Из воспоминаний дочери маршала Эры Георгиевны

Из воспоминаний дочери маршала Эры Георгиевны

Мои самые первые впечатления о папе, скорее, я бы сказала, ощущения относятся к двухлетнему возрасту, когда после окончания Курсов по усовершенствованию высшего начальствующего состава (КУВНАС) он был переведен из Минска в Москву на должность помощника инспектора кавалерии РККА.

В Москве мы поселились в Сокольниках, на 11-й Сокольнической улице, в доме, где проживало много семей военнослужащих. Жили в коммунальной квартирке, занимая две небольшие комнатки, обставленные, как было тогда принято у большинства кочевавших с места на место военнослужащих, самой простой казенной мебелью. Мама любила рассказывать, как, получив очередную зарплату, папа как-то отправился в центр, чтобы купить этажерку для книг, а их, по словам мамы, уже и в те годы было много. Купив эту самую этажерку — я ее тоже прекрасно почему-то помню, — папа всю дорогу нес ее на руках. Думаю, что ему и в голову не приходило взять машину. Ведь в Сокольники в те годы можно было добираться только на трамвае. А как в трамвай с этажеркой? Кстати, в тот раз с папой был будущий маршал — А. М. Василевский, который и отправился домой на этом трамвае.

Тем не менее радости эта покупка доставила папе много — можно было в надлежащем порядке расставить все нужные ему книги.

В доме жили многие семьи военнослужащих, с которыми затем сохранились деловые связи и дружба на многие годы. С семьей А. М. Василевского мы вообще тогда жили рядом, за его старшего сына Юрия я в 1948 году вышла замуж, а мамы наши подружились и поддерживали эту дружбу до конца своих дней.

Мама, 1920 г.

Там же наши родители подружились с семьей П. Н. Рубцова, который в разные годы служил с папой. Петр Николаевич Рубцов, боевой генерал, был и очень веселым человеком. Очень любил петь, и пел хорошо. Никогда не забуду — это было уже после войны — в его исполнении «Вечерний звон». С его сыновьями, Юрием и Аркадием, я была в молодости в большой дружбе. Из рассказов отца знаю, что именно в те годы служба свела его с И. В. Тюленевым, А. Я. Трейманом, Ф. Р. Жемайтисом и др. Своих коллег по работе отец ценил и уважал за знание дела и всегда хорошо о них отзывался. Вот почему все эти фамилии мне памятны с детства. С семьей И. В. Тюленева я познакомилась в поезде по дороге в эвакуацию в Куйбышев. Мы даже одно время жили там в общей квартире. Возвратившись в Москву в 1943 году, мы сохранили на долгие годы добрые, дружеские отношения.

Многие его сослуживцы вспоминают, что отец всегда считался с мнением человека, если оно было серьезно обосновано, и не боялся переменить свое первоначальное решение и сказать собеседнику об этом. О способности отца осознать совершенную ошибку, самокритично признать ее и вовремя исправить вспоминал впоследствии Л. Ф. Минюк — сослуживец отца в разные периоды его военной службы, в том числе в Слуцке, уже на моей памяти. В годы войны он занимал должность старшего генерал-адъютанта, побывал с отцом на всех фронтах и оставил интересные воспоминания о нем. Леонид Федорович, в частности, писал: «…с ним можно было смело, по-деловому обсуждать все вопросы, отстаивать свою точку зрения. Он умел внимательно выслушать предложения и доводы подчиненных, вникнуть в их суть, но, приняв решение, он требовал точного и беспрекословного выполнения его приказа».

Вспоминая слуцкий период их совместной работы, Леонид Федорович рассказал о таком случае. На учебных стрельбищах 4-й кавалерийской дивизии была сорвана боевая стрельба одного из полков. Командир полка свалил вину за это на нераспорядительность штаба и на капитана М. Песо-чина. Отец вспылил и отчитал капитана в присутствии других командиров. Капитан Песочин подал рапорт об отчислении из штаба дивизии. Узнав об этом, папа попросил Леонида Федоровича успокоить Песочина и передать ему, что, не разобравшись, погорячился, что высоко ценит его как грамотного работника штаба и просит взять рапорт обратно. Впоследствии у папы с Песочиным установились хорошие деловые и даже дружеские отношения.

А. П. Дмитренко, офицер охраны, вспоминал, что, передвигаясь по дорогам войны, отец частенько просил остановить машину, чтобы расспросить солдат о расположении частей и других объектов либо что-то уточнить. Разговаривал «с ними попросту, дружелюбно, не стараясь как-то подчеркнуть свое высокое положение. И нередко после короткого разговора, моментально оценив ситуацию, тут же принимал единственно верное решение».

Думаю, что папина способность внимательно выслушать человека, не прерывая его, дать ему совет или помочь разобраться в сложной ситуации и объясняет то, что люди часто обращались к нему. Что уж тут говорить о нас, его дочерях? Навсегда сохранилась у нас потребность советоваться практически по всем вопросам — и серьезным, и даже пустяковым. Я даже теперь нередко думаю: а что бы сказал папа? Я не задумывалась, например, спросить его мнение о ком-либо из друзей, посоветоваться с ним относительно фасона платья или пальто. В особенности прислушивались мы к его мнению при выборе меха для воротника. Так, собираясь шить зимнее пальто, я пишу ему о своих сомнениях (в это время, в 1960 году, он отдыхал в Гаграх). Вот что он ответил мне: «По поводу воротника мой совет такой: если хочешь иметь прочный воротник — делай выдру (но, пожалуй, выдру темно-коричневую), если хочешь делать шикарный воротник, нужно делать темный соболь, но он непрочный…»

Хорошо известно, что еще мальчиком папа был отдан в учение в скорняжную мастерскую, хотя с детства мечтал обучиться типографскому мастерству. Проучившись около семи лет у своего дяди М. А. Пилихина, «выбившегося в люди», родного брата матери, он стал хорошим мастером-скорняком. Мастерская дяди находилась в Москве, в Камергерском переулке. Был «хозяин» строг и требователен, учеников, в том числе и своих родных сыновей, нередко наказывал за малейшие оплошности. Но отца оценил еще в годы учения за добросовестность и честность, брал с собой на ярмарки в Нижний Новгород, доверял упаковку готового товара и частенько посылал в банк получать деньги или вносить их на текущий счет, а затем взял его в свой магазин.

А как же интересно и с упоением папа рассказывал о мехах, о свойствах и достоинствах одного меха перед другим! Даже наши знакомые обращались к нему за советом или просили посмотреть купленный мех. Думаю, что, если бы судьба распорядилась иначе и папа продолжал бы заниматься скорняжным делом, он бы и здесь достиг значительных успехов, так как ничего и никогда не делал наполовину, не вникнув в самую суть. Просто, вероятно, не мог иначе.

Ни в молодости, ни в зрелые годы он не злоупотреблял алкоголем. Зато с удовольствием выпивал немного во время праздников и домашних застолий. Благодаря маме у нас был очень гостеприимный и хлебосольный дом. Помимо чисто домашних праздников, особенно торжественно отмечался День Красной Армии, а после войны — День Победы. Приглашались близкие друзья. Я никогда не видела отца, как говорят, в «сильном подпитии». Зато он неизменно был радушным и веселым. А уж если среди гостей была наша любимая Лидия Андреевна Русланова, не обходилось без песен и интересных рассказов. Пели: «По диким степям Забайкалья», «По Муромской дорожке» и многие, многие другие песни. Мне же никогда не забыть в исполнении Лидии Андреевны «Очаровательные глазки» и «Валенки». У папы не было сильного голоса, но пел он выразительно и с чувством. Даже сама Лидия Андреевна, говорят, как-то сказала, что для маршала он пел совсем неплохо.

Папа никогда, даже в самые тяжелые военные годы, не курил, хотя ранее, как он рассказывал, курил в течение двадцати пяти лет. Избавиться от привычки курить он смог благодаря опять-таки своей силе воли.

В 1936 году в Слуцке — это уже я и сама хорошо помню — он, выпив сырого молока, перенес тяжелое заболевание бруцеллезом. В гарнизоне было два заболевания этим тяжелейшим недугом (не помню, кто был второй, но тоже из командиров), в связи с чем считали, что их обоих, возможно, заразили намеренно. Папа едва не умер. Тяжелое течение болезни и серьезные осложнения заставили его долгое время лежать и лечиться в госпитале и дома. Однако он полностью преодолел свой недуг. И, как считали врачи, только благодаря своему крепкому организму, закалке и силе воли. За время болезни он невероятно похудел. Скрупулезно выполняя все указания врачей, он смог вскоре вернуться к работе. Тогда же он навсегда бросил курить.

В молодые годы отец был худым и подтянутым, занимаясь всерьез и весьма успешно конным спортом. По утрам он делал зарядку с гантелями, обтирался холодной водой. До сих пор вспоминаю, как он постоянно журил меня за то, что холодной воде я предпочитала горячую. Он справедливо считал, что, только обтираясь холодной водой, можно воспитать выносливость и стойкость к болезням. Но, увы, я росла довольно болезненным ребенком, и все мои старания, уже взрослой, сделать папе приятное ни к чему не привели. К своему стыду, я и сейчас мерзну даже в теплую погоду.

Каким отличным кавалеристом был отец, как серьезно занимался различными видами конного спорта, участвуя в многочисленных конно-спортивных соревнованиях, в том числе республиканских и окружных, много написано его сослуживцами. А как любил он и понимал лошадей, как много он о них знал!

Читатели его мемуаров, наверное, помнят, с каким удовольствием и азартом он сам описывает сверхдальний конный пробег из Ленинграда в Минск. Папа очень гордился этим событием в своей жизни и часто его вспоминал на склоне лет.

А события разворачивались так. Летом 1925 года трое выпускников кавалерийских курсов усовершенствования командного состава — Георгий Жуков, Михаил Савельев и Николай Рыбалкин — убедили начальника курсов комкора М. Баторского, также кавалериста, разрешить им провести групповой пробег на лошадях из Ленинграда в Минск. Дело было нелегкое и требовало всесторонней подготовки.

Загоревшись идеей, делали все сами: наметили маршрут, подготовили все расчеты, в соответствии с которыми расстояние в 963 километра, причем по полевым дорогам, можно было пройти за 7 суток. В семь утра холодного сентябрьского дня, провожаемые друзьями и товарищами, Жуков, Савельев и Рыбалкин отправились в путь. Ввиду того что такого спортивного опыта ни в одной из стран не было, кавалеристы рассчитывали установить мировой рекорд.

Дорога оказалась даже более трудной, чем предполагали: устали сами и утомил и лошадей. К тому же папина лошадь, чистокровная кобылица Дира, захромала. В результате график пробега нарушился. В пути неоднократно приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу. Давало себя знать сильное переутомление самих всадников, причем подчас просто голодных, так как обслуживание и питание организовать не удалось. Спасибо деревенским жителям — они подкармливали и людей, и лошадей.

На седьмой день, приободрившись, группа подошла к месту назначения. Оказалось, что их торжественно встречают однополчане, местные власти, представители командования Белорусского военного округа и просто жители Минска. Сверхдальний конно-спортивный пробег был успешно завершен. Трое кавалеристов установили мировой рекорд. При этом за время пробега лошади потеряли в весе от 8 до 12 кг, а всадники — 5–6 кг. Командование и Совнарком Белоруссии высоко оценили результаты пробега, объявив всем участникам благодарность и наградив их поощрительными премиями.

Сколько себя помню, папа всегда был занят на службе — вставал и уходил рано, возвращался поздно, когда я, еще маленькая, уже спала. Рассказывают, что во время войны он вообще спал по 3–4 часа в сутки, подбадривая себя кофе и, если позволяла обстановка, короткими лыжными пробежками, которые всегда очень любил.

Позже, уже в послевоенные годы, когда был принят стиль работы Сталина и все были обязаны засиживаться за полночь, папа вообще приходил очень поздно. Мы с мамой, как правило, ожидали его возвращения и сидели с ним, пока он ужинал. На наших глазах папа отходил от служебных дел и начинал интересоваться нашими, иногда пустяковыми, делами, расспрашивал об учебе и других делах. Когда у него появились внуки, первые вопросы были, конечно, о них. Бывали дни, когда нам не удавалось его разговорить и он не мог до конца расслабиться. Так и ложился спать, погруженный в свои, по-видимому, тяжелые думы.

Все это объяснимо. Послевоенные годы были для папы нелегкими. Напряжение военных дней сменилось нервотрепками и дерганьем Сталина, завистью со стороны некоторых «соратников», обеспокоенностью о судьбах репрессированных сослуживцев. Так, он очень тревожился о боевом генерале, танкисте М. И. Потапове, с которым воевал на Халхин-Голе, о судьбе И. Н. Музыченко, которого он знал еще по Гражданской войне и совместной работе в 4-й кавалерийской дивизии в Слуцке.

Много переживаний принес нашей семье арест главного маршала авиации А. А. Новикова, маршала артиллерии Н. Д. Яковлева, генерала В. В. Крюкова и его жены Л. А. Руслановой, назвавшей отца на одном из банкетов Георгием Победоносцем, генерала К. Ф. Телегина, соратника по последнему этапу войны и участника церемонии подписания акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, старшего адъютанта отца генерала Л. Ф. Минюка, водителя А. Н. Бучина и многих других. Все эти «дела» были, конечно, сфабрикованными. Цель была вполне определенная — собрать компромат на отца, чтобы иметь основания для его ареста. Однако, по-видимому, позволить чекистам ликвидировать Жукова, имя которого в то время знал уже весь мир, Сталин не мог или же не хотел.

Тогда же и были проведены обыски у нас на квартире и на даче, о которых впоследствии нагородили много небылиц. До сих пор появляются в газетах публикации, основанные якобы на документах, а на самом деле на сфабрикованных протоколах обыска. В перечень изъятых вещей было вписано бесчисленное количество ковров и гобеленов, непомерные метры тканей, картины, сотни часов и драгоценностей. Мы, жившие с папой все эти годы, никогда не видели такого скопища вещей в нашей семье. Уже не говоря о том, что невозможно было бы разместить все, вписанное в протокол, ни в квартире, ни даже на даче. При этом почему-то забыли включить в этот перечень подаренный мне отцом фотоаппарат «Лейка» и большую куклу Эллы… Во время унизительного для родителей обыска на квартире забрали подаренную маме Л. А. Руслановой красивую бриллиантовую брошь в виде звезды. Брошь была старинной русской работы. Может быть, поэтому она не фигурировала ни в одном из протоколов. Следует еще заметить, что на все приобретенные после войны в Германии вещи у папы были квитанции об оплате. Но почему-то этот факт ни в одной из публикаций не упоминается.

Отсидев разные сроки, в основном не менее шести лет, все арестованные были реабилитированы. Надо сказать, что в этих ужасных обстоятельствах люди вели себя по-разному. Некоторые из них, не выдержав побоев, наговаривали на отца всякие небылицы, в том числе об организации «заговора» против Сталина.

В связи с этим мне вспоминается разговор с папой, когда я как-то спросила его, как же он может простить человека, предавшего его. Задумавшись и помолчав, папа сказал: «Эти люди были поставлены в крайние условия, их били и унижали. Они не ведали, что творили, и я не держу на них зла».

Думаю, что в данном случае оправдываются сказанные кем-то мудрые слова о том, что только сильные могут быть добрыми.

Папина доброта была не просто обычной чертой характера человека. Она была очень действенной, проистекающей из доверия и уважения к своим сослуживцам и подчиненным, так как он всегда стремился окружать себя людьми деловыми, толковыми, добросовестными и честными. Поэтому ценил их, уважал и берег. Никогда он не отмахивался от постигшей человека беды, сколько и где мог, старался помочь по мере своих возможностей. В особенности если дело касалось здоровья.

Еще по довоенному времени помню, что он всегда находил время, чтобы побывать у своих подчиненных на квартире, посмотреть, как они живут, узнать их нужды. Так он, можно сказать, спас жизнь одному из командиров капитану М. Песочину, о котором я уже говорила. Случилось так, что после неудачной операции жизнь этого человека оказалась на волоске. Для спасения капитана отец привлек лучших врачей Белоруссии. А папин шофер тем только и занимался, что привозил и увозил необходимых врачей и лекарства. Вместе с мамой отец не раз ездил к больному в госпиталь, навещал его семью, вселяя уверенность в благополучном исходе лечения. Песочин вскоре поправился, а с его женой, Таисией Михайловной, мама дружила многие годы. Позже мы узнали, что во время войны он командовал дивизией уже в звании генерала. К сожалению, он погиб, так и не дождавшись Победы.

Хорошо известно, что сразу после капитуляции Германии по приказу отца была организована действенная помощь в снабжении продуктами питания немецкого населения.

Моя память хранит множество фактов, подтверждающих, что папа не был таким, каким его рисуют некоторые авторы, и мне хотелось бы спросить тех людей, которые стараются представить маршала Жукова мрачной, суровой личностью, человеком, который только и делал, что кого-нибудь распекал, как такой человек мог быть добрым, отзывчивым, внимательным к людям? Уверена, что не все понимали и понимают, что в такой войне, которую вынесли и выиграли наши солдаты и весь наш народ, нельзя было победить без предельной требовательности и непримиримости к разгильдяям и трусам. Высочайшей требовательности, организованности и дисциплинированности требовала обстановка войны.

Сколько папа за свою жизнь наслушался несправедливых наветов! Теперь вот и нам приходится слышать или читать всяческие небылицы о нем. Всеми возможными средствами мы пытаемся защитить его доброе имя, но клеветники остаются глухи к разъяснениям и продолжают свою линию…

В нашей гарнизонной жизни соревнования по конному спорту занимали особое место. Проводились они довольно регулярно после завершения полевых учений либо по случаю праздников. Проходили они очень торжественно и при большом скоплении народа. Папа в них всегда участвовал и почти всегда брал призы. Особенно интересно было наблюдать, как всадники на всем скаку рубили лозу и горку из мокрой глины, поднятой на высокой подставке. Нас с мамой отец всегда брал на эти соревнования болеть за него. Был случай, когда мне, даже заболевшей, было разрешено поехать при условии, что соглашусь быть закутанной пуховым платком. А была уже весна, и на улице было довольно тепло. Пришлось покориться. Помню, что в вечных наших переездах папины призы особенно бережно упаковывались и перевозились с места на место, хотя некоторые — к примеру, большая бронзовая лошадь с поверженным рыцарем и стоящей рядом женщиной, обнимающей голову лошади, — были достаточно тяжелыми.

Большое внимание физической подготовке и развитию спорта среди военнослужащих отец уделял и в дальнейшем, считая это одним из главных условий боеготовности войск. Введение в армии обязательных занятий спортом, в то время когда папа был министром обороны, вызвало немало недовольства и брюзжания со стороны тех, кто уже нажил «жировые накопления» и не хотел делать над собой усилий, чтобы от них избавиться. А жаль. Настоящий военный человек обязан быть стройным и подтянутым. Интересно, что теперь в армии думают на этот счет?!

Известно, что Парад Победы вначале хотел принимать Сталин как Верховный Главнокомандующий. Но он не сумел на тренировке справиться с горячим арабским конем, который его просто-напросто сбросил. Сталин поручил эту почетную обязанность папе как старому, опытному кавалеристу.

Выехав из Спасской башни Кремля 24 июня 1945 года на Красную площадь на прекрасном белом коне по кличке Кумир, выглядел папа, по-моему, великолепно и очень торжественно. Было ему тогда 48 лет.

Когда с годами, в силу более неподвижного образа жизни, он начал полнеть, то немало огорчался и всеми силами старался бороться с этой, как он считал, бедой.

По-видимому, здесь же следует вспомнить о том, какое папа придавал значение внешнему виду человека, и в первую очередь носящему военную форму. Из своего далекого детства помню, как иногда по выходным дням мы отправлялись на прогулку. Однако этот семейный выход сводился, как правило, к тому, что внимательно присматривавшийся к встречавшимся по пути командирам и бойцам папа никому не спускал погрешностей в одежде или поведении. Остановив проштрафившегося, он строго делал ему замечание, а нередко отправлял на гауптвахту. Само собой понятно, что за это время мы с мамой успевали уйти далеко вперед, а то и вернуться домой.

Помню, что в нашей семье (мы и теперь храним эту традицию) отмечались праздники Пасхи, Троицы, Рождества Христова и другие. Выросший в деревне, папа не мог не радоваться этим православным праздникам, которые хорошо знал и помнил с детства. Понятно, что подготовка к празднику — крашение пасхальных яиц, выпечка куличей, украшение елки — была прерогативой мамы, в чем с годами мы с сестрой принимали деятельное участие.

Папа в отличие от многих нигде и никогда не сказал худого слова о церкви, священнослужителях. Наоборот. Вспоминая о своем первом школьном учителе С. Н. Ремизове, он очень тепло говорил и о его отце, «тихом и добром старичке», священнике, который преподавал у них в классе закон Божий. Со своим приятелем папа пел в хоре сельской церкви. Думаю, что и обвинение, выдвинутое против отца в 1937 году в том, что Эллу крестили в церкви, было не случайным. У меня есть все основания считать, что к церкви папа относился с пониманием и большим уважением.

В связи со сказанным хочу привести рассказ священника Мисюка: «День Победы застал меня в приходе на западной границе Белоруссии. В тот день я с группой прихожан отправил письмо маршалу Жукову, в котором сообщалось о молебне в честь Победы и между прочим упоминалось о том, что все колокола были сняты и увезены оккупантами. И вскоре на мое имя приходит багаж весом в тонну — 3 колокола! Их помогли выгрузить воины местного гарнизона.

Такого благовеста не слышала скромная округа села Омелец (в Брестской области). Эти колокола висят там по сей день. Письмо маршала Жукова прихожане берегут как дорогую реликвию».

Итак, наша кочевая жизнь продолжалась. В назначении отца на должность командующего войсками Киевского Особого военного округа, несомненно, сыграла его роль в достижении победы на Халхин-Голе. Сталин, принявший его, сказал, что полученный в МНР боевой опыт отец сможет использовать в подготовке войск Киевского Особого военного округа. Это была их первая встреча.

Помню, как по приезде на новое место жительства нас поразил дом, в котором предстояло жить. Большой двухэтажный особняк, где ранее жил С. К. Тимошенко, теперь нарком обороны, был предназначен для двух семей. Верхний этаж занимала очень милая семья члена Военного совета В. Н. Борисова. Квартира на первом этаже была огромная, богато обставленная казенной мебелью. Может быть, от этого она не была достаточно уютной и производила какое-то холодное впечатление. Дом стоял в прекрасном большом саду. Для нас, детей, было просто раздолье. В конце сада был даже небольшой прудик, куда мы с дочерью Борисова Риной ходили на рассвете ловить удочкой рыбу. Правда, больших уловов почему-то не припомню, но удовольствие получали огромное.

В Киеве с нами жила бабушка Устинья Артемьевна. Нам с сестрой она казалась суровой и неулыбчивой. Это теперь мы понимаем, что такой ее сделала тяжкая доля бедной крестьянки. А в те годы нам довольно трудно было найти с ней общий язык. Однако вся семья относилась к ней с большим вниманием и уважением. Мама, например, очень старалась приодеть ее, подлечить. На одной из семейных фотографий тех лет можно увидеть ее серьезное лицо и прямую фигуру, а ведь ей было уже немало лет.

Как и прежде, отец с подъемом и энергией взялся за дело. В течение двух месяцев он сумел побывать почти во всех воинских соединениях, провести несколько военно-полевых учений. Дома мы видели его редко. К тому же на летние каникулы меня и гостившую у нас тогда Риту Пилихину отправили в «Артек». Лагерь произвел на нас большое впечатление, несмотря на дикое количество москитов, которые отравляли нам существование.

Папа с семьей и своей мамой, Устиньей Артемьевной

Все окупалось массой интересных, очень для меня непривычных мероприятий: купание в море, выходы на яхтах, костры и многое другое.

Именно в Киеве я услышала от папы имена будущих военачальников, прославивших себя в годы войны. Многих там и увидела впервые. В первую очередь хочу вспомнить И. X. Баграмяна, тогда еще полковника, сменившего Рубцова. Ивана Христофоровича папа очень ценил как способного и оперативно грамотного работника и дорожил его дружбой. Маршал Баграмян оказался одним из немногих, кто не отвернулся от отца в годы, когда его просто-напросто травили и старались вычеркнуть из жизни и из истории.

С Баграмяном папа познакомился в годы учебы на кавалерийских курсах в Ленинграде, они сохранили дружеские отношения до самого конца. В 1980 году Иван Христофорович опубликовал статью о папе, в которой написал: «Для меня Георгий Константинович не только выдающийся военный стратег, славный герой и полководец — он мой товарищ и сверстник, больше того — побратим, сыгравший огромную роль в моей солдатской судьбе». («Знамя». 1980. № 5. С. 151). На присланном мне экземпляре журнала можно прочесть, в частности, такие строки: «Хочу заверить Вас, что пройдут годы, многие десятилетия и еще больше, но слава о нем, прославленном полководце нашей Родины, неизменно будет расти, все достойнее отражая его неисчислимые заслуги перед нашим героическим народом».

Текст заканчивался словами, которые запали мне в душу: «Верный друг вашего отца. И. Баграмян». Я очень благодарна Ивану Христофоровичу за его искреннее, сердечное отношение к папе.

В Киеве же я впервые увидела будущего маршала К. К. Рокоссовского, зашедшего как-то к нам на квартиру. Помню, меня поразила его стройная, подтянутая фигура, высокий рост и особая элегантность, почти изысканность.

О взаимоотношениях Рокоссовского и папы в годы войны говорят, по-моему, много лишнего. Знали они и ценили друг друга долгие годы, хотя характеры имели совершенно разные. А то, что во время войны было определенное соперничество, так это, видимо, нормально. Без здоровой конкуренции и разумного соперничества не было бы, наверное, и такого победного продвижения вперед. Хотя нельзя не сказать (но это стало очевидным лишь потом), что в обострении отношений между многими военачальниками пагубную роль сыграл Сталин, который намеренно в каких-то только ему ведомых целях стремился поссорить командующих. И, надо сказать, в ряде случаев он в этом преуспел.

Было в те годы на слуху в семье и имя будущего маршала артиллерии Н. Д. Яковлева, тогда генерала, командующего артиллерией округа. Я уже упоминала о его сыне Николае Николаевиче Яковлеве, известном историке, опубликовавшем немало интересных книг как по отечественной, так и по зарубежной истории. Наша семья ему многим обязана. В годы, когда имя маршала Жукова замалчивали, Николай Николаевич, преодолев сопротивление Главного политического управления СА и ВМФ, издательских чиновников, опубликовал несколько работ по биографии отца. Прискорбно, что Николай Николаевич, работавший всю жизнь очень много, практически на износ, 7 апреля 1996 года скончался, не дождавшись выхода этого сборника. Именно он его задумал и привлек меня с сестрой к участию в работе над ним.

Думаю, что очень много для отца значила возможность работать с людьми, которых он хорошо знал не один год, доверял им и на поддержку которых мог всегда рассчитывать, одним словом — единомышленниками.

При этом у папы не было слишком много друзей, с которыми обычно встречаются семьями, проводят свободное время. У него на это просто физически не было времени. Хотя в компаниях, как я уже говорила, он бывал общительным, контактным, любил потанцевать и попеть. Ровные деловые доверительные, хотя и требовательные отношения с подчиненными были правилом и, несомненно, помогали ему в работе. Многие сейчас поняли, что высочайшая требовательность маршала Жукова, нетерпимость к лодырям и разгильдяям диктовались необходимостью и были оправданы в суровые годы войны. Справедливая требовательность, как известно, людей не обижает. Тем более что и в отношении себя он всегда проявлял не меньшую требовательность. Понимали это все порядочные люди, которые, как и отец, болели за свое дело. Ну а крутой нрав, твердый, решительный характер, которыми так любят попрекать Г. К. Жукова, сформировало время — суровое, крутое и сложное.

Папа любил попеть и потанцевать

В конце 1940 года в Москве состоялось совещание высшего командного состава армии, в работе которого приняли участие не только командующие, начальники штабов и члены военных советов округов и армий, но и начальники всех военных академий, а также члены Политбюро. На этом совещании папа сделал доклад, привлекший к себе внимание.

После совещания состоялась оперативно-стратегическая военная игра, руководили которой нарком обороны С. К. Тимошенко и начальник Генерального штаба К. А. Мерецков. В своей книге отец подробно рассказывает об этой военной игре. Я же только помню, что результатом того пребывания папы в Москве стало его назначение на должность начальника Генерального штаба, чему он был совсем не рад и даже пытался отказаться. Но спорить со Сталиным, как известно, было бесполезно, и в последних числах января 1941 года мы уже были в Москве.

Безмятежные летние каникулы 1941 года были прерваны сообщением о начале войны. Помню, что последние мирные месяцы и дни мы совсем мало видели папу, возвращавшегося домой чаще всего совсем поздно, когда мы, дети, уже спали. Только мама никогда не ложилась, ожидая его возвращения. Думаю, что новая должность и тревожная предвоенная обстановка не позволяли отцу, всегда доходившему в любой порученной ему работе до самой сути, проводить дома даже воскресные дни.

Накануне 22 июня папа вообще не приехал домой. Только несколько раз звонил маме. А совсем рано утром раздался телефонный звонок, и папа сказал, что началась война и чтобы его не ждали.

Запомнилось, что погода в то июньское воскресенье была прекрасная, солнечная. Природа никак не соответствовала тому страшному событию, которое произошло. Билеты в театр оперетты на спектакль «Роз-Мари», купленные для нас с Ритой Пилихиной, проводившей лето с нами на даче, остались неиспользованными.

Для папы первые дни войны были очень тяжелыми. Дома он практически не бывал, заскакивал к нам, когда был в Москве, иногда на часок-другой. Он очень мало спал, да и питался нерегулярно. Заметно похудел, стал еще более суровым и неулыбчивым. Работать со Сталиным было нелегко, это хорошо известно, а обстановка на фронте складывалась тяжелая. Мы дома это хорошо понимали и очень за него тревожились. Известно, сколько ему пришлось мотаться в те первые дни. Уже 22 июня, в середине дня, он срочно вылетел в Тернополь, в штаб Юго-Западного фронта, чтобы помочь организовать оборонительные действия. При этом, по своему обыкновению, он не сидел в штабе, а лично объезжал войска, на месте знакомясь с обстановкой и позициями предполагаемых действий.

Папа писал из района Тернополя: «Здравствуй, милый Шурик! Шлю тебе, Эрочке и Эллочке привет и всех вас крепко целую… Дела у нас идут в общем удовлетворительно. Очень много предательства со стороны украинских националистов, много диверсантов и прочей гадости. Очевидно, немцы надеются при их помощи нас победить, но это не выйдет. Пока, будь здорова и не паникуй…»

Информация о неблагоприятно складывающейся обстановке для наших войск становилась все более тревожной: немецкая авиация бомбила города Белоруссии, Украины, Прибалтики.

Штаб Западного фронта. Приехали на 3 дня повидаться с папой. 1941 г.

Тогда же мы узнали от папы, что в городе Перемышле, на который обрушились значительные силы противника, но который благодаря мужеству воинских подразделений и жителям города все же задержал продвижение вражеских войск, погиб давний сослуживец папы П. Жеребятьев. Мы очень переживали, так как с его женой Матреной Ивановной мама дружила многие годы. Мы ласково называли ее тетя Мотя и тоже любили. В 1945 году тетя Мотя подарила мне на день рождения альбом «Пушкинский заповедник» с двадцатью акварелями художника Хижинского. Храню его как память об очень хорошем человеке. Не имея своих детей, она очень привязалась к нам, частенько навещала нас, когда кочевая военная жизнь нас разлучала.

А вести приходили все более тревожные. Немцы захватили города, из которых мы, казалось, совсем недавно уехали: Минск, Слуцк, Смоленск. Невыносимо было слушать и читать о фашистских зверствах, расправах над мирными жителями, разрушениях и пожарах. От Слуцка, как я потом узнала, осталось несколько полуразрушенных домов да закопченные печные трубы.

Тревожась за нас, папа настаивал на том, чтобы мы собирались в эвакуацию. Мы тянули, сколько могли, пытаясь убедить отца, что хотим быть поближе к нему. Переделали даже имевшийся на даче во дворе погреб в подобие убежища, которое, как нам казалось, должно было уберечь нас от налетов вражеской авиации. Но папа был неумолим. И в конце июля 1941 года мы, спешно собравшись и взяв самое необходимое, поездом отправились в Куйбышев.

От папы получали редкие весточки, которыми он всячески нас подбадривал. В письме от 7 ноября 1941 года папа писал, не забывая поздравить с праздником: «Я живу по-прежнему. Выполняю приказ правительства, бьем врага и не допустим его до Москвы. Принимаем все меры, чтобы в дальнейшем не допустить его к нашей столице… Посылаю вам снимок на память. Желаю всего лучшего. Крепко всех целую». Мы в свою очередь специально фотографировались и посылали ему свои снимки. На одном из них я сделала надпись: «Папе на фронт от Эры и Эллы из Куйбышева».

А вот папино письмо от 24 февраля 1942 года с Западного фронта: «Дела мои по-прежнему — на своих позициях стоим крепко, но и продвижение сейчас идет медленно. Противник стал сопротивляться более упорно. Кроме того, мешает нашему наступлению глубокий снег и отсутствие дорог. Ну, ничего, надеемся, что скоро толкнем и погоним вновь врага. Здоровье мое удовлетворительное. Рад бы прогуляться, но нет времени. Ложусь в 6–7 часов утра, встаю в 15–16 часов. Сплю достаточно, но не в свое время. По твоему совету ем чеснок и много луку. Так что квартира даже пропиталась чесноком…»

Мама, беспокоясь о здоровье папы, часто в письмах давала ему советы пользоваться разнообразными народными средствами, которые были у нее в большом почете. Заканчивая письмо, папа спрашивал маму: «Видела ли ты фильм «Разгром немцев под Москвой»? Картина вышла неплохая. Советую тебе с ребятами посмотреть… Сейчас пятый час утра. Думаю попить чайку, немного поработать и на боковую. Еще раз всех вас целую и желаю всего наилучшего. Ваш Г. Жуков.»

Конец письма выглядит вполне мирно и даже беззаботно. Я понимаю, что все это для того, чтобы хоть немного успокоить семью, вселить в нас уверенность в победе.

Письма из Ленинграда, несмотря на крайне тяжелую обстановку, были также полны веры в победу. Папа писал: «Шлю вам с фронта привет!.. Бью гитлеровцев под Ленинградом. Враг несет большие потери, но старается взять Ленинград, а я думаю не только удержать его, но и гнать до Берлина. Ну, как вы там живете? Очень хочется с вами увидеться. Пишите чаще. У меня нет времени — все время бои». А в другом письме маме, также из Ленинграда, он как бы подводит итог достигнутому на тот момент: «Что мне удалось?

1. Мне удалось, во-первых, остановить наступление немцев на Ленинград. 2. Взять инициативу в свои руки, вырвав ее из рук гитлеровцев. 3. Начать их бить… Они массу уничтожают совершенно беззащитных людей в Ленинграде. Обстановка у нас пока сложная. Сообщение только самолетом. Думаю, скоро отберу часть территории, и тогда приезжай ко мне в гости…»

Эти слова папа специально подчеркнул, скучая по маме и придавая им особое значение. Правда, в то время его желание не сбылось. Повидаться с ним нам удалось только после разгрома немцев под Москвой в подмосковном местечке Перхушково.

Незадолго до нашей встречи он писал маме 5 декабря 1941 года: «Шлю тебе свой фронтовой привет! Ты, верно, сердишься на меня, как всегда, за долгое молчание, за то, что не сумел позвонить тебе за 20 дней. Ты, конечно, права. Но ты, наверно, знаешь, что мы вот уже 20 сплошных суток отбиваем яростные атаки гитлеровцев, пытающихся любой ценой прорваться в Москву. Ты, наверно, знаешь, что враг нас кое-где потеснил. Для этого он собрал на Москву больше 50 дивизий, из коих 13 — танковых. Но одно должно быть тебе ясно, что Москву мы не сдали и не сдадим, чего бы нам это ни стоило. Я себя чувствую неплохо. Но, по совести говоря, переутомился, а главное — переутомилась нервная система. Как живете там без меня все вы, ты, Эра, Элла? Хотелось бы скорее с вами повидаться, но, как видишь, обстановка не позволяет этого. Видимо, придется подождать».

Как же действительно надо было переутомиться, чтобы папа пожаловался на свое состояние здоровья?! За всю свою военную жизнь он привык очень много работать. Но здесь к ночным часам напряженнейшей работы, сну урывками, прерываемому телефонными звонками, негативной информации прибавлялась колоссальная ответственность за судьбу страны. Поэтому он был как натянутая пружина, нацеленная на решение главной задачи, поэтому писал и звонил редко. Иногда это были даже не письма, а просто маленькие записочки, написанные красным или синим карандашом, которым обычно отмечают на карте ход боевых действий. Вот передо мной одна из таких лаконичных записочек: «Действующая армия. 7.04.44 г. Эрочка, дорогая! Шлю тебе привет и пожелания хороших успехов в учебе. Твой папа Ж.»

В своих письмах в Куйбышев папа не забывал передавать приветы своей матери, родным. Интересовался их житьем-бытьем. «Как там устроился колхоз (колхозом отец в шутку называл многодетную семью своей сестры Марии Константиновны), — спрашивал папа в письме от 5 декабря 1941 года, — на Угодский Завод (ему ныне присвоен статус города Жуков) я посылал отряды для нападения. Гитлеровцев там погромили здорово, и здорово досталось самому Угодскому Заводу…»

У нас дома висела карта, на которой после сообщений Совинформбюро мы отмечали красными флажками позиции и продвижение наших войск. Иногда мы черпали информацию у приехавших к кому-либо с фронта родственников и знакомых.

Оценке положения и настроений на фронте папины письма очень помогали. Он писал маме 5 октября 1943 года: «Здравствуй, Шурик! Шлю тебе привет и крепко, крепко целую. Обними и крепко поцелуй Эрочку и Эллочку… Дела у нас по-прежнему неплохие. Сидим на Днепре. Немцы хотят во что бы то ни стало удержаться на Днепре, но, видимо, это им не удастся. Я по-прежнему езжу по армиям, в вагоне сидеть не могу — характер, видимо, такой. Больше тянет в поле, к войскам, там я как рыба в воде. Здоровье неплохое. Но плохо слышу. Надо бы опять полечить ухо, да вот пока не организовал. Иногда немного побаливает голова и нога…»

В период подготовки к Курской битве, во время одной из поездок на фронт, папа был контужен (впервые его контузило в 1916 г.). Дело обстояло так: папа вместе с начальником своей охраны Н. X. Бедовым слишком близко подполз к передовой и попал под минометный обстрел. В результате папа потерял слух на одно ухо, врачи советовали лечь в госпиталь, но он не мог оставить войска. Так и лечился урывками, когда позволяла обстановка. Долечивался уже после войны.

В 1944 году папа прислал маме такое оптимистическое письмо (10.02): «Дорогая моя! Шлю тебе свой привет. Крепко, крепко целую тебя одну и особо вместе с ребятами.

Спасибо за письмо, за капустку, бруснику и за все остальное… Все намеченные дела армии выполняются хорошо. В общем, дела Гитлера идут к полному провалу. А наша страна идет к безусловной победе, к торжеству русского оружия… Фронт справляется со своими задачами, дела сейчас за тылом. Тыл должен очень много работать, чтобы обеспечить потребности фронта, тыл должен хорошо учиться, морально быть крепким, тогда победа наверняка будет за русскими… Ну, пока. Всего вам хорошего. Крепко, крепко тебя целую. Твой Жорж».

Вместе с успехами на фронтах войны росла популярность отца как военачальника. Повсеместно известным он стал после успешного разгрома немцев под Москвой. Москвичи, не покидавшие город, рассказывают и сейчас, с каким уважением и благодарностью они произносили его имя, считая, что это ему обязаны тем, что Москва не была сдана врагу.

Папа был награжден всеми высшими государственными наградами: орденом «Победа» (в 1944 и 1945 гг.), двумя орденами Суворова 1-й степени, орденами Ленина и другими, а также высшими орденами многих иностранных государств. В 1944 и 1945 годах он получил вторую и третью медали «Золотая Звезда» Героя Советского Союза (в четвертый раз папа стал Героем Советского Союза в 1956 году в связи с 60-летием).

В 1943 году, после прорыва блокады Ленинграда, ему первому из советских генералов в годы Великой Отечественной войны было присвоено высшее воинское звание Маршала Советского Союза.

Все эти награды, а главное — признание и уважение народа не могли не радовать отца. К сожалению, добро всегда идет рядом со злом. Эти заслуженные награды вызвали немало зависти и недоброжелательства у тех людей из высшего командования, кто оказался неспособным руководить боевыми операциями, а также у отдельных политработников и государственных деятелей, не прощавших отцу резких выражений и оценок в их адрес. Порой думается, будь этих наград поменьше, было бы лучше!

Как-то, кажется, после завершения битвы за Москву, Сталин, узнав, что у папы нет дачи, распорядился предоставить ему в пожизненное пользование государственную дачу недалеко от Москвы по Рублевскому шоссе. Дача была большая, с большим участком и фруктовым садом. Вернувшись из Куйбышева, мы поселились на этой даче и долгие годы на ней прожили.

К сожалению, с этой дачей связаны и грустные воспоминания. Я не говорю об обысках, в которых так усердствовали подручные Берии и Абакумова, или о попытках отобрать ее по распоряжению Хрущева в 1958 году, когда папе пришлось воспользоваться первый раз в жизни документом, подписанным Сталиным, о закреплении за ним этой дачи пожизненно.

Именно на этой даче папа поправлялся и восстанавливал свои силы после нескольких своих тяжелых заболеваний. Не могу не сказать, что почти все папины болезни лежат на совести гонителей, пытавшихся, как говорится, не мытьем, так катаньем опорочить его честь и имя, умалить заслуги или просто унизить. С этой дачи он уехал в последний раз и больше не вернулся…

Но я опять забегаю вперед. Вернемся к военному времени. Отец, как представитель Ставки Верховного Главнокомандования, буквально мотался между различными фронтами и Москвой, куда Сталин его то и дело вызывал. Благодаря этому нам удавалось урывками видеться с папой. Мы с открытыми ртами слушали его рассказы о боевых действиях, воинах-героях, зверствах фашистов.

Мы и сами много читали о боевых действиях на фронтах, радовались тому, что на направлениях, которыми руководил отец, происходило что-то особенное, важное, но услышать об этом от него самого было во сто крат интереснее. Так, помню, меня поразил рассказ папы о том, как в ночь перед завершающей Берлинской операцией было использовано 140 прожекторов, осветивших и ослепивших передний край противника. Он рассказывал так ярко и сочно, что можно было почти увидеть замешательство и панику противника. О применении на фронте «катюш» я тоже услышала от него. Всего не перечислишь…

Нельзя было не видеть, что папа безумно устал. Тем не менее он, как всегда, заинтересованно расспрашивал нас о нашей жизни: школьных делах и интересах, маму — о ее заботах и хлопотах.

В последние месяцы войны мы опять видели папу редко: шла напряженная подготовка Берлинской операции. О ней написано так много, что теперь уже трудно различить, что мы узнали от отца, а что прочитали в газетах того времени и книгах более позднего периода. Поэтому ограничусь лишь тем, что хорошо зафиксировала собственная память.

В конце апреля и первых числах мая мы все напряженно ждали победного окончания войны. Наконец стало известно, что Берлин взят.

9 мая 1945 года после сообщения о подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии вся Москва высыпала на улицу. Был солнечный, хотя и прохладный день. Народу было столько, что трудно двигаться. Вечером был потрясающий салют в честь Победы — такого никогда больше не было. В небе во всех направлениях перекрещивались лучи прожекторов, на их пересечении высвечивался портрет Сталина. Несмотря на прохладную погоду, никто допоздна не хотел уходить домой: ликование было действительно всеобщим.

Папа приехал в Москву только в 20-х числах мая. Тогда мы узнали подробности последних событий войны и первых дней наступившего мира. Нам интересно было узнать, как готовилась церемония подписания акта о капитуляции в Карлсхорсте, другие детали и подробности. Рассказывал папа и о заказанном по этому случаю обеде на 200 человек, который, правда, состоялся лишь во втором часу ночи из-за непредвиденных задержек. Любопытно, что в меню по строгому указанию отца были включены блюда и напитки только отечественные, ничем из трофейных запасов он не разрешил воспользоваться. В качестве первого блюда, несмотря на поздний час, подавали традиционные русские щи. Потом начались песни и пляски, папа и тут не отстал. Банкет закончился в шесть-семь утра.