона наконец-то убедил жителей Парижа, что они свободны. Одна беженка из Нормандии как раз раздевалась перед сном, когда услышала перезвон колоколов. На улицу начали выбегать люди и кричать: «Наши пришли!»

На другом конце улицы Риволи генерал фон Хольтиц с офицерами своего штаба распивал в приемной шампанское из погребов отеля «Мерис». Той дождливой августовской ночью они обсуждали другую, Варфоломеевскую ночь, сравнивая собственное положение с положением гугенотов. Услышав перезвон колоколов, Хольтиц встал и подошел к письменному столу. Он позвонил генерал-лейтенанту Шпейделю и, дождавшись соединения, поднес трубку к окну. Шпейдель сразу понял, что это значит. Хольтиц, сознававший, что еще долго не увидит Германию, попросил Шпейделя позаботиться о его семье.

Когда зазвонили колокола, подразделение саперов немецкой 256-й пехотной дивизии на грузовиках с торпедами охраняло мост Александра III на противоположной стороне набережной Кэ-д’Орсе. Их офицера, лейтенанта Новака, вызвали в группу управления. Когда он вернулся, солдаты стали умолять его позволить им бежать из Парижа. Новак твердо ответил, что им сперва надо выполнить свой долг. Солдаты боялись не столько самого боя, сколько линчевания в случае, если они сдадутся парижанам.

А вот солдат Дрона принимали более чем радушно. Местные жители готовы были выполнить любое их желание. Они стали звонить родственникам солдат, чтобы те смогли сами сообщить близким о своем прибытии. Женщины принесли матрацы и драгоценные куски мыла. Они даже выстирали и выгладили грязную солдатскую форму.

На следующее утро парижане проснулись в атмосфере напряженного возбуждения. Многие женщины всю ночь шили флаги и одежду в сине-бело-красных цветах, чтобы приветствовать освободителей. Одна женщина сшила американский флаг и сделала для него звезды, вырезав каждую по отдельности из старого платья.

После долгих дождливых дней в пятницу, выпавшую на 25 августа, день св. Людовика, небесного покровителя Франции, выглянуло солнце, прорезав утренний туман и залив ярким светом весь Париж. Горожане собирались толпами на юго-востоке Парижа, готовясь встретить войска Ланглада. Новости передавались из уст в уста, и новые толпы повалили к Орлеанским воротам и Итальянским воротам, через которые в столицу входила колонна Бийотта во главе с майором Пюцем. Вслед за тем появился и Леклерк в сопровождении спагов на бронемашинах «Стэгхаунд». Его встретил лидер голлистского Сопротивления Шабан-Дельмас, и они вместе направились к вокзалу Монпарнас, который из-за удобного положения был выбран Леклерком в качестве КП дивизии.

Ликующие жители размахивали самодельными флагами и вскидывали руки в победном жесте. Улицы на мгновение опустели, когда люди в панике бросились в укрытие при звуке выстрелов, но так же быстро они высыпали обратно. Капеллан отец Фуке назвал происходящее «шумным и трогательным карнавалом, перемежавшимся стрельбой». Танковые колонны останавливались, когда молодые женщины в своих лучших летних платьях взбирались на танки, чтобы поцеловать бойцов, а мужчины протягивали танкистам припасенные бутылки, чтобы те подняли тост за освобождение. Фуке, одетый в ту же форму и черный берет, что и остальные бойцы 501-го танкового полка, добродушно жаловался, что его щеки «никогда в жизни не были так измазаны помадой». Солдаты кричали женщинам: «Полегче! Целуйте его не так страстно! Это наш капеллан».

Отец Фуке вместе со всеми пел «Марсельезу» и «Интернационал», но его радость была омрачена. Он не переставал вспоминать о гибели капитана Дюпона во Френе за день до этого. К тому же он смотрел на толпу с определенной долей скептицизма. «В этом порыве, вызванном радостью освобождения, – писал он, – сложно отличить настоящих бойцов Сопротивления от паразитов – вчерашних милиционеров-вишистов и коллаборационистов».

Для высыпавших на улицы парижан победа принадлежала не союзникам вообще, а только французам. Позор 1940 г. и оккупация, похоже, были забыты. Одна молодая женщина, сияя от гордости, вспоминала, как мимо нее проносились «Шерманы» с французскими именами: «Победоносный», «Свобода». «Францию освободили французы. Какое счастье принадлежать к этой нации!» В неистовом приступе патриотизма все позабыли о том, что без помощи американцев 2-я танковая вообще никогда не попала бы во Францию.

Головные машины американского 38-го танкового разведбатальона и 4-й пехотной дивизии вошли в Париж с юга в 07:30. «Люди были растеряны и напуганы нашим появлением, – рассказывали потом солдаты. – Они не могли понять: американцы мы или немцы». Но когда все сомнения отпали, «начался праздник». Местные жители помогали разбирать мешавшие проезду баррикады. Через час бойцы уже были у стен Нотр-Дама. Слышавшие о том, что парижане голодают, американские солдаты поразились их здоровому виду. «Французские девушки, настоящие красотки, взбирались на наши танки и дарили нам цветы, – писал один старший сержант. – У некоторых из них просто чудесные зубки. Наверняка им было где взять хорошую еду».

Их движение замедляли толпы, скандировавшие: «Мерси! Мерси! Спасибо! Спасибо! Да здравствует Америка!» «Во время каждой из многочисленных остановок, – вспоминал командир 12-го пехотного полка полковник Локетт, – матери протягивали нам детей, чтобы мы их поцеловали, молоденькие девушки обнимали улыбающихся солдат и осыпали их поцелуями, старики отдавали честь, а молодые мужчины обменивались с солдатами крепкими рукопожатиями и хлопали их по спине». В отличие от командира корпуса генерала Героу Локетт и его бойцы, похоже, не имели ничего против того, что самыми яркими звездами на сцене оказались солдаты и офицеры 2-й танковой дивизии. 4-я пехотная открыто признавала, что «Париж принадлежит французам».

Генерал Героу вошел в город в 09:30 и тоже направился к вокзалу Монпарнас, чтобы приглядывать за Леклерком. Как и его солдаты, Героу убедился в том, что донесения о голоде среди населения несколько преувеличены. «Парижане были по-прежнему хорошо одеты и казались вполне сытыми, – сообщал генерал, хотя впоследствии он внес в свой доклад поправки, написав, что «признаков длительного недоедания не было ни у кого, кроме беднейших классов общества». Американцы просто не понимали, насколько физическое выживание во время оккупации зависело либо от возможности платить за товары на черном рынке, либо от связей с крестьянскими хозяйствами. А парижским беднякам приходилось очень туго.

Триумфальные шествия быстро рассеялись, когда колонны подошли к центрам сопротивления немцев. На юго-западе Парижа солдаты Массю очистили Булонский лес, после чего подразделения Ланглада двинулись через 16-й округ к Триумфальной арке.

Целью тактической группы полковника Дио были едва ли не самые хорошо укрепленные немецкие опорные пункты: Военная академия, Дом инвалидов и Бурбонский дворец, где прежде заседало Национальное собрание Франции. Тем временем капитан Ален де Буассье с батальоном легких танков «Стюарт» и несколькими «Шерманами» 2-го кирасирского полка направился к бульвару Сен-Мишель. Его задачей было сломить оборону немцев в Люксембургском дворце, где до войны размещался Сенат Французской Республики, и в близлежащем районе. Молодой офицер-танкист был немного удивлен, когда ему на подмогу подошел батальон «Фабьен» коммунистических ФТП.

Тем временем несколько бронемашин «Стэгхаунд» марокканских спагов уже вышли на бульвар Сен-Мишель, двигаясь с востока по улице Сен-Жак. Писатель Жан Гальтье-Буасьер был в своем книжном магазине неподалеку от Сорбонны, когда услышал, как подошли войска Леклерка. Они с женой поспешили на улицу, чтобы узнать, что происходит. «Ликующая толпа, – писал он, – окружала французские танки, покрытые флагами и усыпанные букетами цветов. На каждом танке и каждом броневике вокруг солдат, одетых в комбинезоны цвета хаки и маленькие красные пилотки, гроздьями висели девушки, женщины, мальчишки и бойцы Сопротивления с нарукавными повязками. Выстроившиеся вдоль проезжей части люди аплодировали, посылали воздушные поцелуи и пожимали им руки».

Как только отряд Буассье вышел на позицию, один из офицеров свистнул: «Ну-ка, девушки, слезайте! Мы атакуем Сенат!» Молодые женщины спрыгнули с брони, а наводчики и заряжающие залезли обратно в башни. Немецкие минометы, установленные в Люксембургском саду, открыли огонь, но масса народа продолжала следовать за бронемашинами. Предположив, что у немцев есть наблюдательный пункт на крыше дворца, Буассье приказал двум «Шерманам» накрыть ее снарядами. Танки развернули башни и максимально подняли стволы орудий. Через мгновение после выстрела Буассье увидел, как немецкие наводчики взлетели в воздух и рухнули на крышу. Но основные силы немцев слишком хорошо окопались в парке, чтобы их можно было заставить быстро сдаться.

Когда стало известно о приближении колонны Ланглада, возле Триумфальной арки собралась толпа, в рядах которой были актер Ив Монтан и певица Эдит Пиаф. Люди пришли, чтобы посмотреть, как сдаются немцы в отеле «Мажестик» на авеню Клебер. Они ликовали, когда из здания выводили пленных, но затем глава протестантской церкви во Франции пастор Бенье ужаснулся, увидев, как четверых немецких солдат, простоволосых и в расстегнутых серых мундирах, потащили на расстрел. Эдит Пиаф сумела удержать молодого маки, который хотел бросить гранату в грузовик с пленными немцами.

Принимавший капитуляцию немцев Массю дошел с Лангладом до Триумфальной арки, чтобы поклониться Могиле Неизвестного Солдата. Над ними спокойно развевался только что водруженный на арку парижскими пожарными национальный флаг. Вдруг над их головами просвистел снаряд, выпущенный из танковой пушки. «Пантера» на площади Согласия, в дальнем конце Елисейских Полей, заметила, как несколько истребителей танков Ланглада вышли на позиции по обе стороны от Триумфальной арки. Их командиры дали команду открыть огонь. Один оценил расстояние в 1500 метров, но его наводчик-парижанин внезапно вспомнил, как им рассказывали в школе, что протяженность Елисейских Полей составляет 1800 метров. Он скорректировал наводку и попал с первого выстрела. Толпа хлынула вперед, распевая «Марсельезу». Пастор Бенье отмечал, что «бои, как во сне, смешались с праздником наподобие 14 Июля»[282].

В 11:00 полковник Бийотт направил через шведского генерального консула Рауля Нордлинга ультиматум генерал-лейтенанту фон Хольтицу, потребовав капитуляции гарнизона города до 12:15. Хольтиц ответил, что кодекс чести немецкого офицера запрещает сдаваться без боя.

Через пятнадцать минут после истечения ультиматума Хольтиц и офицеры его штаба собрались на последнюю совместную трапезу в большом обеденном зале отеля «Мерис». «Мы вели себя как обычно – лишь тишина в зале указывала на то, какие усилия мы предпринимали, чтобы сдержать эмоции», – писал лейтенант граф фон Арним. Вместо того чтобы, по обыкновению, сесть за стол у окна и наслаждаться видом, они заняли места в дальнем конце зала. Пули, выпущенные со стороны Лувра, пробивали оконные стекла и вышибали куски штукатурки, разлетавшиеся по всему залу. «Если не считать этого, – добавлял Арним, – обстановка, официант и еда были такими, как всегда».

Леклерк, разместивший свой штаб вдоль платформы на вокзале Монпарнас, оставил генерала Героу в одиночестве и направился в полицейскую префектуру. Именно туда планировалось поместить Хольтица после капитуляции. Спокойствию Леклерка не способствовал и беспорядочный и шумный банкет, организованный Шарлем Люизе. Леклерк наскоро поел и выскользнул в гостиную. Бийотт сообщил ему, что атака на «Мерис» начнется в 13:15 силами пехоты и «Шерманов» 501-го танкового полка, которые будут наступать в западном направлении по улице Риволи.

Как только Хольтиц и его офицеры закончили обедать, стрельба на улице усилилась. Арним проводил Хольтица и полковника фон Унгера на верхние этажи. Поднимаясь по лестнице, Хольтиц обратился к старому солдату, установившему пулемет у замысловатой балюстрады из кованого железа. Он сказал солдату, что скоро все кончится и что рано или поздно он окажется дома. Когда подошли к рабочему кабинету Хольтица, то услышали взрыв и звон стекла. Арним видел, как полковник фон Унгер подошел к письменному столу, открыл свой портфель и достал фотографии в рамках. На них были его жена, дети, дом на озере Штайнхудер – картины мира и спокойствия.

Взрывы, которые они слышали, звучали с площади Согласия и сада Тюильри, где взрывались последние «Пантеры», подбитые выстрелами «Шерманов». Французская пехота продвигалась по улице Риволи короткими перебежками вдоль колоннады напротив Лувра. В конце концов в фойе отеля «Мерис» бросили дымовые гранаты, после чего французские солдаты во главе с лейтенантом Анри Карше вместе с бойцами Сопротивления ворвались в здание.

Карше помчался вверх по лестнице к рабочему кабинету Хольтица, где к нему присоединился майор де ла Ори, начальник штаба Бийотта. По словам Арнима, после короткого вежливого разговора Хольтиц заявил, что сдается вместе со своим штабом и оккупационными войсками в Париже. Хольтица и Унгера свели вниз по лестнице. В большинстве комнат еще не успел рассеяться дым, а в «Мерис» уже ворвалась толпа, каждый человек в которой лично хотел увидеть пленение немецкого коменданта Парижа. Французские офицеры быстро вывели пленных черным ходом на улицу Мон-Фавор и отвезли в полицейскую префектуру.

Некоторым младшим офицерам штаба и солдатам не так повезло – их конвоировали бойцы Сопротивления. К ним ринулась толпа желающих получить какой-нибудь сувенир. У Арнима выхватили его дипломат. У них шарили в карманах, срывали часы и очки. Их били в лицо, со всех сторон летели плевки. В итоге пленных выстроили в три шеренги и повели по улицам. Бойцам Сопротивления было нелегко защитить от разъяренной толпы не только немцев, но даже самих себя. Арним видел, как «бородатый гигант в рубашке с короткими рукавами» выскочил из толпы, приставил пистолет к виску его друга доктора Кайзера, шедшего как раз перед ним, и выстрелил. Арним споткнулся о падавшее тело доктора. По словам Арнима, безоружного солдата транспортной роты комендатуры застрелили в саду Тюильри во время капитуляции. Отец Фуке из 2-й танковой дивизии был шокирован тем, «какую ненависть толпа зачастую испытывала к врагам, разоруженным другими».

Хольтица и Унгера отвели в бильярдную полицейской префектуры, где их ожидал Леклерк вместе с Шабан-Дельмасом и полковником Бийоттом. Присутствовавший там же генерал Бартон, командир 4-й пехотной дивизии, удалился, уступая все почести французам. Леклерк взглянул на своего пленника.

– Я генерал Леклерк, – сказал он. – Вы генерал фон Хольтиц?

Хольтиц кивнул.

Несмотря на генеральскую форму, кресты и широкие бордовые лампасы на брюках, вид у низкорослого толстяка Хольтица был далеко не бравый. Его посеревшая кожа блестела от пота. Он тяжело дышал, и вскоре ему пришлось принять лекарство. Когда Хольтиц сел и, поправив монокль, начал читать акт о капитуляции, стоявший рядом полковник фон Унгер совсем побелел, взгляд у него стал отсутствующим. Хольтиц сделал лишь одно уточнение: под его командованием находится только парижский гарнизон – и просил не объявлять вне закона оказавших сопротивление солдат других частей и соединений. Леклерк согласился.

В соседней комнате полковник Роль-Танги и другой член руководства ФКП в рядах Сопротивления, Кригель-Варлимон, заявили Люзье протест по поводу исключения ФТП из процедуры подписания акта о капитуляции. Люзье выскользнул в бильярдную и объяснил ситуацию Шабан-Дельмасу, который, в свою очередь, убедил Леклерка позволить Роль-Танги войти и поставить подпись под документом. Леклерк, желавший поскорее закончить церемонию, согласился. Позднее де Голль был глубоко возмущен, узнав, что Роль-Танги подписался сразу после Леклерка.

После того как Хольтица доставили из полицейской префектуры на вокзал Монпарнас, его допросил генерал Героу. Хольтиц утверждал, что «спас Париж». Он «организовал лишь правдоподобную видимость боев, чтобы убедить свое правительство в том, что сдача города не противоречила законам чести». Героу спросил его, когда сдастся Германия. Хольтиц ответил, что у американцев полно дел у себя дома, а немцам надеяться уже не на что.

Героу считал, что Хольтиц, воевавший против союзников в Нормандии, должен был «сдать Париж 5-му корпусу». Генерал де Голль, вне всяких сомнений, не разделял подобной точки зрения. Героу отомстил сознательным оскорблением. «Как военный комендант Парижа, – говорилось в сообщении его штаба, – генерал Героу принял решение установить свой КП в резиденции маршала Петена в Доме инвалидов».

В день освобождения Парижа в Англии было принято решение снести фальшивые военные базы и указательные столбы, которые в ходе операции «Фортитьюд» якобы должны были использоваться вымышленной 1-й армейской группой США. Однако ВШ СЭС настоял на продолжении ложных переговоров по радио, призванных заставить немцев и дальше строить догадки о целях и задачах этого несуществующего объединения.

Победа союзников в столице была полной, но в других областях Франции зверства оккупантов продолжались. В деревне Майе южнее Тура, которую обошла наступавшая к северу от Луары 3-я армия, эсэсовцы-новобранцы организовали ужасную резню в отместку за действия партизан. После стычки с бойцами Сопротивления накануне они убили 124 мирных жителя, начиная с трехмесячного младенца и заканчивая 89-летней старухой. Новобранцы входили в пополнение 17-й моторизованной дивизии СС «Гетц фон Берлихинген», дислоцированной в Шательро. В бешенстве от поражения они расстреливали свои жертвы из зенитки и перебили даже домашний скот.

Во время капитуляции генерал Хольтиц согласился направить нескольких своих офицеров вместе с французскими эмиссарами, чтобы убедить оставшиеся опорные пункты вермахта сложить оружие. В городе нет-нет да слышалась стрельба, а сожженные «Пантеры» еще дымились в саду Тюильри, когда франко-немецкие группы выехали на джипах, вооруженных лишь кусками белой материи, закрепленной на антеннах.

Немецких офицеров пугала сама мысль о сдаче французским «террористам», но в итоге они пошли и на это. А ефрейтора Шпикеркеттера с другими саперами 256-й пехотной дивизии, входившими в гарнизон Бурбонского дворца, толпа избила так же, как и солдат у отеля «Мерис». Их везли на старом парижском автобусе без окон, периодически останавливавшемся, чтобы «дать толпе выместить свою злобу». К тому моменту, когда они добрались до пожарной части, которая должна была стать для них временной тюрьмой, у большинства офицеров лица были залиты кровью. Шпикеркеттер обнаружил, что их пьяница-командир, лейтенант Новак, который во время отступления из Нормандии пил за то, что «Кальвадос все еще в руках немцев», уже вовсю распивает украденный со склада в Шартре одеколон.

В других местах переговоры о сдаче оказались для эмиссаров гораздо более опасными. Двух офицеров, немца и француза из ВФВ, застрелили на месте, несмотря на белый флаг. А офицер зенитной артиллерии люфтваффе подорвал себя гранатой, которую он прижимал к животу. Но к наступлению темноты в руках 2-й танковой дивизии было уже 12 000 пленных, которых нужно было как-то кормить, что было весьма непросто, если учесть, что изголодавшиеся горожане не желали кормить немцев. Той же ночью разъяренные парижане пытались штурмом взять пожарную часть и расправиться с привезенными из Бурбонского дворца пленными.

После встречи с Леклерком на вокзале Монпарнас де Голль отправился в Военное министерство на улице Сен-Доминик, желая символически посетить место, где до 1940 г. работал заместителем министра. Его встретил почетный караул Республиканской гвардии. Де Голль обнаружил, что ничего не изменилось. Даже имена рядом с телефонными кнопками остались те же. Во время оккупации здание практически не использовалось и ожило лишь после захвата его бойцами Сопротивления.

В конце концов де Голль согласился отправиться в мэрию, где его ждали Жорж Бидо и члены Национального совета Сопротивления. Взаимные подозрения были отброшены, уступив место всеобщему восхищению генералом, отказавшимся в 1940 г. сложить оружие. Посреди огромного зала их высокий, нескладный, но оттого не менее величественный лидер произнес одну из своих самых знаменитых речей: «Париж! Париж оскорбленный, Париж униженный, Париж-мученик. И – Париж освобожденный! Освобожденный своими силами, силами своих жителей, которым помогала вся Франция – сражавшаяся Франция, истинная Франция, вечная Франция».

Некоторые присутствовавшие члены Сопротивления все же считали, что де Голль не воздал должного их вкладу в общее дело[283]. Но когда Бидо попросил его объявить собравшейся внизу толпе о восстановлении Республики, де Голль отказался. И это не было актом пренебрежения, как считали многие. Ответ де Голля звучал так: «Зачем нам объявлять о восстановлении Республики? Она никогда не прекращала своего существования». Французское государство Петена, по его мнению, было порождением эпохи смуты и признавать его не следовало. Однако он согласился выйти к собравшимся. Генерал просто вскинул свои длинные руки в победном жесте. Ответом ему был ликующий рев огромной толпы.

Когда закончились бои, большая часть военных корреспондентов и журналистов устремилась к отелю «Скриб», известному им еще с довоенных времен. Хемингуэй и Дэвид Брюс, окруженные людьми из созданного писателем импровизированного ополчения, направились прямо в «Риц», который Хемингуэй твердо решил «освободить». Но самым легендарным эпизодом освобождения было то, что один молодой офицер из 2-й танковой дивизии называл «прелестями ночи Венеры». Парижанки, не пытаясь сдержать слез радости, приветствовали солдат словами «Мы ждали вас так долго!», а ночью безгранично щедро отблагодарили их в палатках и боевых машинах. Когда отец Фуке вернулся после ужина с друзьями в свою часть, он обнаружил, что большая часть 2-й танковой перебралась в Булонский лес. «Провидение помогло мне убраться из Булонского леса в эту ночь безумия», – писал он. Американская 4-я пехотная дивизия, ставшая лагерем в Венсенском лесу у восточных окраин Парижа и на острове Сите за Нотр-Дамом, также не была обделена заботами молодых парижанок.

На следующее утро весь город, казалось, страдал от коллективного похмелья. Дэвид Брюс писал в своем дневнике, что весь прошедший день они пили «пиво, сидр, белое и красное бордо, белое и красное бургундское, шампанское, ром, коньяк, арманьяк и кальвадос… сочетание было достаточным, чтобы подорвать любое здоровье».

«Мало-помалу люки танков начали открываться, – писал один американский офицер. – Из них тихонько вылезали встрепанные женщины». В Булонском лесу капитан Дрон выводил молодых женщин из палаток своих солдат. Одна из них стала с ним заигрывать. Под взрывы солдатского хохота он ответил: «Да мне начихать. Я гомик». После этого ночные любовники вместе позавтракали пайками, усевшись вокруг костров.

Субботний день 26 августа тоже выдался солнечным. Несколько вишистских «милиционеров» и немцев-одиночек продолжали сопротивление, но большинство выстрелов было следствием перевозбуждения бойцов Сопротивления. Многие из них палили почем зря, разъезжая на реквизированных черных «ситроенах» с выведенными на них буквами «ВФВ».

Услышав выстрелы, генерал Героу решил, что 2-я танковая не справилась со своей основной задачей по зачистке города. Он все еще был в бешенстве из-за того, что французские командиры игнорировали его приказы. Услышав, что генерал де Голль запланировал на вторую половину дня парад победы, он в 12:55 направил 2-й танковой дивизии распоряжение: «Генералу Леклерку и его дивизии предписываю не принимать, повторяю, не принимать участия в параде во второй половине дня и продолжить выполнение текущей задачи по очистке Парижа и окрестностей от врага. Приказы принимать только от меня. Подтвердить и доложить, когда директива будет доставлена Леклерку». Подписано: Героу.

Его распоряжение в очередной раз проигнорировали. В 15:00 де Голль принял рапорт Чадского пограничного полка у Триумфальной арки. Это был чисто французский праздник, но ему совершенно не мешал интернациональный состав 2-й танковой дивизии, в рядах которой сражались испанцы, итальянцы, немецкие евреи, поляки, русские белогвардейцы, чехи и представители многих других народов.

Де Голль пешком шел по Елисейским Полям к Нотр-Даму, а по обе стороны от него ехали бронетранспортеры дивизии. Штаб полковника Роль-Танги вызвал для участия в параде 6000 бойцов Сопротивления, хотя их присутствие не слишком радовало свиту де Голля. Сразу за ним шагали генералы Леклерк, Кениг и Жюэн. Дальше шли несколько раздосадованные члены Национального совета Сопротивления, которых поначалу приглашать не хотели. Но радость огромной толпы, выстроившейся вдоль длинного проспекта, взбиравшейся на фонарные столбы, высовывавшейся в окна и даже стоявшей на крышах, была несомненной. По разным оценкам, в тот день в центре Парижа собралось свыше миллиона человек.

Внезапно на площади Согласия раздались выстрелы, что вызвало панику и беспорядок. Никто не знал, кто начал стрельбу, но, по всей вероятности, это был какой-то нервный или слишком воинственный боец Сопротивления. Жан-Поль Сартр, наблюдавший за происходящим с балкона отеля «Лувр», попал под обстрел, а стоявший на балконе отеля «Крийон» Жан Кокто даже утверждал, что пуля выбила у него из зубов сигарету. Но выглядывавший в окно высокопоставленный чиновник Министерства финансов действительно погиб, а жертвами последовавшей за этим перестрелки стало не менее полудюжины человек.

Де Голля после этого довезли до собора Нотр-Дам на машине. Сразу бросалось в глаза отсутствие кардинала Сюара. Ему запретили присутствовать на церемонии, поскольку он приветствовал прибытие Петена в Париж, а совсем недавно отпевал Филиппа Анрио, министра пропаганды режима Виши, убитого бойцами Сопротивления.

Когда де Голль вошел в Нотр-Дам, внутри и снаружи собора вновь раздалась стрельба. Ни один мускул не дрогнул на лице генерала, хотя почти все вокруг него бросились на пол. Он продолжал шагать по проходу, укрепившись в своей решимости разоружить Сопротивление, которое считал гораздо большей угрозой порядку, чем оставшиеся «милиционеры» и немцы. «Общественный порядок – это вопрос жизни и смерти, – сказал он через несколько дней пастору Бенье. – Если мы не восстановим его сами, он будет навязан нам иностранцами». Американцы и англичане отныне считались иностранцами, а не союзниками. Франция поистине стала свободной, а как говорил сам де Голль, у Франции нет друзей, у нее есть лишь интересы.

Хотя нежелание французов признавать важную роль помощи американцев все еще было острым вопросом, генерал Героу пошел с Леклерком на мировую. 2-я танковая была готова выступить 27 августа и вступила в бой с немцами в районе аэропорта Бурже. В тот же день в Париж «с неофициальным визитом» прибыли Эйзенхауэр и Брэдли. Эйзенхауэр пригласил и Монтгомери, но тот отказался, сославшись на занятость. Несмотря на неофициальность, генерал Героу решил лично встретить начальство у станции метро «Пор-д’Орлеан» и проводить его через город с полноценным эскортом 38-го танкового разведбатальона. «Как военный комендант Парижа, генерал Героу возвращает столицу французскому народу», – сообщал на следующий день 5-й корпус. Когда Героу сообщил об этом генералу Кенигу, тот ответил, что уже давно сам заправляет всеми делами города.

Героу приказал вошедшей в состав корпуса 28-й пехотной дивизии пройти на следующий день маршем по Парижу, чтобы «продемонстрировать местному населению мощь современной американской армии». Генералы Брэдли, Ходжес и Героу вместе с генералом де Голлем возложили венок к Могиле Неизвестного Солдата у Триумфальной арки и наблюдали за торжественным маршем с трибуны из перевернутого временного моста, возведенной американскими инженерами на площади Согласия. Очень символичным было то, что парад возглавлял Норман Кота, новый командир 28-й дивизии. Мало кто вел солдат в бой в секторе «Омаха» так же решительно, как он.

Неприглядная сторона освобождения проявилась почти немедленно – начались обвинения и месть женщинам, вступавшим в связь с немцами. Маршалл и Уэстовер видели, как одна женщина указала на другую и завопила, что та – коллаборационистка. Толпа бросилась к обвиненной и стала рвать на ней одежду. Маршалл, Уэстовер и еще несколько американских журналистов сумели отбить ее. В Париже начались обривания. На балконе местной мэрии парикмахеры вывесили волосы женщин, обвиненных в связях с немцами. Толпа внизу одобрительно вопила и аплодировала. Присутствовавшая там молодая женщина рассказывала, что потом долго презирала себя за участие в этом действе. А один молодой офицер 2-й танковой писал: «Нам просто тошно от этих ублюдков, бреющих женщин наголо и издевающихся над ними за то, что те спали с немцами». По разным оценкам, летом 1944 г. было обрито около 20 000 француженок.

Освобожденные также начали разочаровываться в освободителях. Американцы и англичане считали Париж не столько символом освобождения Европы от нацистской тирании, сколько парком развлечений. «Когда мы приблизились к городу, нас охватило невероятное возбуждение, – писал Форрест Поуг. – Мы стали пересмеиваться, петь, орать, всеми способами демонстрируя собственный восторг». К негодованию Эйзенхауэра, американская служба тыла реквизировала все лучшие отели для своих высших офицеров. Французам запретили входить туда без специального приглашения. Они, разумеется, завидовали изобилию продуктов у американцев. Симона де Бовуар описывала зарезервированный для иностранных журналистов отель «Скриб» как «американский анклав в сердце Парижа: белый хлеб, свежие яйца, джем, сахар и консервированная ветчина». Американская военная полиция полностью взяла под свой контроль центр города, относясь к местным жандармам как к людям второго сорта. Вскоре Французская коммунистическая партия уже называла американцев не иначе как «новыми оккупационными силами».

Сам Поуг был шокирован тем, что на захваченном американцами Малом дворце вывесили огромное объявление о бесплатной раздаче презервативов для американских солдат. На площади Пигаль, которую солдаты быстро окрестили «Свиной аллеей», проститутки обслуживали по 10 000 мужчин в сутки. Французов также глубоко шокировал вид пьяных американцев, валявшихся на тротуарах Вандомской площади. Сложно было представить больший контраст с немцами, которым при исполнении обязанностей запрещалось даже курить на улице.

Проблема заключалась в том, что многие американские солдаты, получив на время увольнительной солидные суммы в долларах, считали, что фронтовые лишения дают им право вести себя в тылу так, как им вздумается. А американские дезертиры и спекулянты из службы тыла наполняли черный рынок, который расцвел пышным цветом. Французскую столицу стали называть «Чикаго-на-Сене».

К несчастью, поведение меньшинства, далеко не представлявшего всех американцев, испортило франко-американские отношения гораздо сильнее и глубже, чем кто-либо мог представить себе в те дни. Оно затмило огромные жертвы союзных солдат и французских мирных жителей в Нормандии, избавивших страну от страданий и унижения немецкой оккупации. Оно также отвлекло внимание от масштабов американской помощи. После того как военные инженеры обезвредили мины и мины-ловушки, в Париж завезли более 3000 тонн продовольствия, из-за чего наступление союзников на Германию фактически приостановилось.

«Ситуация в Париже ухудшилась очень быстро, – сообщала главная база снабжения. – Люди думали, что запасы продовольствия у нас неисчерпаемы, а склады ломятся от одежды и бочек с бензином. Столпотворения на наших базах были похлеще, чем в парижском метро». Кроме того, огромным спросом пользовались пенициллин и морфий для нужд гражданского населения. Генерал-майор Кеннер, начальник медицинской службы ВШ СЭС, организовал ежемесячные поставки этих препаратов для французского правительства. А американские, английские и канадские военные врачи делали все возможное, чтобы помочь раненым и больным местным жителям.

По крайней мере, успех двойного вторжения союзников – сначала в Нормандии, а затем и на Средиземноморском побережье – помог избавить большую часть Франции от долгой войны на истощение.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава 3. Завершение операции «Полководец Румянцев» – отражение контрударов противника и освобождение Харькова

Из книги Курская битва. Наступление. Операция «Кутузов». Операция «Полководец Румянцев». Июль-август 1943 автора Букейханов Петр Евгеньевич

Глава 3. Завершение операции «Полководец Румянцев» – отражение контрударов противника и освобождение


Глава 7. ОСВОБОЖДЕНИЕ КРАКОВА. ОВЛАДЕНИЕ СИЛЕЗСКИМ ПРОМЫШЛЕННЫМ РАЙОНОМ

Из книги 1945. Блицкриг Красной Армии автора Рунов Валентин Александрович

Глава 7. ОСВОБОЖДЕНИЕ КРАКОВА. ОВЛАДЕНИЕ СИЛЕЗСКИМ ПРОМЫШЛЕННЫМ РАЙОНОМ Если на бреславльском направлении немцы вели арьергардные бои, отводя под ударами советских войск главные силы за Одер, то на левом крыле 1-го Украинского фронта они решили дать сражение на восточном


Глава 9. Северная Норвегия: освобождение под «Интернационал»

Из книги Клевета на Победу [Как оболгали Красную Армию-освободительницу] автора Верхотуров Дмитрий Николаевич

Глава 9. Северная Норвегия: освобождение под «Интернационал» Эта глава будет короткой, но упомянуть освободительный поход Красной Армии в Северную Норвегию необходимо. Он показывает, что менялись театры военных действий, но общий подход Красной Армии к освобождению


Глава 4. Освобождение заложников в театральном центре на Дубровке

Из книги Как уничтожать террористов [Действия штурмовых групп] автора Петров Максим Николаевич

Глава 4. Освобождение заложников в театральном центре на Дубровке 22 октября 2002 года в 21.15 в театральный центр на Дубровке (бывший Дворец культуры подшипникового завода) ворвались чеченские террористы. В это время начинался второй акт популярного в Москве мюзикла


Глава 9 Освобождение

Из книги Ленинградский фронт автора Лурье Лев Яковлевич

Глава 9 Освобождение После победы на Курской дуге Ставка разработала амбициозный план кампании 1944 года. Он предусматривал наступление по всей полосе фронта: от Черного до Баренцева морей. Этот план получил впоследствии название «10 сталинских ударов». И первый из них был


ГЛАВА XXVII. Бегство зондеркоманды «Красная капелла» из Парижа в Германию.Подготовка к возвращению на Родину совместно с завербованными мною гестаповцами.

Из книги Разведка - это не игра. Мемуары советского резидента Кента. автора Гуревич Анатолий Маркович

ГЛАВА XXVII. Бегство зондеркоманды «Красная капелла» из Парижа в Германию.Подготовка к возвращению на Родину совместно с завербованными мною гестаповцами. Август 1944 года. Неожиданно сотрудники зондеркоманды «Красная капелла» уже перестают скрывать охватившую их тревогу.


«КРАСАВЕЦ ЛЕАНДР» СООБЩАЕТ ИЗ ПАРИЖА

Из книги Житейская правда разведки автора Антонов Владимир Сергеевич

«КРАСАВЕЦ ЛЕАНДР» СООБЩАЕТ ИЗ ПАРИЖА Почему инициатива Барклая-де-Толли нашла полную поддержку у русского самодержца? Как считают историки, впервые мысль о полезности приобретения платных информаторов посетила самого Александра I еще в сентябре 1808 года во время поездки


ГЛАВА 11 ОСВОБОЖДЕНИЕ ЖЛОБИНА И РОГАЧЕВА

Из книги На Днепровском рубеже. Тайна гибели генерала Петровского автора Мельников Владимир Михайлович

ГЛАВА 11 ОСВОБОЖДЕНИЕ ЖЛОБИНА И РОГАЧЕВА Глубокой ночью 13 июля через Днепр тихо переправились на противоположный берег разведчики и специально выделенные для этой цели стрелковые подразделения. В это же время передовые полки скрытно вышли к восточному берегу реки и


Глава 1. ПРО ОСВОБОЖДЕНИЕ ПРАГИ

Из книги Кто освободил Прагу в 1945 г. Загадки Пражского восстания автора Смыслов Олег Сергеевич

Глава 1. ПРО ОСВОБОЖДЕНИЕ ПРАГИ Известный советский писатель и журналист Борис Николаевич Полевой в годы войны, как и многие его коллеги, находился в действующей армии в качестве корреспондента «Правды». 11 мая 1945 г., под впечатлением услышанного и увиденного им лично, он


Глава 2. НАЧАЛО БОРЬБЫ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ (Словацкое национальное восстание)

Из книги Кто освободил Прагу в 1945 г. Загадки Пражского восстания автора Смыслов Олег Сергеевич

Глава 2. НАЧАЛО БОРЬБЫ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ (Словацкое национальное восстание) Сегодня уже кто-то действительно подзабыл, а кто-то просто не хочет вспоминать, что борьба за освобождение Чехословакии началась еще в сентябре 1944 г.Безусловно, для защитников власовщины генерал