2.2. ВЕДЕНИЕ РАЗВЕДКИ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ

2.2. ВЕДЕНИЕ РАЗВЕДКИ В СОВЕТСКОЙ РОССИИ И ЗА РУБЕЖОМ

Грандиозный масштаб Гражданской войны в России, охвативший все стороны жизни участвовавших в ней государств, требовал всестороннего изучения различных факторов, влиявших на ведение боевых действий. Поэтому белогвардейскому военно-политическому руководству требовались сведения не только о театре военных действий (ТВД) и вооруженных силах противника, но и данные о его государственном устройстве и военно-экономическом потенциале, внешней и внутренней политике. С учетом коалиционного характера вооруженного противоборства (со стороны антибольшевистских сил) лидерам Белого движения также пришлось с легальных и нелегальных позиций изучать нейтральные, и даже союзные страны, политика которых оказала немаловажное влияние на ход и исход Гражданской войны. Таким образом, политическая, военная и экономическая разведка приобретала существенное значение для реализации замыслов белогвардейских лидеров.

Ведением глубокой разведки в разных странах мира занимались спецслужбы генералов А.И. Деникина, П.Н. Врангеля и адмирала А.В. Колчака, располагавшие необходимыми для данного рода деятельности силами и средствами, а также оставаясь относительно независимыми от интервентов. Разведывательные органы Н.Н. Юденича и Е.К. Миллера в основном сконцентрировали усилия на сборе сведений о противнике в полосе фронта и его ближайшем тылу.

Спецслужбы Юга России вели разведку в Советской России, на Украине, в Закавказье и в европейских странах.

Вступая в борьбу с большевиками, генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, а затем и А.И. Деникин пытались выяснить политическую ситуацию в Петрограде и Москве, наладить связь с подпольными контрреволюционными организациями, стихийно сформировавшимися в первые месяцы существования новой власти. С этой целью в Советскую Россию направлялись доверенные лица белогвардейских лидеров и агентура разведывательных органов. Добровольными помощниками спецслужб являлись люди различных сословий и профессий, «…шпионажем занимались все, — утверждали со знанием дела С.С. Турло и И.П. Залдат. — Занимались и буржуазия, и интеллигенция, и офицерство, и ученые. Занимались шпионажем и офицеры Генерального штаба, и просто разные командиры»{638}. По роду своей прежней деятельности они не имели никакого отношения к разведке и, естественно, не обладали специальными знаниями и навыками. Легкость их проникновения в советские государственные структуры объясняется нехваткой квалифицированных кадров и слабым на тот период времени контрразведывательным режимом в РСФСР «Чека еще не оплела всю Россию своей сетью и действовала ощупью, — делится своими наблюдениями секретный агент Добровольческой армии А.А. Борман, —работать было не только возможно, но даже не очень трудно. Чекисты были заняты главным образом ловлей невинных людей, а лица, стремящиеся работать против большевиков, разъезжали в комиссарских вагонах, сидели на видных местах в комиссариатах и в крупных штабах»{639}.

В своей оценке А.А. Борман отчасти был прав: первоначально ВЧК пыталась обойтись без негласных средств, поскольку руководители этого ведомства были противниками использования секретной агентуры в борьбе с политическими противниками, считая это неэтичным для революционеров. Однако объективные законы тайной войны диктовали необходимость ее использования. И 17 февраля 1918 года коллегия ВЧК решила внедрить агентуру в среду спекулянтов, а в июне того же года 1-я Всероссийская конференция местных ЧК «приняла инструкцию, регламентирующую деятельность органов ВЧК по созданию и использованию агентуры»{640}.

Из-за «слепоты» чекистов командированный генералом М.В. Алексеевым в январе 1918 года в Петроград бывший следователь и контрразведчик статский советник В.Г. Орлов без особого труда организовал в городе разведывательное бюро. «Перед моими сотрудниками были раскрыты двери во всех кругах большевистской власти, давая возможность заблаговременно раскрыть все планы и намерения большевиков, направленные как против граждан союзных держав, так и против членов нормальных государственных и военных организаций, а также своевременно предупреждать нежелательные обыски, аресты и расстрелы», — пишет В.Г. Орлов. Далее в его служебной записке приводятся данные о добытых свыше 16 000 (в другом документе В.Г. Орлов называет иную цифру — 2000) фотокарточек агитаторов и политических деятелей Советской России. Часть фотодокументов он передал французским и английским спецслужбам, остальные оставил у себя{641}. Самому В.Г. Орлову пришлось бежать из Советской России, но созданная им резидентура продолжала поставлять информацию военно-политическому руководству Белого Юга{642}.

Вышеупомянутый А.А. Борман по заданию командования Добровольческой армии в марте 1918 года прибыл в Москву. Благодаря обширным связям он за короткое время сумел стать заведующим отделом внешней торговли и даже исполнять должность наркома торговли Советской России, в силу своего служебного положения участвовал в различных заседаниях правительственных учреждений и даже входил в состав делегации на проходивших в Курске и Киеве переговорах о государственной границе с Украиной. Однако в конце августа 1918 года ему пришлось бежать из Москвы{643}.

Воспоминания подпоручика Н.Ф. Сигиды также свидетельствуют об эффективной работе белогвардейской разведки на Юге России: «Наши разведчики имели доступ всюду. Тайная организация полковника Орлова и разведка, оставленная на местах Добровольческой армией, снабдила своими членами все советские учреждения в достаточной мере. Начиная от милицейских участков и кончая наркомом, разведка имела свои глаза и уши, и Центр наш всегда был благодаря этому в курсе событий. Наши агенты, будучи на службе у большевиков, занимали у них места от милиционера до наркома включительно»{644}.

Следует согласиться с мнением историка В.Ж. Цветкова, который рекомендует подобного рода оценки подвергать тщательной проверке, поскольку иногда «…белые подпольщики, в отчетах в штаб Добровольческой армии, намеренно завышали собственные заслуги в антисоветской борьбе, стремясь получить высокую оценку своей “активности”»{645}.

Действительно, вызывает сомнение сообщение В.Г. Орлова о добытых им 16 000 фотографий большевистских агентов.

Более реалистическую оценку ситуации в тот период времени дал начальник разведывательного отделения штаба Добровольческой армии полковник С.Н. Ряснянский: «Агентурная разведка была затруднена до крайности. Служащие и агенты были мало, а иногда и вовсе не знакомы между собой и мне лично не известны, а поэтому первого условия — доверия — к агентам не было в достаточной мере, а без него, в особенности во время Гражданской войны, работать конструктивно невозможно. При выборе агентов, посылаемых к большевикам, нужно было обращать внимание не только на знание, опытность и верность агента, но и на его наружность, ибо мало-мальски интеллигентное — кадетское — лицо бралось большевиками “на прицел” и при малейшем подозрении расстреливалось»{646}.

Слабым звеном деникинской разведки являлась связь. Практика разведывательной работы показывает, что наибольший процент провалов и срывов в работе происходил из-за скверной организации каналов связи Центра с резидентурами. Доставка добытых разведданных из Москвы или Петрограда на Юг России осуществлялась посредством переписки и отправки зашифрованных сообщений курьерами занимала достаточно много времени — иногда неделю и больше, поэтому некоторые сведения устаревали и теряли свою ценность. Если согласиться с методикой американского разведчика генерала В. Плэтта, считавшего, что оперативно-тактическая разведывательная информация теряет 10% ценности в день{647}, то нетрудно подсчитать: доставляемая курьером в течение 10 дней в штаб Добровольческой армии информация фактически являлась бесполезной для командования.

Отправляемые в Центр курьерами сведения старались зашифровать. Способы применялись различные. Например, использовались тексты Евангелия: «Последняя цифра каждого числа обозначает букву стиха, указанного предшествующими ей цифрами этого числа». Перевозились они на тонких листах папиросной бумаги, прятались в папиросных мундштуках{648}. Такие меры предосторожности были необходимыми, но не всегда к ним разведчики прибегали. Так, у задержанных предположительно в октябре 1918 года белогвардейцев чекисты обнаружили: «… сведения о броневиках и их местонахождении, о боевых типах советских полков, о наличии оружия в Арсенале и о складах снарядов», о передвижении воинских эшелонов, о численности воинских частей и т.д.{649}

Эффективность работы любой разведслужбы оценивается не по количеству засланных в тыл противника агентов, а по их способности добывать ценную для своей страны информацию. «Между тем в разведке… почти не срабатывает философский диалектический закон, согласно которому количество неизбежно перерастает в качество, — пишут исследователи С.В. Лекарев и А.Г. Шаваев. — Основной результат в разведке приносят агенты звезды, суперагенты, реализовавшие принцип стратегического агентурного проникновения на объекты заинтересованности разведки.

Существует закономерность прямой зависимости результативности деятельности разведки и контрразведки от наличия агентурных позиций в высшем военно-политическом руководстве иностранных государств и его окружении, а также в штаб-квартирах разведки и контрразведки. Говоря о суперагентах, мы подразумеваем прежде всего их сверхрезультативность в добывании разведывательной информации»{650}.

Вряд ли можно назвать суперагентами вышеупомянутых лиц в том смысле слова, который в него вкладывают С.В. Лекарев и А.Г. Шаваев. Были ли у А.И. Деникина «агенты-звезды», где и сколько работало белогвардейских агентов в советском тылу? На этот вопрос историческая наука вряд ли может дать исчерпывающий ответ. В многочисленных разведывательных сводках встречается лишь обезличенное словосочетание «по агентурным данным». Полными сведениями о своих негласных помощниках, проведенных в советском тылу операциях разведывательно-подрывного характера, владели начальники и оперативные работники спецслужб, но они сохранили в тайне совершенно секретные на тот период времени сведения, не предоставив возможности историкам более полно изучить деятельность белогвардейской разведки.

Зато современной исторической науке известно о связи белогвардейских разведорганов с антисоветскими подпольными организациями, действовавшими в столице и других городах России. Историк С.В. Волков разделил их на 4 типа: «1) “политические” организации различного толка с активным участием офицеров, 2) чисто офицерские организации “общебелогвардейского” характера, 3) вербовочные — для отправки офицеров и добровольцев в Белые армии, 4) организации, состоявшие главным образом из офицеров, мобилизованных в Красную армию и служащих в различных штабах и управлениях, связанные с белым командованием…»{651} В частности, «Национальный центр» был создан кадетами в Москве весной—летом 1918 года. Осенью руководство организации перебралось на Юг России, а часть ее членов осталось в столице.

Белогвардейское подполье занималось разработкой программ и различных законопроектов на случай смены власти, вербовкой и переправкой офицеров в белые армии, подготовкой вооруженного восстания с целью «ниспровержения диктатуры пролетариата», а также сбором разведывательной информации{652}.

Активное взаимодействие столичного подполья с деникинскими органами военного управления началось после поездки в Москву в марте 1919 года одного из руководителей деникинской разведки, полковника В.Д. Хартулари, который «был близок» к «Национальному центру», «Союзу возрождения» и «Совету общественных деятелей»{653}.

Как известно, антисоветскому подполью, на помощь которого рассчитывало военно-политическое руководство Белого Юга, не удалось реализовать свой основной план — поднять вооруженное восстание в Москве при подходе к столице деникинских армий. Его члены были своевременно выявлены и арестованы ВЧК. Ликвидация «Национального центра» и его военной организации — «Штаба добровольческой армии Московского района» — дали большевикам возможность говорить о широком заговоре контрреволюции против советской власти, арестовать более 1000 человек, из которых около 700 — по делу «Штаба Добровольческой армии Московского района»{654}, поводом дня массовых репрессий в отношении офицерства и интеллигенции.

Председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский 24 сентября 1919 года на Московской общегородской партийной конференции следующим образом сформулировал замысел центров: «Они надеялись захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом, оповестить фронты о падении Советской власти и вызвать таким образом панику и разложение армии»{655}.

Оставшиеся на свободе руководители подполья на состоявшемся в январе 1920 года в Верхнем Волочке совещании приняли решение свернуть работу в Северной и Центральной России и перенести свою деятельность на юг, ближе к деникинским армиям{656}.

В отличие от советских историков и руководителей ВЧК, белоэмигранты и российские историки вовсе не склонны преувеличивать угрозу большевистскому режиму, исходившую от московского подполья.

Генерал Б.И. Казанович, проводивший от имени командования Добровольческой армии переговоры с «Правым центром», «Национальным центром», торгово-промышленными кругами, военными организациями и представителями французской миссии, писал следующее: «Все эти организации производили впечатление чего-то несерьезного: велись списки, распределялись роли на случай будущего восстания, но незаметно было особого желания перейти от слов к делу… Здесь мне пришлось столкнуться с одним из специфических продуктов революции — специалистами по организациям, смотревшим на это дело как на ремесло, дававшее хороший заработок»{657}.

Некто М. Потапов в статье «Антибольшевистские организации в Совдепии и их борьба» писал о том, что подпольная деятельность носила вспомогательный характер в борьбе белых с красными. По его мнению: «Активное выступление… даже не приносило особых выгод, а в то время требовало невероятной энергии, зачастую бесполезной, а также много денег»{658}.

Генерал А.И. Деникин придерживался аналогичной точки зрения: «От своих единомышленников, занимавших видные посты в стане большевиков, мы решительно не видели настолько реальной помощи, чтобы она могла оправдать их жертву и окупить приносимый самим фактом их совместной службы вред»{659}.

«Отсутствие систематически налаженной связи с Добровольческой армией… серьезных программных разработок и известных политических фигур в их рядах во многом сводило на нет расчеты московских “деятелей” на их участие в будущем правительстве “освобожденной от большевизма России”. Достаточно привести в пример анекдотическую личность кн. Волконского, заявлявшего о существовании мощной (15—20 тыс. членов) офицерской организации и собиравшего под этим предлогом деньги для собственных “подпольных” кутежей и развлечений», — пишет историк В.Ж. Цветков{660}.

Добавим, что среди подпольных центров встречались и мнимые структуры. По данным следствия ВЧК, так называемая «организация В.В. Волконского» «была пуфом, созданным для влияния на женщин (интриговал) и, кажется, для получения денег»{661}.

По мнению автора, значительно снижало разведывательно-подрывные возможности подполья отсутствие связи центров с широкими слоями населения, пострадавшими от политики военного коммунизма. Только после ряда крупных побед Красной армии белогвардейские спецслужбы стали использовать в борьбе против красных растущее недовольство казаков и крестьян продолжавшейся продразверсткой{662}.

Антисоветское подполье, состоявшее из интеллигенции, теоретиков-профессоров, разрабатывало программы будущего устройства России исходя из своего представления о жизни, из своих классовых или сословных интересов, которые расходились с интересами основной массы населения — рабочих и крестьян. Поэтому простому мужику было непонятно, почему он должен идти воевать за какое-то Учредительное собрание.

Историк А.В. Ганин также не склонен преувеличивать роль и значение антибольшевистского подполья: «Реальная деятельность “Национального центра” на советской территории сводилась к разговорам о светлом будущем без большевиков, написанию воззваний, ведению картотеки на коммунистов, насчитывающей 10 000 карточек, и составлению отвлеченных законопроектов для будущей антибольшевистской России, тогда как конкретная польза для белых заключалась, прежде всего, в возможностях получения по линии “Национального центра” информации из Советской России и денежных средств… Связь организации с иностранными разведками тоже выглядит преувеличенной. Подпольщики установили контакт с англичанами через знаменитого разведчика Поля Дюкса, но сотрудничество не выходило за пределы эпизодических встреч и общего взаимного осведомления о положении Советской России»{663}. По утверждению А.В. Ганина, военная организация «… представляла собой совершенно иное явление, нежели политическая, и была более законспирированной и полуавтономной структурой. Вопрос о ее реальных достижениях и деятельности представляется неоднозначным»{664}.

Разница в оценках сил, средств и деятельности контрреволюционного подполья советскими и современными историками зависит не только от методологических подходов и идеологических установок, но и от источниковой базы. Ранее авторы публикаций по данной проблематике в основном обращались к «Красной книге ВЧК», являвшейся многие десятилетия единственным общедоступным источником со всеми ее достоинствами и недостатками. Сегодня, благодаря рассекреченным документам в отечественных архивах и возможности российских ученых работать за рубежом, источниковая база значительно расширилась и позволяет более полно реконструировать события, относящиеся к московскому антибольшевистскому подполью.

Проанализировав обширную источниковую базу, А.В. Ганин усомнился в существовании антисоветского заговора. Ученый обратил внимание на тот факт, что многие фигуранты дела «Национального центра» арестовывались по нескольку раз, и выделяет три периода групповых арестов: ноябрь—декабрь 1918 года, февраль—апрель и август—сентябрь 1919 года.

«Самым простым ответом может служить то, что чекисты не смогли разоблачить заговорщиков и отпустили их, — рассуждает А.В. Ганин. — Однако более вероятен второй вариант. Особый отдел ВЧК смог разобраться, кто из арестованных был действительно причастен к подполью. После этого арестованные были принуждены к сотрудничеству с ВЧК и отпущены для внедрения в подполье в качестве информаторов и провокаторов, которые бы подталкивали своих прежних товарищей по борьбе к различным необдуманным поступкам, позволявшим их арестовывать. Непримиримые, которых нельзя было склонить к сотрудничеству, были отпущены… для самого плотного надзора за ними со стороны чекистов, проверки их связей, ареста и выявления других подпольщиков. Но по этим причинам можно предположить, что раскрытие “Национального центра” произошло не одномоментно (как излагается в официальной версии ВЧК), а шло постепенно на протяжении большей части 1919 года. Такая версия объясняет невероятные факты освобождения из мест лишения свободы некоторых видных заговорщиков.

Сомнительно, чтобы чекисты не смогли добиться ни от одного из руководителей заговора признательных показаний. Логичнее предположить, что чекистам было удобнее контролировать известных им московских подпольщиков, которые давно вследствие инфильтрации организации секретными сотрудниками находились под колпаком… Если же организация находилась под контролем ВЧК, трудно представить, чтобы она могла нести сколько-нибудь серьезную угрозу большевистскому режиму. Когда ситуация на Южном фронте обострилась и вероятность вооруженного выступления в Москве на фоне успехов войск А.И. Деникина стала более реальной, были проведены массовые аресты, носившие характер устрашения. Эту версию подкрепляет то, что в список расстрелянных от 23 сентября 1919 года для усиления эффекта были включены участники кронштадского подполья, репрессированные еще в июле, а также то, что генштабист С.А. Кузнецов, расстрелянный по этому делу, был арестован еще 2 июня 1919 года — за три месяца до начала громких разоблачений»{665}.

Следует обратить снимание на сомнение некоторых участников в успехе вооруженного восстания. Н.Н. Щепкин со ссылкой на генерала Н.Н. Стогова отрицал возможность самостоятельного выступления в Москве, а также высказывал сомнение в способности подполья контролировать ситуацию в городе в случае, если его оставят большевики, на что они и не рассчитывали. По оценке начальника штаба полковника В.В. Ступина, военная организация могла рассчитывать на поддержку 200—400 человек{666}.

Возможно, дальнейшие поиски ученых позволят более точно реконструировать картину непростого противоборства ВЧК с «Национальным центром» и другими подпольными организациями.

А мы обратим внимание на характер добытых «Национальным центром» сведений, постараемся выяснить, какую ценность они представляли для командования ВСЮР?

Автор книги «Гражданская война в России» С.С. Миронов пишет о проникновении агентуры в Полевой штаб Реввоенсовета и в окружение Л.Д. Троцкого: «Белые разведчики получали сведения от некоторых сотрудников аппарата Народного комиссариата по военно-морским делам (Наркомвоенмора), среди которых были помощник управляющего делами Реввоенсовета, бывший генерал Бабиков и служащий Реввоенсовета Галунский»{667}. Вот и сводка особого отделения отдела Генштаба Военного управления свидетельствует о добытом агентурой списке членов Реввоенсовета Республики (РВСР). Но заполучить список, который, скорее всего, находился в открытом доступе, большого труда не составляло. Этот документ для исследователей примечателен другим — оценкой личности И.В. Сталина, являвшегося членом РВСР. Лишь против одной фамилии — Джугашвили — сделана пометка: «старый партийный работник, образован, фанатик, необыкновенно энергичен, крайне опасный человек»{668}. Кто дал такую характеристику будущему главе Советского государства исторической науке, пока неизвестно. Не исключено, что один из членов «Национального центра». Свое предположение автор строит на том, что в документе «Сведения о поступлении донесений из «Национального центра» в Москве в разведывательное отделение штаба главнокомандующего ВСЮР» одним из пунктов значится «состав управления Военно-Революционного Совета». К сожалению, по сводной ведомости сложно судить о содержательной стороне документов. Обращает на себя внимание значительный перерыв — со 2 апреля по 12 августа — в получении информации штабом ВСЮР от «Национального центра».

Современники дали невысокую оценку добытым подпольем сведениям. Так, член РВСР С.И. Гусев следующим образом прокомментировал один из документов: «Документ № 2 составлен, т. обр., из сведений штабного и нештабного происхождения. Составитель его работает вне Полевого штаба, на что особенно указывает сильная запоздалость сообщений об оперативных планах.

Предположение, что кто-либо из крупных служащих штаба, имеющий по своему служебному положению возможность добывать материалы из разных отделов, т. обр., отпадает. Это особенно подтверждается малоценностью собранных материалов. Список номерных дивизии не дает Деникину ничего нового, кроме ценных сведений о переброске 22,27 и 21-й дивизий. Оперативные планы слишком запоздали. Сведения о переводе штаба Востфронта в Брянск без объяснения цели непонятны. Единственно ценный материал — это сведения об артиллерии.

По-видимому, в оперативном отделе Полевого штаба и инспектора артиллерии есть не крупные шпионы, б. м., не постоянные, а лишь эпизодически продающие сведения. Кроме того, в штабе есть один-два кулуарных шпиона. Впрочем, возможно, что кулуарные слухи передаются одним из предыдущих шпионов. Запоздалость сведений об оперативных планах в связи с некоторыми фразами, напоминающими отдельные фразы главкома, указывает на возможность получения этих сведений из штаба Южфронта (возможно, и из нашего телеграфа)»{669}.

Невысокую оценку разведданным дал один из обвиняемых по делу «Тактического центра», С.А. Котляревский: «О военных делах на совещаниях чаше всего говорил Щепкин. Сведения у него были довольно анекдотические, и по ним нельзя было заключить, имеется ли в его распоряжении сколь-нибудь точная информация. Я имел впечатление, что он совсем не знал численности Красной армии и ее частей, действующих на Юге и Востоке»{670}.

А вот какие сведения были обнаружены чекистами у лидера «Национального центра» Н.Н. Щепкина: «1) записку с изложением плана действий Красной армии от Саратова, 2) сводку сведений, заключавшую в себе список номерных дивизий Красной армии к 15 августа, сведения об артиллерии одной из армий, план действий одной из армейских групп с указанием состава группы, сообщение о местоположении и предполагаемых перемещениях некоторых штабов, 3) сводное письмо, содержащее подробное описание одного из укрепленных районов, точное расположение занятых батарей в нем, сведения о фронтовых базисных складах, 4) сводное письмо, писанное 27 августа, с заголовком: “Начальнику штаба любого отряда прифронтовой полосы” — “Прошу в самом срочном порядке протелеграфировать это донесение в штаб Верховного разведывательного отделения, полковнику Хартулари”. Это письмо содержит общие военно-шпионские данные с описанием отдельных армий, предположительного плана действий Красной армии и сообщение об имеющихся в Москве силах деникинцев, 5) записку, содержащую сведения о кавалерийской армии…»{671}

Судя даже по названиям документов, можно предположить, что собранные для передачи сведения носили отнюдь не безобидный характер. А сколько собранных подпольем ценных сведений по разным причинам не дошло до штаба ВСЮР, вряд ли кто сейчас сможет ответить.

Ссылаясь на мнения офицеров штаба ВСЮР, историк В.Ж. Цветков пишет, что переданные из Москвы разведданные «были довольно отрывочными и противоречивыми и… не соответствовали реальному положению на фронте РККА». Некоторые сообщения из столицы носили пропагандистский характер, далекий от реальности. В частности, утверждалось, что «в красной армии царит полный развал» и «зимней кампании красная армия не вынесет». Например, Н.Н. Щепкин положение в Московском регионе оценивал как катастрофическое и призывал «от слов переходить к делу»: «Всякое промедление грозит гибелью последних следов всякой культуры в городах, особенно в деревнях, все губернии в открытом восстании. Все идет стихийно. При подавлении деревни уничтожаются. Еще месяц, и от средней России останутся пустяки… Москва умирает. Лучшие из населения невольно думают о примирении с большевиками, ибо не видят и не знают, откуда ждать выручки… Необходимо ускорение действий союзников. Каждая лишняя неделя делает освобождение России более трудным»{672}.

Охарактеризовав тяжелое экономическое положение в стране, приведшее к недовольству населения политикой властей и голоду, «Национальный центр» в одной из сводок убеждал командование Белого Юга в том, что «большевизм в Великороссии окончательно изжит». «Голод и мор у нас притупляют волю к действиям, — сообщалось в одной из сводок. — Во всяком случае, еще несколько месяцев подобного режима, и Великороссия, в частности Москва, обратится в кладбище»{673}.

Подобные сообщения о ситуации в Советской России деникинская разведка получала и из других источников. «Одно из донесений, весьма характерное для общего тона осведомления и тогдашних настроений Юга, гласило: «…вся Совдепия представляет из себя котел с громадным внутренним давлением, и достаточно одного сильного удара в стенку, как произойдет неслыханный и невиданный в летописях истории взрыв, который даже без внешнего воздействия сметет с земли советскую власть и, если вовремя им не овладеть, то может погрести остатки всякой культуры, — писал в своих мемуарах генерал-лейтенант А.И. Деникин. — Прогнозы оказались неверными — мы убедились в этом скоро, ведя тяжелые, кровопролитные бои на Северном Кавказе. Неверными — не столько в изображении подлинных народных настроений, сколько в оценке их активности, а, главное, в ошибочном сложении сил. Между тремя основными народными слоями — буржуазией, пролетариатом и крестьянством легли непримиримые противоречия в идеологии, в социальных и экономических взаимоотношениях, существовавшие всегда в потенции, углубленные революцией и обостренные разъединявшей политикой советской власти. Они лишали нас вернейшего залога успеха — единства народного фронта»{674}. К таким глубоким выводам А.И. Деникин, вероятнее всего, пришел в эмиграции, когда у него было время осмыслить итоги Гражданской войны в России.

В 1918 году внутриполитическая обстановка в стране являлась настолько сложной и непредсказуемой, что в ней не могли досконально разобраться даже некоторые опытные политики, не говоря уже о генералах и офицерах. «Несомненно, психология в России, хотя и не так быстро, как было бы желательно, но все же меняется — и не только на юге, но, как осведомляют меня мои московские друзья, также и на севере, — писал в мае 1918 года лидер партии кадетов П.Н. Милюков генералу М.В. Алексееву. — Большевики изжили себя. За отсутствием внешней силы, которая бы их ликвидировала, они начали ликвидироваться изнутри»{675}.

Представитель «Союза возрождения России» в своем докладе даже процитировал пессимистические слова В.И. Ленина: «Мы, конечно, провалились…»{676} Эта фраза, если она в действительности была произнесена, вероятнее всего, являлась минутной слабостью «вождя мирового пролетариата». Из других источников в штаб Добровольческой армии поступала информация об отсутствии единства между представителями власти, об отмене приказаний одних учреждений другими, а также о том, что В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий не пользуются популярностью{677}.

Однако вопреки прогнозам белогвардейских политиков дальнейшие события показали, что в моменты наивысшей опасности для Советской Республики большевики проявляли удивительную способность к мобилизации всех ресурсов для отпора врагу и в итоге выходили победителями из, казалось бы, безнадежного положения. Некоторые белогвардейцы не смогли адекватно оценить ситуацию в Советской России даже в конце 1919 года, когда деникинская и колчаковская армии отступали по всем фронтам.

С этой точки зрения примечателен доклад генерала Н.Н. Стогова, который являлся непродолжительное время (май—август

1918 года) первым начальником Всероссийского главного штаба, руководителем военной организации «Национального центра», а потом бежал к А.И. Деникину. 27 ноября (10 декабря)

1919 года он еще надеялся, что Россию может спасти «помощь извне»: «Именно потому, что советская власть — власть иноземная, власть, завоевавшая великорусский народ, трудно рассчитывать на внутренний переворот, без помощи извне, со стороны юга, востока или севера… только помощь извне спасет Великороссию…» Подчеркивая иноземный характер советской власти, Н.Н. Стогов пишет, что, по слухам, летом 1918 года Л.Д. Троцкий «в разговоре с германским майором Генерального штаба держал себя как агент разведывательного отделения Германского Генерального штаба»{678}. Видимо, русский генерал выдавал желаемое за действительное. Трудно представить Л.Д. Троцкого держащего себя подобным образом с чином значительно ниже его по рангу.

Ради объективности следует отметить, что разведка не всегда предоставляла только ту информацию, которую хотело услышать командование Белого Юга. Например, военно-политический отдел при Верховном руководителе Добровольческой армии, характеризуя общее политическое положение в Советской России, в сентябре 1918 года докладывал, что широкие круги населения сильно терроризированы и подавлены, поэтому рассчитывать на успех отдельных восстаний на тот момент времени не приходилось. По мнению автора документа, сознание людей «совершенно сбито с толку полным отсутствием свободной прессы, а изданная в огромных количествах специальная литература ВЦИК начала пользоваться успехом среди рабочих и крестьян»{679}.

Но лидеры Белого движения были убеждены, что дни большевистского режима сочтены, и готовились его свергнуть с помощью антисоветского подполья. Но и в этом вопросе точки зрения командования Добровольческой армии и военно-политического отдела расходились. ВПО считал, что из-за провалов и арестов политических деятелей антибольшевистские подпольные организации не имели возможности «продуктивной работы». Поэтому сотрудники отдела полагали нецелесообразным возлагать на подполье «работу крупного масштаба» (организацию восстаний и формирование местных добровольческих отрядов) и предлагали ограничиться поддержанием связи с союзниками, вербовкой и отправкой офицеров в Добровольческую армию, а также устной агитацией{680}. Дальнейшие события подтвердили правоту выводов аналитиков ВПО.

Анализ материалов деникинских разведывательных органов свидетельствует о том, что более достоверными являлись сведения военного характера, которые имели документальную основу.

Так, в январе 1919 года «Азбуке» стал известен утвержденный в декабре 1918 года Советом обороны план формирования Красной армии: «Армия будет доведена до 1,5 млн. человек, из них 200 тыс. вспомогательных войск и 300 тыс. лошадей. Все войска на фронте будут переформированы в 86 бригад трехполкового состава»{681}.

В том же месяце «Азбука» представила командованию «Военные сведения из Совдепии», в которых указывалась численность вооружения (винтовок, пулеметов, револьверов, патронов, ручных гранат, карабинов) как в Красной армии в целом, так и в военных округах: Московском, Петроградском, Ярославском, Приволжском, Уральском и Орловском, а также на Южном фронте — количество пулеметов, орудий и сабель.

В феврале начальник отделения «Азбуки» при Ставке главкома направил председателю Особого совещания генералу от кавалерии A.M. Драгомирову оперативный план большевиков на зимнюю кампанию от 17 (30) января 1919 года.

«Азбука» смогла добыть даже «Доклад начальнику регистрационного управления» (военной разведки), подготовленный начальником первого отдела на основе агентурных данных{682}.

Следует обратить внимание, что разведка получала информацию не только от агентуры, но и из открытых источников, поскольку в то время «…на страницах газет и журналов, а также в виде брошюр стали публиковаться документы высших органов политического и военного руководства, сферой их деятельности являлись проблемы организации вооруженных формирований, проведения партийно-политической работы, мобилизации населения на отпор врагу»{683}.

Разведка Юга России продолжала следить за советской политической элитой и большевистским строем на протяжении всей Гражданской войны, вплоть до разгрома армии П.Н. Врангеля в Крыму.

«Ленин является, безусловно, исключительно крупной личностью, — говорится в сводке особого отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего в ноябре 1920 года. — Основные его свойства, которыми он подавляет окружающих, — огромная воля, соединенная с фанатической верой в свое дело. По натуре это властолюбивый деспот, не признающий чужого мнения…»{684} По мнению врангелевских аналитиков, общим свойством большевистских вождей являлось преобладание волевого начала над интеллектом. Белогвардейцы пришли к выводу, что система власти в Советской России является олигархической — небольшой группы лиц (В.И. Ленина и его ближайших сотрудников. — Авт.), «держащей страну с помощью компартии, подчинившей своему влиянию административный аппарат и армию… формой власти является диктатура, характеризующаяся сильнейшим развитием бюрократизма и централизацией. В общем, процесс, развивающийся в партии, может быть назван разложением и, судя по отзывам лиц, близко стоящих к партии, зашел слишком далеко». Далее говорится о неспособности госаппарата справиться с тяжелым экономическим положением, недовольстве широких слоев населения политикой советской власти, волне восстаний, охвативших Россию. По утверждению белых, предпринимаемые советскими властями меры в области «поднятия экономического положения республики» свелись лишь к отсрочке экономического краха{685}.

Однако в конце 1920 года, в отличие от начала 1918 года, разведка не спешила предрекать близкий конец большевизма в России, а предлагала систематически собирать и изучать уже имеющиеся материалы для более точного практического вывода о его… нежизнеспособности{686}.

Стремление желаемое выдавать за действительное, несмотря на обладание более-менее достоверной информацией о Советской России, не позволило белым постичь простую истину, что в условиях Гражданской войны, острого кризиса в стране, именно политическая воля, диктатура, о которой в открытую говорили большевики, помогла им мобилизовать людские и материальные ресурсы, подавить сопротивление внутри страны и в конечном счете победить многочисленных противников.

Большевики действовали так, как учили классики марксизма. Один из них, Ф. Энгельс, по этому поводу писал: «Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных. И если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие»{687}.

Следующий вектор деятельности белогвардейских спецслужб был направлен на Украину. В годы Гражданской войны на южной окраине бывшей Российской империи пересеклись интересы Советской России, Германии, Англии, Франции, «самостийных» украинских режимов и белогвардейцев. Поэтому командование Белого Юга, в первую очередь, с помощью политических центров, осуществляло не только вербовку офицеров, но и проводило разведывательно-подрывную деятельность в этом регионе. Вначале — против большевиков и немцев, а затем — и Украинской народной республики (УНР).

Агентура Киевского центра, действовавшего с весны 1918 года по осень 1919 года, смогла проникнуть в советские административные учреждения, занять высокие посты в украинской Красной армии. Для внедрения в советские штабы использовались документы, подписанные первым помощником Наркомвоенмора Украины, бывшим полковником Б.М. Шапошниковым. Переводчицей в аппарате Наркомвоенмора Украины Н.И. Подвойского работала член Киевского центра Е. Гауг. Офицеры Центра служили в штабе Южного фронта, в оперативном отделе Губвоенкома, в артиллерийском отделе снабжения, в фотометрическом отделении воздушного флота. «Программа» работы Киевского центра включала в себя: «извлечение всех ценных документов», «разрушение вновь создавшейся Украинской армии», работу «по обострению отношений Укрфронта и Наркомвоен», «разжигание угрозы внутренней смуты и мятежей, систематическое запугивание» и «оттягивание всех лучших сил на внутренний фронт», а также «борьбу всеми силами с посылкой подкреплений на Донецкий фронт»{688}.

Киевскому центру удалось достичь определенных результатов в добывании сведений разведывательного и контрразведывательного характера: о передислокации частей Красной гвардии, чертежи Киевского укрепрайона, списки явочных подпольных центров, организованных большевиками после оставления Киева, и т.д.{689}

По признанию самих информаторов, «данные о составе, организации, группировке, снабжении и состоянии красной украинской армии» являлись «недостаточно полные». Поскольку связь центра со штабом ВСЮР была нестабильной, то его члены сосредоточили усилия на дезорганизации работы командования, нарушении порядка передислокации воинских частей, к намеренному искажению получаемых директив и т.д. «Данные акции сыграли немаловажную роль во время наступления частей ВСЮР на Полтаву и Киев, — пишет В.Ж. Цветков. — По оценке одного из членов Киевского Центра, работавшего в штабе Южфронта, «сам Подвойский (наркомвоенмор Украины. — Авт.) всецело подчинялся нашему влиянию»{690}.

Харьковский центр под руководством полковника А. Двигубского, который занимал должность помощника командующего советским Украинским фронтом В.А. Антонова-Овсеенко, не только добился значительных успехов в добывании секретной информации, но и в подготовке антибольшевистского выступления в городе накануне его занятия белыми войсками{691}. Офицерская организация имела батальон (до 1000 активных бойцов), 3 тыс. винтовок, 20 пулеметов. «Ее филиалы работали в других городах Харьковской и Полтавской губерний»{692}.

«Активно действовал Одесский центр, в июле 1919 года подготовивший восстание в немецких колониях вокруг города, — пишет историк В.Ж. Цветков. — Восстанием в самой Одессе руководили председатель центра полковник А.П. Саблин и поручик А.П. Марков, работавший в одесской милиции. Отряд судебной милиции под командованием бывшего ротмистра царской армии Асанова захватил здание Одесской ЧК, и к моменту высадки десанта Добровольческой армии практически весь город контролировался вышедшими из подполья офицерскими отрядами»{693}.

Руководители деникинских спецслужб положительно отзывались о работе вышеуказанных и Екатеринославского центров. Удовлетворительной оценки заслуживали центры в Крыму и Таганроге{694}.

Елисаветградскому центру удалось внедрить секретных сотрудников в 6-ю украинскую советскую дивизию, завербовать агентов из числа мобилизованных офицеров в штабе 3-й советской армии, которые занимались диверсиями на железной дороге. Центр также сделал попытку использовать крестьянское движение для свержения власти большевиков и «содействия движению частей Добровольческой армии». Однако штаб повстанцев, «состоявший из явных и тайных петлюровцев, чинил препятствия посланным офицерам»{695}.

В декабре 1918 года — январе 1919 года начальник разведки Таганрогского центра сообщал о скрытой борьбе между тайными большевистскими организациями и осведомительными органами на Украине, о неустойчивом положении Директории, стремлении военных кругов заменить ее диктатурой{696}.

Но в то же время центр оказался не осведомленным о перевороте в подведомственном ему Бердянске и организации там офицерского отряда под командованием капитана 1-го ранга Дмитриева. Об этом он узнал из… Екатеринодара{697}.

Назвавший белогвардейцев российскими шовинистами украинский историк B.C. Сидак пишет: «“Белое” подполье собирало информацию об Украине в интересах Добровольческой армии, разворачивало антиправительственную агитацию, формировало вооруженные отряды для открытого выступления против Гетмана. Подпольные организации имели свою агентуру даже среди высших государственных кругов Гетманата. Известно, что ряд высших сановников, представители генералитета, офицеры личного конвоя П. Скоропадского посылали в Добровольческую армию заверения в лояльности к “российской идее”, вступали в контакты с предложениями своих услуг относительно организации государственного переворота»{698}.

Некоторый успех деятельности политических центров на Юге России объясняется присутствием в регионе поддерживавших Белое движение политических организаций — «Монархического блока», «Совещания членов законодательных палат», «Союза возрождения России», «Совета государственного объединения России», «Клуба российских националистов» и большого количества офицерства.

Так, осенью 1918 года в Киеве находилось 40 тыс. офицеров, в Херсоне — 15 тыс., в Симферополе — 10 тыс., в Екатеринославе — 8 тыс., в Житомире — 5 тыс. и т.д.{699}

Облегчала работу центров сложная политическая, военная и оперативная обстановка, а также слабость власти режимов П.П. Скоропадского и С.В. Петлюры. Однако, несмотря на относительно благоприятные условия, политические центры так и не смогли оказать белогвардейскому командованию серьезной помощи в борьбе с австро-германскими войсками, большевиками, а затем и украинскими правительствами, стремившимися создать самостоятельное государство на южной окраине России. Возложенная на них задача по организации широкого партизанского движения в тылу противника так и осталась невыполненной. Причин тому видится несколько.

Во-первых, намерение вождей Белого движения после победы над большевиками возродить Россию в территориальных рамках бывшей империи лишало его сторонников среди политических кругов, так называемых «самостийников», стремившихся к созданию самостоятельного государства, и идущей за ними части населения. Белогвардейская разведка в августе 1919 года докладывала: люди идут за украинскими политиками, среди которых встречались авантюристы и демагоги, лишь потому, «что некуда больше идти, по сравнению с советами украинцы все-таки лучше. Но достаточно было появления другого элемента, чисто русского, и от этого сора и следа не останется»{700}.

Хорошо знавший обстановку на Украине начальник Елисаветоградского центра предлагал взять под покровительство служивших в частях С.В. Петлюры и Н.А. Григорьева и боровшихся с большевиками крестьян, оставлять в пользовании повстанцев имущество, отбитое у красных, «благонадежных умеренных украинцев» назначать на неответственные государственные должности{701}.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.