Глава 15 Джеймс Роример в Лувре Париж, Франция Начало октября 1944

Глава 15

Джеймс Роример в Лувре

Париж, Франция

Начало октября 1944

Не один Роберт Поузи наслаждался службой в армии – младший лейтенант Джеймс Роример, куратор музея Метрополитен, переживал примерно то же самое в Париже. Всего несколько недель назад, потягивая пиво в Мон-Сен-Мишеле, Роример страстно мечтал о переводе в Париж. Вскоре его и правда назначили на работу в Европе, о которой мог мечтать человек с его знаниями и опытом. Французские власти встретили Роримера «сердечно, с распростертыми объятиями», его регулярно приглашали к себе богатые и влиятельные парижане. Они нуждались в помощи хранителя, он – в информации. К тому же ему не могла не льстить теплота, с какой его принимали, – как освободителя и как друга.

Париж, этот потрясающий храм искусств, в ту пору выглядел невероятно. Глядя на его здания и памятники, трудно было поверить, что здесь целых четыре года хозяйствовали немцы. Да, Париж лишился некоторых важных достопримечательностей, но стоило пройтись по любой из его просторных улиц, и вы увидели бы город, в котором кипит жизнь и который казался почти не тронутым войной. Бензина было не найти, но на каждом углу стояли велосипеды. Самым популярным транспортом в городе были тандемы, к которым сзади прикреплялись небольшие экипажи, – во время оккупации они заменили Парижу такси. В парки вернулись играющие в карты старики в беретах и фетровых шляпах. В Люксембургском саду дети запускали кораблики в фонтанах, и над водой белели трогательные паруса. «От этих длинных и восхитительно пустых улиц, ведущих в сердце города, – писал Фрэнсис Генри Тейлор, посетивший город в качестве представителя комиссии Робертса, – ты преисполнялся эйфорией, похожей на ту, что испытывают больные после долгого оздоровительного сна. Воля к жизни победила. Париж, это величайшее создание человеческого разума, остановил и обездвижил руку, потянувшуюся, чтобы захватить его».

Но Тейлор провел в Париже только несколько дней. Более пристальному взгляду открывалось, что, хотя на поверхности парижское общество бурлило, изнутри его подтачивали недоверие и страх. Немцы отступили стремительно, коллаборационистское правительство пало, и теперь город остался без власти, в том числе и без полицейских, и поэтому некому было усмирять рассерженную толпу. Народ жаждал мести и взял правосудие в свои руки. Женщин, которые сожительствовали с немцами, вытаскивали на улицы и публично брили наголо, осыпая непристойной бранью. Предполагаемым предателям устраивали суды и без промедления казнили. Чтобы осознать серьезность ситуации, достаточно было открыть главную парижскую газету, «Фигаро», которая снова начала выходить 23 августа 1944 года, после двухлетнего перерыва. В ней было всего две страницы, но даже на них из номера в номер печатались материалы под одними и теми же рубриками. Первая называлась «Аресты и чистки», и в ней рассказывалось об успехах в охоте за коллаборационистами. Далее следовало два списка: «Смертные приговоры» и «Дисциплинарные наказания». Роример знал, что даже самые справедливые из этих приговоров были вынесены после судов, длившихся всего несколько часов, в самом крайнем случае – несколько дней.

В наступившем безвластии гражданские институты не работали, за правопорядком никто не следил, и невозможно было доверять даже собственным согражданам. Дел у Джеймса Роримера было невпроворот. В составленном для армии «Справочнике службы по связям с гражданской администрацией и населением» числилось 165 парижских памятников, 52 из которых официально находились под защитой. Кроме того, нацисты ограбили сотни, если не тысячи парижан. Пропали сотни городских скульптур, в особенности знаменитые парижские бронзовые статуи, со здания Сената свинтили фонари XIX века. В городе, пытающемся вновь вернуться к нормальной жизни, царила полнейшая неразбериха. Найти необходимые материалы, узнать ответы на самые простые вопросы было зачастую невозможно, а бюрократические проволочки загоняли в тупик на долгие часы. Даже поиски чиновника, отвечающего за нужный участок или здание, отнимали прорву сил.

Когда в августе Роример прибыл вместе с колонной генерала Роджерса в Париж, его временно приписали к подразделению подполковника Гамильтона. К концу сентября Гамильтон все еще не готов был с ним расстаться. «Не дело это для офицера – заниматься только заботой о памятниках», – говорил он Роримеру, когда тот просил об отставке. Иными словами, начальству требовался толковый, энергичный и говорящий по-французски офицер, и Джеймсу Роримеру так просто было не вырваться.

А еще Роримеру необходимо было проследить, чтобы городу не навредили его соотечественники. В августе Париж казался опустевшим. Теперь же его наводнили американцы. Они, конечно, не отказывали хранителю в помощи. Одно подразделение, которое Роример попросил оценить ущерб, причиненный площади Согласия, подсчитало отверстия от пуль, попавших во все огромные здания площади. На следующий день Роример обнаружил солдат, считающих выбоины на стенах Лувра. «Нужны лишь существенные повреждения, – объяснил он им, – только большие». Подсчет следов от пуль занял бы у них не меньше года.

Но настоящей трудностью стало то, что американские военные не понимали французской культуры. Сад Тюильри, через который он сейчас шагал, был отличным тому примером. Огромный сад, состоящий из симметричных аллей, был разбит в самом сердце Парижа для Людовика XIV и знаком каждому, кому хоть раз случалось прогуливаться по французской столице. В первое свое утро в городе Роримеру довелось увидеть сад таким, каким он открывался не всякому парижанину: безлюдным, освещенным рассветными лучами. Казалось, людей отпугнули все еще выстроенные по периметру брошенные немецкие орудия, и только под одной группой деревьев устроила привал американская танковая часть: солдаты разводили костры для завтрака. Не будь их, парк принадлежал бы одному Роримеру.

Спустя несколько недель хранитель обнаружил, что в саду раскинулся большой лагерь союзников. Немцы прорыли в нем траншеи и протянули вдоль них колючую проволоку, но мысль о том, что не враги, а свои роют в центре Парижа узкие ямы уборных, была Роримеру непереносима. Тюильри, объяснял он на бесчисленных встречах, не помойка. Сад жизненно важен для парижан, как, например, Гайд-парк для лондонцев и Центральный парк для жителей Нью-Йорка.

Разрывать Тюильри прекратили, но была ли это настоящая победа Роримера? Знаменитая центральная аллея сада, на которую он сейчас свернул, была забита грузовиками и джипами. Никто, по крайней мере официально, не запрещал транспорту въезжать в парк, и он превратился в самую большую парковку Парижа. Машины сбили с пьедесталов уже шесть статуй, под весом автомобилей лопались заложенные в XVII веке глиняные трубы канализации. Роример потратил десять дней на то, чтобы найти другую парковку, и в конце концов решил, что мощеная площадь перед Домом Инвалидов намного лучше соответствует армейским нуждам. Кроме того, весь этот район был связан с военной историей. Теперь оставалось только убедить армию перенести парковку на другой конец города.

Роример прошел мимо Большого пруда – даже несмотря на стоящие кругом военные грузовики, мальчишки запускали здесь свои кораблики, – пересек террасы Тюильри и, предъявив документы вооруженной охране, попал во двор Лувра. Там щерилась орудиями американская противовоздушная установка, за ней можно было видеть огражденную территорию, где американцы поначалу держали немецких пленников. Но внутри дворца по-прежнему был музей, святилище искусства. Здесь не было ни орудий, ни военных: под сводчатым стеклянным сводом Большой галереи музей оставался тих и бесшумен, как могила. Могила пустая – от сокровищ мировой культуры, на которые еще недавно приходили смотреть миллионы людей, остались только пустые стены с надписями, сделанными белым мелом, чтобы кураторы не перепутали место каждой из картин.

Нет, их не потеряли и не украли. Более того, немцы к ним даже не притронулись. Картины были в безопасности: в хранилищах, куда французы успели вывезти их в 1939– 1940 годах, перед вторжением нацистов. Эту выдающуюся эвакуацию задумал и осуществил один из главных героев Франции – Жак Жожар, директор Национальных музеев Франции.

Жожар был чиновником французского правительства и одним из самых уважаемых музейщиков Западной Европы. Ему было всего сорок девять, но из-за тщательно зачесанных назад волос и точеных черт лица он казался молодящимся прадедушкой, жизнелюбивым патриархом какого-нибудь винодельческого рода. Жожар был бюрократом, но не боялся замарать себя настоящей работой. Во время Гражданской войны в Испании он оказал неоценимую помощь в эвакуации собрания главного музея Мадрида – Прадо. В 1939 году, когда его сделали директором Национальных музеев, он немедленно начал готовить эвакуацию предметов искусства, хотя тогда мало кто мог представить, что нацисты способны напасть на такую страну, как Франция, не говоря уже о том, чтобы завоевать ее. Под его неусыпным надзором тысячи мировых шедевров были инвентаризированы, сложены в ящики, запакованы и отправлены в хранилища. Он вывез даже Нику Самофракийскую, гигантских размеров греческую статую, венчавшую центральную лестницу Лувра, использовав для этого сложную систему блоков и наклонный деревянный механизм. Трехметровая мраморная статуя богини с распростертыми крыльями (голова и руки были утрачены много веков назад) казалась цельной, на деле же она была собрана из тысячи осколков мрамора. «Жожар, наверное, боялся дышать, – подумал Роример, – когда гигантская статуя съезжала вниз по лестнице, а за спиной ее слегка дрожали огромные крылья. Разбейся она на куски, ему пришлось бы отвечать». Но Жожара трудности не пугали. Подобно Роримеру, он верил, что лучше взвалить на себя бремя ответственности, чем плыть по течению, ничего не предпринимая.

Роример остановился, обернулся и окинул взглядом величественную опустевшую картинную галерею Лувра. Сколько произведений искусства пропало? Сколько до сих пор находятся в опасности? Он подошел к неглубокому алькову, обрамленному двумя колоннами, – его внимание привлекли два слова на стене. Надпись «La Joconde» как будто парила на стене в пустом обрамлении. Джоконда – так французы называют «Мону Лизу». В основном картины музея перевозились партиями, зачастую по разбитым бомбами дорогам, но не «Мона Лиза». Самую знаменитую в мире картину погрузили на носилки «скорой помощи» и под покровом ночи отнесли в грузовик. Рядом с ней посадили смотрителя. Кузов грузовика был герметично запечатан, чтобы уберечь картину от перепадов температуры. Когда «Мона Лиза» прибыла в хранилище, с ней все было в порядке, зато смотритель от нехватки воздуха едва не потерял сознание.

Были и другие подобные истории. Знаменитая картина Теодора Жерико «Плот “Медузы”» была настолько большой, что в Версале запуталась в троллейбусных проводах. Но в следующем городе с низко висящими линиями электропередачи перед машиной уже шел работник телефонной линии и приподнимал все провода при помощи длинного шеста, обмотанного изолентой. Только представьте: медленно ползущий грузовик, перед ним – человек с палкой, кругом – спешащие в эвакуацию французы, с удивлением глядящие на лица изображенных Жерико пассажиров и моряков с фрегата, погибающих на тонущем плоту… С одной стороны, забавно, а с другой – это все было не развлечение на потеху зевакам, а спасение шедевров. И благодаря заботе Жожара им не было причинено почти никакого ущерба.

Но даже Жожар не мог предвидеть немецкого блицкрига и унизительного разгрома французской армии. Он прятал произведения искусства в замки и хранилища, чтобы уберечь их от военных повреждений, прежде всего от воздушных бомбардировок. В замке Сурш под Ле-Маном кураторы даже выложили на лужайке большими белыми буквами «Музей “Лувр”», чтобы летающие над их головами истребители знали, что внутри содержатся шедевры мирового искусства, и не бомбили их. Но французская армия таяла на глазах, и Жожар велел перевозить коллекцию Лувра дальше на запад и на юг. Немцы обнаружили его в хранилище в замке Шамбор, где он руководил эвакуацией. «Вы первый крупный французский чиновник, – сказали они ему, – которого мы встретили на своем посту».

От бомбежек и обстрелов, слава богу, ничего не пострадало, но против нацистских оккупантов защищаться было труднее. Им было известно практически каждое произведение искусства, составляющее культурное наследие Франции, и они немедленно постарались захватить их все. Париж был оккупирован 14 июня 1940 года. 30 июня Гитлер издал приказ взять под охрану предметы искусства из национального собрания, а также из частных, в особенности еврейских, коллекций. Картины, скульптуры и исторические документы стали заложниками в военных переговорах. Франция подписала только перемирие, но Гитлер планировал заключить официальное мирное соглашение, чтобы «легально» присвоить культурные сокровища страны, – точно так же, как Наполеон за 150 лет до этого использовал односторонние договоры, чтобы завладеть шедеврами Пруссии. Тогда считалось, и только с малой долей преувеличения, что без трофеев наполеоновских кампаний Лувр был бы бледной тенью того, чем он в итоге стал.

Влиятельный в Париже немецкий дипломат Отто Абетц ринулся в бой, объявив, что нацистское оккупационное правительство предоставит «охрану» всем сокровищам культуры. Спустя три дня после приказа Гитлера Абетц конфисковал имущество пятнадцати крупнейших парижских торговцев произведениями искусства, большая часть которых были евреями. Не прошло и нескольких недель, как немецкое посольство было переполнено «охраняемыми» произведениями искусства. И тут, рассказывал Жожар Роримеру во время одной из частых бесед, на сцене появился настоящий герой-спаситель – чиновник по вопросам искусства граф Франц фон Вольф-Меттерних.

– Немец? – ошеломленно переспросил Роример.

Жожар кивнул, в его глазах промелькнула озорная искорка.

– Не просто немец, – сказал он, – нацист.

В мае 1940 года графа Вольфа-Меттерниха назначили главой немецкой Службы охраны культурных ценностей. Эта служба была создана во время Первой мировой войны как отряд защиты памятников в составе немецкой армии – единственный предшественник союзнической ПИИА. Но в 1940 году служба вошла в состав нацистского оккупационного правительства, действуя в основном на завоеванных территориях Бельгии и Франции. Во главе ее поставили графа Вольфа-Меттерниха, специалиста по архитектуре Ренессанса (изучавшего в основном Рейнскую область северо-западной Германии, где он родился и вырос) и профессора Боннского университета.

Вольфа-Меттерниха выбрали потому, что он был уважаемым ученым и его авторитет придал бы веса Службе охраны культурных ценностей. Он не был активным членом НСДАП, но на подобные посты нацисты предпочитали назначать квалифицированных профессионалов, а не политических соратников. Не последнюю роль сыграло и то, что граф происходил из знатного немецкого рода, получившего свой титул несколько столетий назад, еще при Прусской империи.

Вольфу-Меттерниху не дали четких указаний, но он и без того отлично представлял себе, чем именно должно заниматься его ведомство. «Во всех случаях, – писал он, – решающими для нас были соответствующие пункты Гаагской конвенции». Иными словами, его определение культурной ответственности было гораздо ближе к общепризнанным мировым взглядам, чем к нацистской версии. «Защита культурных ценностей, – писал Вольф-Меттерних, – составляет неоспоримый долг каждой европейской нации во время войны. Я не могу представить себе лучшего способа послужить своей стране, чем взять на себя ответственность за соблюдение этого принципа».

– Граф Меттерних осмелился пойти против Отто Абетца, – рассказывал Роримеру Жожар. – Не спрашивая его разрешения, он обратился к военным властям. В то время шла настоящая битва за то, кто будет контролировать Францию: военные или оккупационное правительство. Через пару дней военные запретили посольству конфисковывать культурные ценности. По моему предложению, озвученному Вольфом-Меттернихом, большая часть их была передана в Лувр. Когда их доставили, многие уже были упакованы для отправки в Германию.

Жожар не приписывал эту победу себе. Он был человеком осмотрительным и полагал, что о своих достижениях не пристало распространяться. Но Роример слышал много историй о его храбрости. Самые разные люди с уважением и даже благоговением рассказывали о бесстрашном директоре, осмелившемся противостоять нацистским властям. Победа над Абетцем значила только, что битва не была проиграна сразу, но до победы в войне за французскую культуру было еще далеко. Жожар вплотную – гораздо ближе, чем он говорил посторонним, – сотрудничал с графом Вольфом-Меттернихом, они вместе отразили целую череду нацистских попыток захватить культурное наследие Франции. Один чиновник, которому поручили конфисковать французские государственные документы, пытался заодно наложить лапу и на предметы искусства, другой настаивал на том, что на складах не создано подходящих условий для хранения картин, и поэтому их следует перевезти в Германию. Такие требования Вольф-Меттерних опровергал, посещая склады с собственной инспекцией. Доктор Йозеф Геббельс требовал отдать ему почти тысячу «германских» произведений искусства из французских государственных коллекций. Вольф-Меттерних вроде бы соглашался с тем, что большая часть этих картин и скульптур по праву принадлежит Германии, но замечал, что не следует отправлять их на родину прямо сейчас. «Я никогда не скрывал моего убеждения, – писал он, – что эта деликатная проблема, так глубоко затрагивающая честь всех людей, может быть разрешена только на мирной конференции при единодушном выборе участников, наделенных равными правами».

– Он рисковал должностью, может быть, даже жизнью, – нахваливал Вольф-Меттерниха Жожар в свою последнюю встречу с Роримером. – Он противостоял Геббельсу единственным возможным способом – ссылаясь на приказ самого фюрера от 15 июля 1940 года, в котором запрещалось вывозить из Франции произведения искусства до подписания мирного договора. Цель этого приказа была в том, чтобы не дать нам, французским патриотам, спрятать работы прежде, чем нацисты заявят на них свои права. Но Вольф-Меттерниху хватило мудрости распространить его на самих немцев. Не стой он так упорно на своем, нам не на что было бы надеяться.

– Мы, конечно, не говорили им «нет». Однозначное «нет» только навлекло бы на нас гнев Геббельса. Мы всегда отвечали «да», – продолжал Жожар, – но… Всегда находились детали, требующие уточнения. Нацисты были – как там выразился этот американский кардинал? бумагозависимыми? – в общем, они были ужасными бюрократами. Ничего не могли сделать, не послав пять-шесть писем в Берлин.

Послушать Жожара, так они с Вольф-Меттернихом отразили нацистскую угрозу с помощью тысяч листов бумаги. Он ничего не говорил о сложностях этой задачи, о долгих годах, проведенных в вечной готовности к вооруженным вторжениям, о том, что у Жожара с его лучшим другом был тайный пароль, чтобы сбежать из Парижа в случае угрозы ареста. Молчал он и обо всех ночных звонках Вольф-Меттерниху с просьбой немедленно прийти и потрясти бумажками перед лицом очередного нацистского грабителя, звонках, на которые Вольф-Меттерних всегда откликался, несмотря на серьезное почечное заболевание. Его болезнь требовала отставки, но он продолжал служить: «прежде всего чтобы оправдать доверие, оказанное мне чиновниками, ответственными за сохранность французского искусства».

Жак Жожар никогда не рассказывал об этом Роримеру, но у него были связи не только в нацистской верхушке. За ним стояла целая сеть музейных работников, служивших ему глазами и ушами, у него были близкие знакомые среди французских чиновников, а его хороший друг, меценат Альберт Энро, активно участвовал во французском Сопротивлении. Жожар обеспечивал Энро документами на проезд и официальными музейными бумагами, чтобы прикрыть его работу на Сопротивление. Энро передавал партизанам информацию, собранную музейщиками, шпионящими на Жожара. И Вольф-Меттерниху все это почти наверняка было известно.

– Жожар утверждал, что Вольф-Маттерних рисковал не только карьерой, но и жизнью. Те же самые слова он мог бы сказать и про себя самого.

«Хорошего нациста», как про себя называл Вольф-Меттерниха Роример, освободили от должности в июне 1942 года, но тот успел переиграть Геббельса, уже к концу 1941 года бросившего попытки захватить тысячи «германских» предметов искусства. Официальной причиной отставки стало публичное неодобрение Вольф-Меттернихом самой наглой операции оккупантов – кражи Гентского алтаря, который по приказу Гитлера забрали из хранилища в По. Но конечно же нацисты давно мечтали избавиться от главы Службы охраны культурных ценностей, в особенности подручные рейхсмаршала Германа Геринга, второго лица в НСДАП. То они объявляли, что Вольф-Меттерних работает «исключительно в интересах Франции», то жаловались, что он слишком рьяный католик. На самом деле он просто не устраивал их своим отношением к работе. Служба охраны была им нужна только для того, чтобы придать кражам видимость законности. Вольф-Меттерних был «лишним в осином гнезде гитлеровской шайки».

Вскоре после отставки «хорошего нациста» яростные выступления Жожара против кражи Гентского алтаря стоили должности и ему. В знак протеста тут же уволились все сотрудники французских музеев – так велико было влияние Жожара на музейное сообщество Франции. Это потрясло немцев, и Жожара вернули. С тех пор бороться с ним стало почти невозможно. Нацистам удалось присвоить только два предмета из национальных коллекций, оба немецкого происхождения и средней ценности.

Но и это еще не было окончательной победой. Государственные коллекции Франции оказались в безопасности, но частные собрания никак не были защищены от постоянных набегов нацистских стервятников: Гиммлера и его Ваффен-СС, Розенберга и его Оперативного штаба, а также самого опасного из всех – рейхсмаршала Геринга.

Стоя перед пустой стеной, где раньше висела «Джоконда», Роример вспоминал слова, которыми Жожар описывал рейхсмаршала Геринга: прожорливый, хищный, загребущий. Человек, не терпевший, когда ему противоречили, и не знавший моральных и этических границ в погоне за богатством и властью. Человек, который, глядя на культурные сокровища Франции, не видел ничего, кроме собственной добычи.

– Джеймс! – Это обращение, отзываясь эхом от пустых стен галереи, вырвало Роримера из раздумий. Он повернулся и увидел, что навстречу ему идет не кто иной, как Жак Жожар. Роример был знаком с Жожаром до войны и не уставал удивляться, как прекрасно тот выглядит, несмотря на прошедшие тяжелейшие годы.

– Как хорошо, что тебе передали мою просьбу, – сказал Жожар, пожимая хранителю памятников плечо.

– Рад снова тебя видеть, Жак, – сказал Роример, протягивая другу руку. – На этот раз у меня хорошие новости. Документы готовы. Гобелен твой. По меньшей мере на пару недель.

– Бюрократы, – улыбнулся Жожар, развернулся и поспешил по коридору к своему кабинету.

«Старик все такой же бодрый», – подумал Роример. У Жожара в Лувре был не только кабинет – в музее находилась и его квартира. Роример подумал о том, что, может, за все четыре года немецкой оккупации директор ни разу не покидал здания.

Или за месяц, прошедший с освобождения. В первые безумные дни свободы толпа набросилась на немецких пленников, которых держали во дворе Лувра. Испугавшись немедленной расправы, немцы разбили окна музея и ринулись внутрь. Вслед за ними устремились преследователи, отлавливая немцев среди неэвакуированных предметов искусства: несколько человек, например, забрались в похоронную вазу египетского императора Рамзеса III из розового гранита. А еще толпа поймала музейного смотрителя, который помогал раненому немцу добраться до лазарета, и этого было достаточно, чтобы объявить весь персонал музея коллаборационистами и предателями. Как еще объяснить, что все они живы и предметы искусства, которые они охраняли, почти не пострадали? Больше никому так не повезло.

Жожара и его верных сотрудников, в том числе его секретаря Жаклин Бушо-Сапик, которая, ежедневно рискуя жизнью, осуществляла связь с Сопротивлением, повели в городскую ратушу под крики толпы: «Коллаборационисты! Предатели! Смерть им!» Их вполне могли застрелить до суда. И спаслись они только благодаря своевременным показаниям знакомых Жожара, среди которых были и члены французского Сопротивления.

Но и теперь, оказавшись в безопасности, Жожар не давал себе отдыха. Дни напролет он занимался организацией художественной выставки, которая помогла бы израненному городу немного взбодриться. Ее центральным экспонатом должен был стать гобелен из Байё. Этот гобелен, имевший полметра в ширину и почти 70 метров в длину, созданный около 1070-го года, был единственной в своем роде священной реликвией раннего Средневековья. До него ничего подобного не существовало: написание букв было уникально, фигуры – динамичнее, чем на любых изображениях, сделанных до и даже столетия после. Неизвестный автор, кем бы он (или она) ни был, не оставил нам других работ. Шесть столетий гобелен из Байё был незначительной церковной реликвией, пока мир не открыл его для себя в начале XVIII века и он не превратился в важную часть культурной истории Франции.

Гобелен был и важным историческим документом – на нем изображалась история покорения Англии герцогом Вильгельмом Завоевателем в 1066 году, рассказанная современником. Вышивка, наглядно представляющая последовательность событий, включала более полутора тысяч объектов: людей, животных, городов, крепостей, знамен, инструментов, экипажей, похоронных процессий и усыпальниц. Иными словами, это наиболее полное из сохранившихся до наших дней описание жизни раннего Средневековья. И поскольку гобелен рассказывал о политических и военных кампаниях того времени, а кульминацией действия стала гибель английского короля Гарольда II в битве при Гастингсе в 1066 году, его можно было считать также одним из величайших в истории изображений завоевания и создания империи. Именно поэтому нацисты так долго и страстно мечтали его заполучить, в особенности рейхсмаршал Геринг, питавший особую любовь к гобеленам.

В 1940 году, опасаясь за безопасность гобелена, французы перевезли его из Байё, одного из крупнейших городов Нормандии, в хранилище Лувра в Сурше. После завоевания Франции нацисты сделали захват гобелена своей главной задачей, настойчиво предлагая французам в обмен деньги и культурные ценности. Жожар, как водится, юлил и выкручивался. Но 27 июня 1944 года, когда союзники высадились и укрепили свои позиции на нормандском побережье, нацисты заставили перевезти гобелен в Лувр под немецкую охрану. 15 августа, когда Париж уже бурлил на грани восстания, военный комендант города генерал Дитрих фон Хольтиц лично явился в Лувр, чтобы убедиться, что гобелен находится в музее. Увидев его своими глазами, он доложил о его местонахождении в Берлин.

21 августа 1944 года из канцелярии рейха прибыли два офицера СС, чтобы забрать гобелен в Германию. Генерал фон Хольтиц отвел их на балкон и показал на крышу Лувра. Там толпились бойцы Сопротивления, пулемет выпускал очередь за очередью в сторону Сены.

– Гобелен там, – сказал фон Хольтиц эсэсовцам. – В подвале Лувра.

– Но Лувр занят врагом, герр генерал!

– Конечно, занят, и еще как. Лувр теперь – штаб-квартира префектуры и укрывает лидеров Сопротивления.

– Но, герр генерал, как же мы заберем гобелен?

– Господа, – ответил генерал фон Хольтиц, – у вас лучшие солдаты в мире. Я дам вам пять или шесть своих людей, мы прикроем вас артиллерийским огнем, пока вы будете переходить улицу Риволи. Вам останется только взломать дверь, чтобы прорваться в подвал.

Несколько дней спустя, 25 августа 1944 года, когда в Париж вошли освободители, гобелен из Байё все еще был надежно укрыт в свинцовом транспортировочном ящике в подвалах Лувра.

– А что там насчет согласия Байё? – спросил Жожар Роримера. Гобелен был гордостью Нормандии, и пусть он до сих пор лежал в подвалах Лувра, чтобы добиться согласия на его публичный показ, надо было пройти через бюрократические круги ада. Роримеру удалось справиться с проволочками со стороны американских военных и французского правительства, но оставались еще чиновники из Байё, которые обычно не позволяли выставлять гобелен за пределами города.

– Один молодой сотрудник правительства отправился получать разрешение. На велосипеде, можете себе представить. А это 265 километров.

– Ну, у нас хотя бы еще остались служители, преданные обществу и искусству, – сказал Жожар. В освобожденной Франции правительство было постоянно перегружено работой.

– Кстати, – добавил он, входя в приемную своего кабинета. – Я хотел бы представить тебе мадемуазель Розу Валлан.

– Мое почтение, – сказал Роример женщине, вставшей, чтобы поприветствовать его. Она была коренастой – не крупной, но крепко сложенной, – и при росте 1 метр 65 сантиметров выше большинства своих современниц. Симпатичной, отметил Роример, ее нельзя было назвать, и это впечатление усугублял ее тусклый, немодный наряд. Волосы уложены в пучок, словно у пожилой тетушки, но рот накрашен. «Матрона» – вот слово, которое сразу пришло ему в голову. Но при этом в ее внимательных карих глазах сквозила неожиданная решительность, которую нельзя было не разглядеть даже за тонкими стеклами очков в проволочной оправе.

– Джеймс Роример, музей Метрополитен, – сказал Роример, протягивая руку. – И армия Соединенных Штатов.

– Я знаю, кто вы, месье Роример, – ответила Валлан, – и рада возможности лично поблагодарить вас за особое внимание, которое вы уделили галерее Жё-де-Пом. Нечасто встретишь американца, столь неравнодушного к заботам французов.

Только тут Роример осознал, что уже встречал ее в крошечном филиале Лувра под названием Жё-де-Пом (Зал для игры в мяч), расположенном в дальнем углу сада Тюильри. Здание, возведенное Наполеоном III, изначально предназначалось для игры в мяч – жё-де-пом, как называли этот прообраз тенниса, – но позже было превращено в выставочный центр зарубежного современного искусства. Армия США хотела использовать филиал Лувра в качестве почтового отделения, но Роримеру удалось отстоять его, день за днем доказывая в яростных спорах, что это музей и он подлежит охране.

– Мадемуазель Валлан управляла музеем до войны, – пояснил Жожар. – И по моей настоятельной просьбе продолжала служить французскому правительству в течение всей нацистской оккупации.

– Не сомневаюсь, вам пришлось нелегко, – сказал Роример.

Он вспомнил рассказы об оккупации, которые так часто слышал после прибытия в Париж. Ни мяса, ни кофе, ни топлива; чтобы добыть сигарету, требовалось приложить невероятные усилия. Отчаявшиеся горожане обрывали каштаны на площадях, чтобы не умереть с голоду, а ветки и листья собирали на растопку печей. Женщины раскраивали старые сумочки, чтобы сшить новые, а высокие каблуки туфель вытачивали из дерева. Шелковых чулок было не найти, но женщины покрывали себе ноги специальной пастой, чтобы их изобразить. Некоторые дамы даже рисовали себе черную полосу на ноге – на месте, где должен быть шов, – а потом жаловались на взгляды и приставания немецких солдат. «Что они, не могли отправиться прямиком на Монмартр?» – издевалась одна из них за ужином, приготовленным из продуктов с черного рынка, которые сейчас могли себе позволить только люди с деньгами и связями. У проституток дела шли бойко, но Роример подозревал, что и у них были жалобы на немецких солдат.

Но не у Розы Валлан. Она улыбнулась и ответила просто:

– Нам всем было чем заняться.

Судя по всему, она просто зашла занести какие-то бумаги, потому что уже минуту спустя, извинившись, отправилась в Жё-де-Пом. Глядя на то, как она удаляется по длинному коридору, Роример подумал: Розе Валлан никогда не приходилось рисовать черную полосу на ноге, чтобы изобразить шелковые чулки. Она была явно не из таких женщин. Но в остальном Роза Валлан осталась для него совершено непостижимой. Так что он просто выкинул ее из головы.

– Она герой, Джеймс, – сказал Жожар, готовясь вернуться к гобелену и другим текущим делам.

– Вы все тут герои, Жак, – ответил Роример, – и я об этом не забуду.

Письмо Джеймса Роримера близким друзьям, семье и покровителю в «Клуатрах» Джону Д. Рокфеллеру-младшему

25 сентября 1944

Дорогие мои!

Месяц назад я прибыл в Париж. Думаю, для вас уже не новость, что это был день, когда в город вошли американцы. Наш отряд вступил в город вместе с войсками. Вскоре после того как немцы сдали свою последнюю позицию, мы пробирались по забаррикадированным улицам к заранее условленному месту встречи. Немцы все еще проводили свой последний вечер в здании Сената и только что подожгли Бурбонский дворец. Мы спали в настоящих кроватях в гостинице, которую немцы покинули всего несколько часов назад. На следующий день я отправился в Лувр, засвидетельствовал свое почтение месье Жожару, директору Национальных музеев, и принялся размышлять над тем, чем могу быть полезен в качестве офицера Отдела памятников, изящных искусств и архивов Службы по связям с гражданской администрацией и населением в секторе Сены, включающем «Сену и Марну» и «Сену и Уазу», как это было и при нацистах.

Как один из первых офицеров, прибывших в Париж, я был представлен местным властям – наверное, пока не стоит перечислять в письме их имена, пусть даже они мелькают в местных газетах, – и был направлен на работу, никак не связанную с искусством. Оказав помощь в организации нашего штаба, я был перенаправлен в информационный отдел и восемь дней вместо обещанных 48 часов руководил службой информации. В Париже я повстречал всех, кто имеет отношение к франко-американским связям: множество генералов, офицеров всех званий, владельцев гостиниц и предпринимателей самого разного толка, старых друзей, представителей гражданской и национальной администрации, слесарей, специалистов по обезвреживанию бомб и представителей разведки… Я отдавал приказы и следил за тем, чтобы они выполнялись. Я щелкал кнутом там, где война призывала меня забыть об искусстве и отделить французов от немцев, правду от лжи, слабость от силы и ленивых от готовых помочь. Требовалось нанять сотни таксистов и еще больше переводчиков. Зачастую ко мне выстраивалась очередь из пятидесяти человек, и я садился за свой стол посреди кабинета и помогал крутить колесо прогресса. Да, в эти суматошные, удивительные, невероятные дни я действительно помог выиграть эту войну…

И вот я здесь, в величайшем центре мирового искусства. Моего внимания требуют музеи, библиотеки, архивы и здания всех возможных разновидностей. Им нужно оказывать помощь, принимая решения, не приводящие к негативным последствиям. Пока мне это удается, и я предпринимал действия, от которых у вас волосы встали бы дыбом на голове. Когда закончится эта война, я расскажу вам множество историй о том, как младший лейтенант осмеливался стоять на своем. Но если прямо сейчас меня освободят от должности, я все равно смогу сказать, что сделал все, чтобы сохранить вековые сокровища мировой культуры. Я решительно настроен выполнить эту работу – иногда мне кажется, что я так же парю в облаках, как в те времена, когда открывал «Клуатры». После долгих месяцев преподавания иностранных языков и машинной техники наконец настали дни действий и свершений…

Остается еще столько, о чем надо написать. Обо всем, что пережили за эти годы все французы, за исключением тех немногих, кто обратил оккупацию себе во благо, – последние лично мне не встречались. Страдания не забыты, но радости вновь обретенной свободы воодушевляют всех… Бог знает, что тут на самом деле происходило, но я могу заверить вас, что ничего хорошего.

Пожалуй, вот и все на сегодня. Уже месяц, как ни от одного из вас не приходит ни строчки, и я изо всех сил пытаюсь найти ваши письма. На какой почтовый ящик вы пишете? Пожалуйста, запомните новый адрес и не подводите меня.

С любовью,

Джеймс