Введение

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Введение

Прошло семь десятилетий после Сталинградской битвы, но это событие истории Второй мировой войны остается болевой точкой российской и германской истории. Для России, для всего человечества Сталинград был и является символом военной и нравственной победы над фашизмом, символом тектонического перелома в величайшем вооруженном противостоянии XX столетия.

Образ битвы на берегу великой русской реки остается в памяти немцев обнаженным нервом массового сознания, знаком катастрофического поражения вермахта и необъяснимой стойкости советских солдат. Этот образ транслировался через воспоминания генералов, кинофильмы, художественные произведения, призванные оправдать поражение, представить выживших и вернувшихся из плена военнослужащих вермахта жертвами сложившихся обстоятельств. Правдивое освещение сражения под Сталинградом явилось необходимым компонентом сложного, неоднозначного, мучительного процесса «преодоления прошлого», извлечения уроков из трагедии «третьего рейха». «Этот город, — писала одна из газет ФРГ, — не оставляет равнодушным ни одного немца. Никто из нас не может вычеркнуть его из собственной истории»{1}.

Частные, личные свидетельства этой битвы в течение десятилетий не были востребованы ни обществом, ни исторической наукой Федеративной Республики Германия. Должна была пройти естественная смена поколений, измениться общественно-политическая обстановка в мире, чтобы такой сугубо приватный источник, как письма с фронта и на фронт стал не только отдельным открытием для семьи, но выступил бы полноправным свидетелем внутреннего состояния людей, находящихся в пекле войны, мог бы помочь осознанию собственного места и роли в этой войне. Изданные в ФРГ исторические работы 1950-1970-х гг. опирались на узкий и однотипный круг источников (приказы командования, сводки, воспоминания генералов вермахта), не добавляя ничего нового в сложившийся в условиях холодной войны образ Сталинграда. Чем были письма для солдат на войне? Единственной ниточкой, связывавшей с домом. Это осознавало командование германской армии, придавая большое значение бесперебойному функционированию полевой почты. 25 ноября 1942 г. для снабжения немецких окруженных частей к 8-му авиационному корпусу присоединили находившиеся в 200 км юго-западнее Сталинграда авиачасти в Морозовской и Тацинской. Осуществление общей связи верховное командование вермахта поручило полевой почте № 408 8-го армейского корпуса, которая в качестве перевалочной базы находилась в районе Большой Россошки, в 15 км севернее аэродрома Питомник. Под постоянными налетами советской авиации военно-воздушным силам вермахта удавалось осуществлять транспортные переброски, хотя письма отправлялись в ограниченных количествах[1].

Моя работа над проектом по письмам немецких солдат началась с поездки в Германию для работы в архивах и библиотеках Берлина, Фрайбурга, Штутгарта, Мюнхена. Сотни прочитанных мной писем и дневников немецких солдат и офицеров потрясали содержанием, языком, метафорами. Обращения к самым близким людям перед лицом смерти или принятием решения, последние слова прощания…

Трудно представить себе реалии войны, не побывав там. Но можно попытаться это почувствовать, прочитав письма. Понять тех советских солдат, которые защищали Родину, понять, насколько им было тяжело, но они выстояли. Попытаться понять тех, кто пришел к нам с войной, понять, чтобы подобного больше никогда не повторилось.

Придать истории сражения на берегах Волги и Дона человеческое измерение оказалось возможным лишь после того, как в научный оборот были введены прямые свидетельства жизни и смерти окруженных немецких солдат, когда была осуществлена критическая проверка текстов, считавшихся прежде бесспорно достоверными.

Впервые письма с Восточного фронта были опубликованы в Германии в конце 1941 г. с предисловием Геббельса и представляли собой пропагандистскую подборку текстов, направленных против большевизма. В задачу составителя входило обоснование необходимости этой борьбы{2}.

Шумный успех в ФРГ имела публикация т. н. «Последних писем из Сталинграда», которая была представлена в 1949 г. журналом «Шпигель». Затем последовал выход в 1954 г. небольшого по объему сборника указанных писем немецких солдат, подготовленного западногерманским издательством «Бертельсман», с тем же названием{3}. Летом того же года был распродан дополнительный тираж в 21-30 тыс.{4}

Участник Сталинградской битвы, известный немецкий философ Вильгельм Раймунд Байер был первым, кто поставил под сомнение подлинность текстов, поскольку их содержание разительно отличалось от реальной обстановки на фронте, в которой он находился сам{5}. Его подозрения были вызваны неясным происхождением «последних писем», а также отсутствием имени издателя и наименования архива. Ученого насторожили «театральность» писем, их «хвастливый, заносчивый» тон, темы, которые «никак не затрагивали простых солдат»{6}.

Письма весьма пространны, занимают несколько страниц. Но у солдат, свидетельствовал Байер (если примем во внимание хронологию военных событий в Сталинграде. — Н. В.), не было ни времени, ни бумаги, ни условий для сочинения столь подробных посланий. Байер сам пережил эти события, участвовал в них. 10 января 1943 г. он был тяжело ранен и на следующий день эвакуирован с аэродрома Питомник — последнего аэродрома, способного принять самолеты люфтваффе. Дальше — лазареты в Люблине и Варшаве, отпуск на родину, военные действия во Франции.

Тексты т. н. «последних писем» охватывали значительные периоды времени, совершенно разные, отрезанные друг от друга, районы боевых действий. Уже поэтому письма не могли находиться в одной партии полевой почты (как это утверждалось издателями сборника). Кроме того, в январе 1943 г., когда исход сражения был предельно ясен, на самолетах, прорывавшихся сквозь завесу советского зенитного огня, вывозили в немецкий тыл, разумеется, не почту, а раненых.

На страницах «последних писем» — явно вымышленная история о раненом музыканте, игравшем на пианино «на маленькой улице» в центре Сталинграда: в городе не осталось никаких «маленьких улиц» — только руины. Не соответствовали действительности многочисленные детали фронтового быта. Солдаты прекрасно знали, что действует цензура, что каждое письмо перлюстрируется, поэтому фразы «Гитлер нас предал», «Германия погибла», равно как сообщения о том, что «200 тысяч солдат сидят в дерьме», были невозможны. Авторами текстов, свидетельствовал Байер, могли быть люди, которые «находились в совсем другом мире»{7}.

Почему «последние письма» имели оглушительный успех, были переведены на иностранные языки, по ним ставились кинофильмы? Почему прошло более 30 лет, прежде чем прозвучала первая трезвая оценка и критика этих публикаций? Потому, на мой взгляд, что сбор и изучение аутентичных человеческих документов не были востребованы ни в ФРГ, ни в ГДР, германское общество не было готово к восприятию нового, неожиданного, личного источника о другой стороне войны, где жизнь была «конкретна», страшна в своей неприкрытой правде[2]. Байер был первым из германских авторов, который почувствовал изменение климата в обществе и подверг аргументированной критике эту публикацию.

Внимательному советскому читателю было известно отрицательное отношение к публикации писем Константина Симонова, который предположил, что документы были отобраны таким образом, чтобы убедить немецкого читателя, что «существует только трагедия немецкой армии»{8}, но не ставился вопрос о ее вине за совершенные преступления. Советская историческая наука на протяжении десятилетий отображала историю Великой Отечественной войны в победоносно-заданном направлении, ее, как правило, не интересовали источники, характеризующие состояние поверженного врага.

В начале перестройки, когда в СССР стал востребован новый, непредвзятый взгляд на историю войны, в серьезном журнале «Знамя»{9} были опубликованы в переводе на русский язык тексты из скандально известной за рубежом книги, но без какой-либо источниковедческой критики. Сегодня это можно объяснить незнанием критических публикаций, которые выходили за рубежом.

Почему этот вопрос не поднимался германскими учеными раньше? Почему историки обходили аутентичность писем молчанием? «Вероятно, потому, — пишет российский исследователь Александр Борозняк, — что форма и содержание псевдоисточника соответствовали стереотипам общественного сознания в годы холодной войны. Сталинград повсеместно воспринимался в первую очередь как символ страданий солдат и офицеров вермахта, а ужасающая правда о подлинных целях войны против СССР, о преступлениях вермахта вызывала отторжение у подавляющего большинства граждан Федеративной Республики. Налицо было невысказанное желание уйти от вопроса об ответственности за войну и за сталинградскую катастрофу, провести линию размежевания между Гитлером и вермахтом, что становилось особенно понятным в связи с вступлением ФРГ в НАТО»{10}.

Долгое время письма немецких участников Второй мировой войны не интересовали ни российскую, ни немецкую стороны. Именно публикация Байера заставила новое поколение историков Германии снова обратиться к аутентичным источникам личного характера. Источниковедческий анализ подлинных писем стал возможным только в 1980-х гг.

Новое звучание было придано письмам солдат из сталинградского окружения как источникам повседневной истории, когда, по мнению ученых новой генерации Вольфрама Ветте и Герда Юбершера, начала исследоваться «повседневная жизнь маленького человека на войне»{11}. Осуществить эту задачу было невозможно без введения в оборот исторической науки принципиально новых достоверных источников, раскрывающих «другой лик войны», свидетельствующих об обстоятельствах жизни и смерти «тех, кто были внизу». Табу на «персональную историю» не вмещавшуюся в рамки, заданные холодной войной, постепенно разрушалось. В ФРГ была начата критическая проверка текстов, считавшихся прежде бесспорно достоверными.

В книге «Очень редко я плакал»{12} авторы предисловия писали, что когда они в 1987 г. обратились к тем участникам войны на Востоке, кто вел дневник или сохранил письма дома, то были удивлены: бывшие немецкие солдаты с готовностью говорили о войне, они шли навстречу и отвечали на вопросы о том, как пережили эту войну.

Никакая другая эпоха немецкой истории так основательно не документирована и так горячо не обсуждается, как время нацизма. Разрушено табу о персональном неучастии в содеянном. И это относится не только к родителям, явно ощущается страх детей потерять уважение и любовь к своим отцам. Табу имеет две стороны: те, которые не хотел рассказывать, и те, кто не хотел слушать.

Поэтому историк, ставящий перед собой цель на основе привлечения писем военной поры ответить на серьезные вопросы о ее ходе, последствиях, проблемах вины и жертвенности солдат, должен максимально бережно «поймать» неуловимые изменения в оценках, сознании, рефлексии авторов через, казалось бы, обыденные факты и лингвистические штампы, присутствующие в письмах.

Вряд ли иной корпус источников по истории войны является столь многочисленным, личным и субъективным, как письма. Но одновременно эпистолярные источники ставят перед исследователем проблемы аутентичности, пределов влияния цензуры и самоцензуры, критики источника (внутренней и внешней), выбора методов обработки и анализа этого массового источника. Немаловажным вопросом является репрезентативность источника и возможности на этой базе делать далеко идущие выводы и умозаключения. И, наконец, насколько этот источник точно, объективно и с должной полнотой отвечает на вопросы, которые ставит исследователь: преступления вермахта, приверженность национал-социализму, осознание вины за собственные преступления и т. д.

Письма солдат на родину и их близких на фронт реально отражают эмоциональную составляющую партнеров по переписке. Речь идет о нормальной человеческой мирной жизни. Одновременно рядом с гуманистической и индивидуальной целями они имеют внутриполитическое и военное измерения{13}.

Интерес к солдатским письмам пережил в ФРГ новый всплеск начиная с середины 1980-х гг. В 1988-1998 гг. вышло большое число публикаций писем и дневников, а также исследований, основанных на анализе комплексов эпистолярных документов, хранящихся в различных архивах Германии{14}.

В письмах немецких солдат рефлексировалось восприятие войны и своего места в ней, осуществлялась обратная связь с родными, семьей, именно письма стали совершенно новым и неожиданно информативным источником о повседневной стороне жизни на войне. И по этому заряду коммуникации, сообщений, чувства, аутентичности с письмами не могли конкурировать приказы, официальные сообщения, дневники и воспоминания генералов.

Начало Второй мировой войны отличалось доминированием пропагандистских стереотипов в восприятии противника. Советский солдат был воспитан в духе пролетарской идеологии. Как оказалось, с другой стороны тоже работала мощная идеологическая машина, но с другой направленностью. Тем более неожиданно воспринимаются мысли «между строк», например, из письма немецкого солдата, учителя по профессии, от 28 июля 1941 г., когда его рота идет победным маршем через неубранные поля России: «Мое сердце болит, когда я это вижу».

Однако подавляющая часть солдат поначалу воспринимала поход на Восток как «туристическую прогулку». В первых письмах рассказывается о бескрайних степях, далеком горизонте, небе, густых лесах. И одновременно — описание хижин, ужасных мест («забытый богом угол»), используются словосочетания «грязная страна», «грязь и большая нужда», причем это касается и стран Восточной Европы. Солдаты и офицеры вермахта смотрели на население восточноевропейских стран свысока, подчеркивали, что много лет понадобится, чтобы навести здесь «немецкую чистоту».

Клаус Латцель в статье, показательно названной «Туризм и насилие»{15}, пишет о том, что вермахт был инструментом не только политики, но и уничтожения. Сознание солдат, которые находились на фронте, адекватно отражало состояние немецкого общества. Латцель справедливо поставил вопрос об аутентичности, полноте источника и границах интерпретации военной действительности. Он подробно остановился на трех моментах: письма сообщают только о том, что известно солдатам из небольшого периода военных действий; только то, что авторы писем способны выразить словами; то, что авторы могут позволить себе сообщить из цензурных соображений. Некоторые направления исследования этой темы сформулировал Латцель в статье «Полевая почта: размышления о содержательности источника»{16}.

Автор рассматривает письма как исторический источник на конкретных комплексах писем одного автора, разных авторов, воевавших в разных странах{17}. Для него было важно, проведя обработку писем, ответить на вопросы об их авторах, о частоте повторений, об их отношении к врагу, к характеру войны («нормальная» война или война на уничтожение?), об отношении к смерти, о позиции относительно советского гражданского населения, об оценке категорий «жертвы», «герои», «долг», «честь» и т. д. Латцель сравнивает солдатские письма Первой и Второй мировых войн и выделяет в содержании писем 52 темы, которые так или иначе упоминаются в письмах. Историк приходит к выводу, что ожесточенность войны середины века берет свое начало в Первой мировой войне, он связывает роль и место вермахта с национал-социализмом{18}.

К схожим выводам пришел и Мартин Хумбург. Он сосредоточился на анализе полевой почты немецких солдат из Советского Союза в 1941-1944 гг. Группируя темы, которые упоминаются в письмах, автор привлекал для анализа междисциплинарные достижения психологии и социальной истории{19}. Важно подчеркнуть, что автор работал с письмами, полученными адресатами и сохраненными в архивах. Этот корпус составили 739 писем, написанных 25 солдатами, что позволило ему про вести анализ по 90 темам, затронутым в письмах. Более подробно он выделяет социодемографические маркеры (возраст, профессия, место жительства, социальное положение и т. д.), на основе которых объясняет те или иные пассажи в письмах и пытается уловить изменение настроения авторов. Наконец, третья монография Тило Штенцеля{20}, который использовал комплексы писем из Библиотеки современной истории Штутгарта, дополняет этот ряд изданий 1998 г.

Диссертация Катрин Килиан посвящена оценке состояния архивной базы, возможностям, которые предоставляют те или иные коллекции писем, в ней подробно охарактеризованы предшествующие документальные публикации{21}. В этом отношении показательна поистине титаническая работа, проведенная известным публицистом Вальтером Кемповски, который издал документальную хронику «Эхолот» в четырех томах общим объемом в 25 тыс. страниц, охватывающую события в Германии и на фронтах Второй мировой войны в январе и феврале 1943 г. В издании представлены письма, фотографии, воспоминания из самых разных источников{22}. Исследователи получили труд, который нуждается в анализе и осмыслении, показывает возможности массовых источников в совокупности с другими отобразить объемную картину поведения человека на войне, трансформацию восприятия своего места в ней, пределы его нравственного выбора.

Тайная полиция отслеживала настроения солдат и мирных жителей, в том числе воздействие писем из окружения на общественное сознание. В предназначенном только для нацистской элиты закрытом обзоре СД (февраль 1943 г.) говорилось: «Имеет место убеждение, что Сталинград означает перелом в войне… Неустойчивые соотечественники склонны видеть в падении Сталинграда начало конца»{23}.

Читатель должен помнить, что немецкие письма, как и советские, подвергались цензуре. Причем это был внешний контроль, когда письмо вскрывалось, зачеркивались или вырезались фразы или выражения, нарушавшие правила цензуры. Это были специальные цензурные отделения, которые отмечали спецштемпелем проверенные письма. Внешняя цензура была барометром, который показывал душевное состояние солдат. В некоторых письмах солдаты упоминают об этой цензуре.

К внутренней цензуре (самоцензура) относилось собственное отношение солдат к тому или иному событию на фронте и возможности об этом рассказать. Немецкие историки, посвятившие данному вопросу несколько исследований, выделяют следующие условия, которые влияли на солдата: принадлежность к той или иной языковой или диалектной группе, собственные представления о мире, религиозное сознание, идеологические стереотипы, тормозившие осознание полученного опыта, сортировавшие его, принадлежность к политическим институтам (государству, союзам, партиям, церкви и т. д.), к определенному поколению, социальному слою{24}.

Практически в каждом третьем письме из проанализированной нами почты немецких солдат и офицеров сообщается о противнике или гражданском населении. Обозначаются они как «русский»/«русские». Гораздо реже — «Иван», «враг», «злой враг», еще реже встречаются пропагандистские стереотипы: «большевики», «красные», «советские». Очень редко: «собаки», «негодяи», «косоглазые».

Война воспринималась и отображалась по-разному: одно видение было у солдата — стрелка танка на Восточном фронте и совершенно иное у связиста или повара в интендантской роте. На войне не только сражаются, но и меняют место дислокации, беседуют по вечерам, охраняют тыловые коммуникации, бездельничают, пьют хорошее французское вино (офицеры). Как раз об этих буднях идет повествование, причем на первом этапе это, как правило, позитивные, с юмором описания фронтового быта. Об опасности, тяготах, отваге нет упоминаний, они воспринимаются как необходимая работа, долг, который нужно быстро выполнить и вернуться к домашним заботам.

Цитата из письма: «Теперь наступила передышка — что бывает весьма редко, я решил написать, несмотря на то что сижу в щели, а недалеко от меня сидит русский, которого я уже изучил в совершенстве (выделено мною. — Н. В.). Теперь он успокоился… Пишу после перерыва, так как я увлекся письмом и неосторожно высунулся, а русский воспользовался этим и открыл огонь. Теперь опять спокойно»{25}.

В ходе наступления вермахта летом 1942 г. преобладали описания природы, встреч с жителями русских деревень, подчеркивалась нищета, бедность территорий, через которые двигались хорошо экипированные немецкие моторизованные части. Все мечтают об отпуске (и получают отпуска), делают фотографии и на отдыхе оформляют альбомы: «Ты получила 84 мои фотографии?». Строят планы: «Рождество 1942-го мы отпразднуем в Сталинграде» (письмо от 20 ноября 1942 г.){26}.

Настроения в представленных в настоящем издании письмах имеют четко выраженные временные рамки. Если до ноября 1942 г. послания немецких солдат из Сталинграда мало отличались от писем с других участков фронта, то с началом советского контрнаступления содержание корреспонденции существенно меняется — от бравурных или успокаивающих до трезвых и критических. В письмах появляется более разумная оценка положения: «Война — это не только наши победы, у нее есть много других сторон. Здесь разыгрываются настоящие трагедии, а мы, их виновники, ни о чем не думаем и делаем то, что приказано… Русские — хорошие солдаты, хотя у них ничего нет, только пехота и танки», — пишет 28 июля 1942 г. с Восточного фронта солдат Генрих Линднер{27}.

Очень часто встречается характеристика русских как неожиданно сильного противника: «Со вшами, как с русскими, — одну убьешь — десять новых появляется»{28}; «Собаки, они сражаются, как львы»{29}. Когда положение на фронте становится все серьезнее, появляется трезвая оценка противника: как воюют советские солдаты, каковы их техника, вооружение, обмундирование. Встречаем выражения «русский — храбрый», «он ожесточенно защищается», «русские танки разъезжают по нашим позициям»; «русские летчики очень дерзкие». Немецкий солдат еще не видит врага в лицо, не сталкивается с ним в рукопашном бою, но то, что противник силен, оценивает и отмечает в своем письме даже водитель машины, подвозящий еду на передовую линию{30}.

Немцы привыкли воевать комфортно и с тыловым обеспечением поначалу не было проблем. Но с октября 1942 г. практически в каждом письме содержится просьба о посылках из дома. Стандартный набор — колбаса, масло, мясо, сигареты и чаще всего — «кухен» (пирог, пирожное). Эта идея для некоторых солдат становится просто навязчивой, она повторяется вновь и вновь в письмах, хотя солдаты еще не голодают.

До начала войны большинство немцев представляло русский народ как полуголодную и тупую массу. Но, столкнувшись лицом к лицу с русскими, немецкие солдаты увидели, что советский солдат носит нательный крестик, религиозен (это обнаруживается, когда красноармейцы попадают в плен), хорошо разбирается в технике (эта сторона открылась при общении с остарбайтерами), что среди населения на удивление низок процент неграмотных.

В зависимости от этапа войны отношение к врагу меняется, приобретает различные оттенки. О гражданском населении пишут: «Голод, который невозможно описать. Дети, женщины, старые мужчины лежат на улице, хотя они наши враги, мне жаль» (письмо от 6 ноября 1942 г.).

Невольное сравнение себя с противником можно обнаружить в большинстве немецких солдатских писем и в дневниках офицерского состава. Там, где идет речь о снабжении продовольствием и обмундированием, описывается, как экипированы советские солдаты (упоминаются полушубки, валенки, шапки), и рядом фраза: «У меня отморожены пальцы, но ты не беспокойся, это пустяки».

Рождество 1942 г. стало водоразделом в восприятии действительности. Каждое письмо немецкого солдата из Сталинграда содержит мольбу к Богу, воспоминания о доме: рождественские свечи, кухен, елка, описание платья, в котором жена была на прошлом Рождестве… А здесь — самодельная свеча в консервной банке… Характерна фраза в записной книжке Вернера Клея от 26 декабря 1942 г.: «Сегодня ради праздника сварил кошку»{31}. Этот факт он не мог из соображений военной цензуры и сохранения спокойствия близких сообщить в письме. Немалое число писем содержит прямые указания на нехватку продовольствия: «Шесть недель не едим досыта»; «Однажды я подстрелил сороку и съел ее; скоро я погибну от голода» (оба письма от 29 декабря 1942 г.)

Выдающийся советский писатель Василий Гроссман запечатлел картину апокалипсиса немцев в корреспонденции из Сталинграда, датированной 19 декабря 1942 г. «Для них нет здесь солнца, нет света дня, им выдают сейчас двадцать пять — тридцать патронов на день, им приказано вести огонь лишь по атакующим войскам, их рацион ограничен ста граммами хлеба и конины. Они сидят, как заросшие шерстью дикари в каменных пещерах, и гложут конину, сидят в дымном мираже, среди развалин уничтоженного ими прекрасного города, в мертвых печах заводов… И пришли для них страшные дни и ночи, когда им определено встретить возмездие здесь, среди холодных развалин, во тьме, без воды, глодая конину, прячась от солнца и дневного света под жестокими звездами русской декабрьской ночи»{32}.[3]

Пропагандистские лозунги уже не достигали цели: «Многие повесили головы. Некоторые уже твердят, что застрелятся» (из дневника офицера Ф. П., 25 ноября 1942 г.{33}). Или: «Старый год приближается к концу. Только что говорил Геббельс, энтузиазма он у нас не вызвал. Уже много недель, как энтузиазма и в помине нет. Что у нас в изобилии, так это вши и бомбы», — пишет обер-ефрейтор Генрих Гейнеман жене 31 декабря 1942 г.{34}

Авторами писем являются представители разных возрастных групп, неравного уровня образования и социального статуса. Описания событий отличаются у офицера связи, офицера на передовой или простого солдата, в прошлом рабочего, который мечтает, вернувшись домой, окунуться в прежнюю жизнь, забыть о пережитом. Офицеры больше рефлексируют, пытаются разобраться в обстановке, задают себе вопрос: как так получилось, что Гитлер их оставил? Почему не подвозится продовольствие, и армия умирает с голоду на глазах?

Если до ноября 1942 г. содержание писем немецких солдат из Сталинграда мало отличалось от писем с других участков фронта, то с началом советского контрнаступления тональность корреспонденции существенно меняется. Когда положение на фронте становилось все серьезнее, появилась трезвая оценка противника — как советские солдаты сражаются, каковы техника, вооружение, обмундирование. Встречаются выражения: «русский — храбрый», «ожесточенный», он «защищается». Все письма содержат, казалось бы, незначительные факты — описание погоды, ожидание почты, воспоминания о жизни дома, вопросы к родным, надежду на отпуск, сетования на болезни, завшивленность, голод, чувство одиночества и, как последнюю надежду, упование на Бога, который прекратит их страдания…

В письмах нет прямых рефлексий по поводу политики нацистского командования, нет попыток анализа причин сложившегося положения. Солдаты знали о цензуре и зачастую не рисковали сообщать об истинном положении вещей. Но само описание ежедневного пайка, навязчивое желание получить в посылке от родных мармелад, сладости, прямые слова об интенсивности наступления советских войск — все это показывает, что солдаты намного меньше оглядывались на цензуру, представляя себя, однако, не виновниками войны, но жертвами обстоятельств. Из писем исчезает упоминание о русских как о противнике, образ врага постепенно вытесняется из сознания, замещается мыслями о бессмысленности существования, нахождения в чужой стране, куда их привела нацистская диктатура.

Мысли о возможной альтернативе, робкие раздумья можно «уловить» в некоторых письмах. Безусловно, в них нельзя найти прямого призыва «долой Гитлера». Но размышления солдата, сравнение его положения в разные периоды войны, на разных театрах военных действий, его изменившееся восприятие призывов власти можно обнаружить. Вот строки из дневника: «Слушал речь Гитлера. Штопал носки». «Кто не слышал “органа”[4] и не стоял под его огнем, тот не знает России», — пишет ефрейтор Вилли Шульц 13 ноября 1942 г. «Каждый день мы задаем себе вопрос: где же наши спасители, когда наступит час избавления, когда же? Не погубит ли нас до того времени русский?» (из письма гаупт-вахмистра Пауля Мюллера жене 31 декабря 1942 г.).

Практически в каждом письме перед Рождеством и до самого конца солдаты пишут о посылках, которых никак не дождутся, составляют целые списки того, что бы они хотели получить, и тут же с точностью до грамма перечисляют, что ели в последний раз: конина, сухой хлеб, ничего… В январских письмах 1943 г. уже вопль о помощи: «Часто задаешь себе вопрос: к чему все эти страдания, не сошло ли человечество с ума? Но размышлять об этом не следует, иначе в голову приходят странные мысли, которые не должны были бы появляться у немца»; «Если мы выберемся из этой преисподней, мы начнем жизнь сначала»; «Хоть раз напишу тебе правду»…

Даже один и тот же автор (он назван только по имени: Ганс) по-разному пишет двум адресатам — сестре Лотти и любимой Габриеле. Письма датированы 19 января 1943 г. От возлюбленной он ждет писем, и его настроение трагично: «Если бы у меня не было тебя, я бы давно потерял надежду, стал бы во всем сомневаться. Мысли о тебе поддерживают меня. Но этому нет конца, ты не представляешь, я сыт по горло. Все предчувствуют конец, не только я. Но ни один не может этого сказать»{35}. Ганс обращается к Габриеле: «Я не могу об этом написать своей сестре и нанести раны ее сердцу. Она и так все достаточно тяжело переносит. Но ты принадлежишь мне, и мы должны переносить эти горести совместно и говорить о них друг другу. Мы все еще в котле, и о том, что здесь происходит, ты знаешь из военных сообщений». Письмо сестре короче и посвящено ожиданию почты.

За время боев под Сталинградом и в самом городе солдаты вермахта в полной мере узнали силу сопротивления советских воинов, по достоинству оценили их мужество и воинское мастерство. В письмах родным и знакомым немецкие солдаты, несмотря на жестокую цензуру, откровенно сообщали о том, какая драма разыгралась на улицах и площадях разрушенного, но не сломленного города.

После того как замкнулось кольцо окружения, германское командование призывало солдат 6-й армии «напрячь все силы», «выполнить приказ фюрера». Оно сулило им «скорую победу и желанный отдых». В некоторых письмах все еще звучали слова надежды и самоуспокоения. Обер-ефрейтор Франц Пальтер писал 20 января 1943 г. (до капитуляции оставалась неделя) своим родным: «Дорогие! Нахожусь на старом месте, все еще здоров, бодр и доволен, надеюсь на то, что котел, в котором мы оказались, по слухам, все еще открыт. Тогда — ура! Это — снабжение и боеприпасы. Надеюсь, что это правда, что в будущем наши условия улучшатся». Ефрейтор Вернер Хойман писал родителям: «Мои дорогие родители. Судя по распространенным различным лозунгам, наше положение нельзя назвать неблагоприятным. Будем же надеяться на лучшее и молиться о счастливом конце». Но это объяснимое с психологической точки зрения желание самых сильных духом людей не «потерять лицо» перед родными. Они часто заканчивали письма уверениями в том, что увидятся живыми и здоровыми, уповали на судьбу, Бога, искали защиты у матерей, к которым они обращались с такими проникновенными словами, какие никогда не произносили в прежнем, устоявшемся, упорядоченном мире своего дома. Осознание того, что они брошены на произвол судьбы, не влияют на ход событий, не проявляют инициативы и ждут избавления извне, порождало иллюзию надежды буквально на сверхъестественные силы.

Образ врага претерпевает изменения — он исчезает из писем, но солдаты не готовы признать свою страну виновницей конфликта, собственного бедственного положения, они ищут оправдания. Артиллерист Роберт Дрешер написал весточку родителям, предчувствуя скорую гибель, он вспоминает свою прошлую жизнь и благодарит близких людей за любовь, заботу и терпение. Но для нас показательным является то, что, умирая из-за преступных устремлений национал-социалистического руководства, солдат не разочаровался в нем, а, наоборот, завершает письмо такими строчками: «Вы должны гордиться мной. Вы должны поднять головы и не печалиться, что принесли такую жертву в этой войне. Да здравствует фюрер! Да здравствует Германия!»{36}

Предсмертная реальность изменила сам язык, форму обращения, темы писем. Если раньше офицеры писали строки из стихов любимых поэтов, которые навеивал безмятежный пейзаж бескрайней украинской степи, то теперь, когда смерть стала повседневным явлением, когда остались только животные инстинкты, все условности и воспитание были отброшены. Среди авторов писем люди, находившиеся на разных ступенях социальной, образовательной и возрастной лестниц. Но в пограничной ситуации между жизнью и смертью они стали равны.

И все сильнее сомнения в победе Германии, ощущение естественной правоты загадочного русского народа, который воспринимается как часть природной стихии, противостоящей им. И уже то пространство, которое немецкий солдат преодолевал на машинах стремительно летом 1941 г., оценивается совсем иначе, когда он сталкивается с сопротивлением Красной Армии: «Из этой борьбы против русской земли и против русской природы едва ли немцы выйдут победителями. Здесь мы боремся не против людей, а против природы… Это — месть пространства, которой я ожидал с начала войны» (из дневника лейтенанта Брандта, 5 сентября 1943 г.).

Письма немецких солдат свидетельствуют о том, что фашистская пропаганда уже не воспринималась так, как прежде. Некоторые авторы писем давали объективную оценку событиям. Характерно в этом отношении письмо обер-ефрейтора Бруно Калиги от 31 декабря 1942 г. Приведем его почти полностью: «Дорогие родители! Сейчас канун Нового года, я думаю о доме, и у меня разрывается сердце. Так здесь все плохо и безнадежно… Голод, голод, голод и к тому же вши и грязь. День и ночь нас бомбят советские летчики, и артиллерийский огонь почти не прекращается. Если в ближайшее время не совершится чудо, я здесь погибну… У меня больше нет надежды. Я прошу вас не плакать, если вы получите известие, что меня уже нет. Будьте добры по отношению друг к другу, благодарите Бога за каждый дарованный вам день».

Единственным спасением, помогавшим психологически уйти в мир грез и надежд, были письма из дома, которые они мучительно ждали, перечитывали и хранили как последнюю спасительную ниточку связи с миром, который уже не увидят, и писали письма, уже не сознавая, что их никто не прочтет.

Катастрофа 6-й армии под Сталинградом стала символом общей военной катастрофы на Востоке, заносчивости национал-социалистического руководства, бессмысленности т. н. «героической смерти на поле чести». То, что поражение было условием освобождения немцев от тоталитарной диктатуры, остается горьким, но неопровержимым фактом. Это суждение последующих поколений не умаляет страданий жертв и не отменяет скорби. Но оно предохраняет от лживого представления о равенстве вины{37}.

Официальное сообщение о гибели окруженной армии Паулюса было передано в Германии по радио 3 февраля 1943 г., в стране был объявлен государственный траур. После поражения под Сталинградом в Германии наметилась тенденция реального перелома в сознании общества и в отношении к власти. Письма косвенно это отражают. Режим предпринял все меры, чтобы в конце января и в начале февраля 1943 г. сбить в народе волну недоверия после ужасающей гибели целой армии. Такие настроения начали распространяться и в армии, и в тылу. Достаточно вспомнить деятельность «Белой розы» — организации молодых мюнхенских антифашистов, которые почувствовали переломное значение Сталинграда и в листовках прямо указывали на это{38}. Происходившее в России заставило молодых студентов-медиков ужаснуться, потрясло их сознание и придало новый импульс борьбе против гитлеровской диктатуры.

Это подтверждается также воспоминаниями Вильгельма Раймунда Байера и Иоахима Видера{39}, которые не апологетичны, как многие публикации периода холодной войны, но — объективны. Биография любого солдата, прошедшего через Сталинград, — это гибель однополчан, голод, болезни, вши, ощущение нараставшей безнадежности положения войск, брошенных командованием. И в «котле» работали военные трибуналы, вынесшие, по официальным данным, 364 смертных приговора. Байер считает эту цифру сильно заниженной{40}. В книгах, изданных в ФРГ, не говорилось о массовом завшивлении солдат, а между тем, убежден Байер, кто не пишет о вшах, «не имеет права писать о Сталинграде»{41}.

«Человек против человека, человек за человека» — так назвал свой представленный немецким слушателям доклад Михайл Гефтер — выдающийся российский мыслитель, солдат-доброволец, тяжело раненный под Ржевом. И этот человек мучительно вырастал из осознания катастрофы жизни, идеалов, идеологических установок об образе другого как образе врага. И все же подавляющее большинство немцев восприняло окончание войны как национальную катастрофу. Те, кто откладывали рассказы об ужасах войны до возвращения, предпочитали и потом не вспоминать об этом, письма, бережно хранимые женами и матерями, не перечитывали. И только дети, неожиданно наталкиваясь на старые папки, открывали для себя своего отца заново… Так и называются некоторые предисловия к изданию писем немецких солдат вермахта, подготовленные их детьми: «Открытие собственного отца»{42}.

В 1950-х гг. немцы считали себя не виновниками преступлений, а жертвами и побежденными в обычной войне. Безбедное существование, не связанное с личной ответственностью за преступления, но возможное при условии извлечения выгод из массовых преступлений, — это определяло сознание большинства немцев. И нужны были годы, чтобы оставшиеся в живых солдаты (те, кто оказались на это способны!) прошли мучительную дорогу осознания своего фронтового опыта и передачи его последующим поколениям.

Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» четко охарактеризовал изменения в настроениях немцев: «Но имелись особые изменения, начавшиеся в головах и душах немецких людей, окованных, зачарованных бесчеловечностью национального государства, они касались не только почвы, но и подпочвы человеческой жизни, и именно поэтому люди не понимали и не замечали их. Этот процесс ощутить было так же трудно, как трудно ощутить работу времени. В мучениях голода, в ночных страхах, в ощущении надвигающейся беды медленно и постепенно началось высвобождение свободы в человеке, то есть очеловечивание людей, победа жизни над нежизнью… Кто из гибнущих и обреченных мог понять, что это были первые часы очеловечивания жизни многих десятков миллионов немцев после десятилетия тотальной бесчеловечности!»{43}Для Федеративной Республики Германия было знаменательно, когда президент страны Рихард фон Вайцзеккер в 1985 г. в официальной речи в парламенте подчеркнул, что, несмотря на индивидуальные судьбы многих миллионов людей, события 1945 г. означали освобождение. Это был долгий путь к признанию вины и ответственности немецкого народа.

Публикации писем в 1950-1970-х гг. не имели заметного резонанса, так как в обществе доминировали оценки немцами себя как жертв, общество было не готово воспринять правду, говорить о ней. Но сменились поколения, выросла новая генерация, которая после «спора историков» 1986-1987 гг. начала ставить неудобные вопросы и отвечать на них со всей прямотой. Обращение к архивам, к сюжетам, которые еще 10-15 лет не могли найти своего читателя, привели к большому интересу со стороны общества и к выставке с непривычным для Германии названием «Война на уничтожение. Преступления вермахта в 1941-1944 гг.», прошедшую с марта 1995 до ноября 1999 г. в 32 городах Германии. Новый виток интереса общественности к проблемам вины и жертвам обстоятельств или собственного выбора каждого немца проявился в горячей дискуссии в германских газетах о новой книге интернационального состава ученых об участии МИД Германии во всех преступлениях нацистского режима.

Газета «Badische Zeitung», откликаясь на дату 70-летия начала Второй мировой войны, обратилась к письмам из собрания Штерца. Она процитировала часть из них, приглашая читателей проникнуться рассказами нескольких солдат из 20 миллионов немцев, совершивших кровавый поход по Европе, и составить при этом собственное мнение о войне и нацистской диктатуре. Данный факт показывает, что этот источник востребован сегодня как никогда прежде{44}.

Работа над письмами из сталинградского окружения приобрела в современной России общественное звучание. Эта тема присутствовала на авторитетных международных научных конференциях{45}, в совместных проектах российской и немецкой молодежи, осуществленных Волгоградским государственным университетом{46}. Студенты двух стран читали письма советских и немецких солдат, пытались проникнуть в ткань времени, переосмысливали многое из того, что, казалось, было ранее незыблемым. Письма дали новые знания, показали ценность общения, а самое главное — заставили задуматься о ценности человеческой жизни. Когда молодые люди посетили кладбище в Россошках (где рядом находятся могилы советских и немецких солдат), один из немецких студентов с болью в голосе, обращаясь скорее к себе, сказал: «Зачем наши деды пришли сюда?»

Молодое поколение историков, которое только начинает вхождение в профессию, анализируя человеческие документы, «непреднамеренные свидетельства», какими являются письма из сталинградского окружения, учится проникать «глубже лежащих на поверхности фактов», узнавать между строк документа о прошлом «значительно больше, чем ему угодно было нам открыть»{47}.

Указанные эпистолярные документы резко отличаются от воспоминаний, которые пишутся с целью последующей публикации, от переписки официального характера. Личные письма не предназначались для прочтения (за исключением цензуры) или публикации. Поэтому они тем более ценны, поскольку отражают, нередко с беспощадной откровенностью и прямотой моральное и физическое состояние немецких солдат и офицеров. Перед исследователем предстает «субъективная реальность» сталинградского окружения — предсмертные мысли и чувства людей, попавших в колеса гитлеровской военной машины и выступавших в двойной роли — роли преступника и жертвы.

Постепенно меняется сознание, совершенствуется методология исторических исследований, в обиход историков прочно вошел инструментарий «устной истории», «истории повседневности».

Какие новые вопросы ставят эти источники, какие новые горизонты открывают? В первую очередь необходимость их использование как полноправных источников по истории Великой Отечественной войны, наряду с приказами, отчетами, другими делопроизводственными материалами, периодической печатью и воспоминаниями.

Я убеждена, что письма, опубликованные на русском языке и обращенные к российской аудитории, помогут читателю по-другому взглянуть на противника, по-другому оценить, прочувствовать цену Победы. Письма немецких солдат, отражающие историю Сталинградской битвы из окопа, в новом ракурсе, побуждают размышлять и современную молодежь России. Для нового поколения историков это повод обратиться к своему семейному архиву, тема компаративного исследования противостоящих друг другу образа солдата вермахта и образа советского солдата. Очень важно, на наш взгляд, использование писем с фронта (в том числе и советских солдат) как дидактического материала в школах и вузах, где формируются основы патриотизма и долга, ответственности и совести молодежи.

И последнее. Длительная работа над письмами, многократное их прочтение и сравнение текстов привели к удивительному открытию: письма одного автора — Иосифа к своей жене Пауле — встретились в моих руках, разделенные временем и местом их хранения. Первое письмо, датированное 7 декабрем 1942 г., хранилось в Особом архиве (Москва), письмо от 15 января 1943 г. осталось в Сталинграде. Встретились они на страницах этой книги. Прочтите их.

* * *

Настоящая публикация писем принципиально отличается от предыдущих, поскольку документы взяты из российских и германских архивов и библиотек, а также публикаций, осуществленных в последние годы немецкими учеными. Я рассматриваю свой проект как попытку формирования единого свода источников — полевой почты германских солдат за определенный период времени, который позволит придать новый импульс научному исследованию истории Сталинградской битвы.

Впервые сведены и публикуются на русском языке документы из различных источников — опубликованных и неопубликованных. Несмотря на различное происхождение — это части одного комплекса. В нашем распоряжении четыре группы источников, различающихся принципами, целью, местом формирования и хранения. В эпистолярных документах отражены события периода от начала контрнаступления под Сталинградом (19 ноября 1942 г.) до завершения операции по уничтожению окруженных сил вермахта. Последнее из представленных писем датировано 20 января 1943 г.

Первый комплекс писем включает в себя тексты из достаточно редкого издания, которое было опубликовано, когда Великая Отечественная война находилась в стадии завершения. Книжечка карманного формата под названием «Разгром немцев под Сталинградом. Признания врага» объемом 2,5 печатных листа была подготовлена коллективом сотрудников Института Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК ВКП(б). На обложке лозунг «Смерть немецким оккупантам!». Письма были выпущены в пропагандистских целях ограниченным тиражом военным издательством Народного комиссариата обороны уже в 1944 г. (подписано к печати 11 марта 1944 г.){48}. Переводы писем были выполнены квалифицированными переводчицами Н. И. Непомнящей и И. М. Синельниковой.