Конец

Конец

Утром следующего дня, после удивительно спокойной ночи я вместе с полковником Йаем и командирами опорных пунктов совершил объезд линии обороны. При этом по нас не было сделано ни одного выстрела. Я прекрасно понимал, что произойдет в ближайшие часы, но на войне я насмотрелся всякого и потому не был особенно встревожен. Около 10 часов я вернулся в свою штаб-квартиру в отеле «Мерис», первый этаж которого занимал небольшой гарнизон численностью в один взвод. Я написал несколько писем, содержание одного из которых приведено выше. Потом по соседству началась стрельба из танковых орудий и пулеметов. Я с несколькими молодыми офицерами находился на балконе, когда на углу улицы Риволи появились первые неприятельские танки. Их не сопровождали пехотные подразделения, и пока что бои в нашем квартале не начались. Вдали слышалась перестрелка, но связь с опорными пунктами оборвалась, и мы не получали никакой информации.

Не осталось сомнений в том, что противник решил силой овладеть городом и что приближается конец. Мои солдаты отражали штурм легким оружием, стреляли мои танки. Позднее я узнал, что им удалось вывести из строя несколько неприятельских танков. К полудню бой прекратился. Я узнал, что противник находится уже в Большой опере. Мы были окружены. Как и каждый день, мы отправились в столовую обедать.

Около 2 часов дня бой вокруг нас возобновился. Танки стреляли по отелю и подожгли два автомобиля, стоявшие под его арками. Бойцы Сопротивления следовали за танками вместо пехотного сопровождения. Отель загорелся. Противник ворвался внутрь, забрасывая помещения дымовыми шашками.

Бой приобретал ожесточенный характер, неприятельская армия пошла на штурм нашего штаба. Полковник Йай взял инициативу на себя и изложил мне сложившуюся ситуацию. После короткого обсуждения с начальником штаба полковником фон Унгером, человеком рассудительным и предусмотрительным, я разрешил прекратить сопротивление. Полковник Йай поручил своему адъютанту привести офицера армии противника. Внезапно в зал ворвался растрепанный и возбужденный штатский, державший палец на спусковом крючке своего пистолета-пулемета. Позади меня стояли полковник фон Унгер, полковник Йай и министериаль-советник доктор Экельман. Возможно, но я точно не помню, помимо этого штатского в комнату вбежал и офицер французской танковой дивизии. Штатский направил свое оружие на меня и несколько раз повторил: «Sprechen deutsch?»[82] Я спокойно ответил: «Намного лучше, чем вы». Тем временем французский офицер, за которым я послал, майор, вошел в комнату, оценил ситуацию, взял смущенного штатского за шиворот и выставил за дверь. Затем, приложив ладонь к форменному кепи, он спросил меня на французском: «Господин генерал, готовы ли вы прекратить бой?» Я ответил: «Да, готов». Он попросил меня следовать за ним, и мы покинули отель через черный ход. Мы сели в мой автомобиль, припаркованный неподалеку, но, поскольку ключ зажигания найти не удалось, мы продолжили путь пешком.

Дойдя до улицы Кастильон, он подал знак прекратить стрельбу. Мы прошли мимо наших горящих машин, под аркадами улицы Кастильон, затем свернули на улицу Риволи. Мой ординарец, преданный солдат, служивший у меня уже семь лет, следовал за нами, неся мой багаж. К нему подскочили вооруженные штатские, вырвали из рук чемоданы и прямо на месте стали рыться в их содержимом. Меня окружила банда возбужденных людей, чье поведение приобрело угрожающие черты, поскольку спешивший майор ушел вперед. И мне пришлось испытать ту судьбу, что была уготована всем нашим солдатам. Вдруг возле меня появилась дама с повязкой Красного Креста на рукаве и защитила меня от набросившейся на меня толпы. Она проводила меня до автомобиля, стоявшего на углу здания. Офицер попросил меня сесть в машину.

Мы ехали по улице Риволи, обгоняя длинную колонну пленных офицеров и солдат, конвоируемую боевиками Сопротивления. Из этого я сделал вывод, что многие опорные пункты были сданы. Меня доставили в префектуру, в зал, где находилось много офицеров. Ко мне подошел генерал и с учтивостью настоящего солдата представился: «Я – генерал Леклерк, а вы, очевидно, генерал фон Хольтиц. Почему вы отказались ответить на мое письмо?» Мы сели за стол и начали разговор через переводчика.

Генерал Леклерк представил мне отпечатанный на машинке проект соглашения о капитуляции гарнизона. Мы рассматривали пункты этого проекта один за другим. Подобный договор, как мне казалось, не являлся необходимостью. Речь не шла о капитуляции до окончания сражения, но мой штаб был захвачен противником, и я, вместе с работниками моего штаба, попал в плен. Следовательно, данная бумага нисколько не меняла фактическую ситуацию в той ее части, которая касалась меня и моего штаба. Но документ затрагивал и те пункты обороны, которые еще держались.

Я взял на себя ответственность приказать им прекратить сопротивление, осознавая, что генерал, прекращающий безнадежную борьбу, должен избавить своих солдат от бесполезных жертв. Я не мог допустить, чтобы разбросанные по всему городу пункты обороны, в течение двадцати четырех часов не имевшие связи и не получавшие приказов, продолжали сражаться в тот момент, когда их командиры прекратили сопротивление. Я высказал возражения по одному пункту проекта: немецкие солдаты, которые после капитуляции будут застигнуты с оружием в руках, не будут защищены законами войны. Я заметил, что солдаты, возвращающиеся с фронта, мне не подчиняются и к тому же никаким образом не могут быть в курсе здешней ситуации. Генерал Леклерк не отмел моего возражения и пообещал учитывать его в дальнейшем. Этот вопрос был отмечен в специальном дополнении.

Затем меня на пулеметном бронеавтомобиле отвезли на вокзал Монпарнас. Генерал Леклерк сел впереди меня, его адъютант сзади; таким образом, я оказался между ними. По дороге броневик несколько раз обстреливали с крыш домов. Наводчик поворачивал пулемет во все стороны, но огонь не открывал. На перроне вокзала у меня от стольких волнений случился сердечный приступ. Я подошел к киоску и попросил воды, чтобы выпить антиспазматическое лекарство, которое всегда носил с собой. Переводчик, очень хорошо владевший немецким, бросился ко мне со словами: «Господин генерал, вы же не собираетесь отравиться!» Передохнув несколько минут, я пошел по перрону мимо вокзальных строений. Я увидел там моих офицеров и много солдат. Они встали. Я приветствовал их, и меня проводили в служебное помещение. Через некоторое время туда привели полковника Йая. Там я написал для своих солдат приказ о прекращении сопротивления, ставшего бесполезным. Вот его сухие строки: «Приказ. Сопротивление должно быть немедленно прекращено во всех опорных пунктах в городе и в окрестностях. Командующий гарнизоном фон Хольтиц, генерал пехоты». Я собирался подписать отпечатанный на машинке приказ «ф. Хольтиц», но, подумав, решил подписаться «фон Хольтиц» из-за официального характера документа, что впоследствии сыграло определенную роль.

Мои офицеры в сопровождении офицеров 1-й французской армии были направлены с экземплярами этого приказа по всему городу. К сожалению, при выполнении своей миссии они столкнулись с фактами нападений и оскорблений, так что мне было очень непросто найти офицеров для повторного исполнения того же поручения. Часть экземпляров приказа была доставлена в находившиеся вне Парижа подразделения, которые, не будучи мне подчинены, взяли в плен моих офицеров и сопровождавших их французских военнослужащих.

В марте 1945 года в Торгау собрался военный трибунал, призванный рассмотреть мое поведение в последние дни в Париже. Перед глазами судей были различные приказы, подписанные мною; их изучение стало причиной отсрочки процесса до того момента, когда я смогу предстать перед судом лично. Заслушав 64 свидетеля, трибунал не позволил себе заочно признать меня виновным за мои действия и решения.

Вскоре после подписания мною приказа о прекращении сопротивления меня спросили, согласен ли я встретиться с командующим американской 12-й группой армий генералом Омаром Брэдли, желавшим поговорить со мной на чисто военные темы. Я согласился, и мы обсудили бои в Нормандии, в которых были противниками. В конце он задал мне вопрос, почему я всегда отдавал приказы об отступлении с опозданием на двадцать четыре часа. Поколебавшись, я ответил, что это вопрос политического характера. Он сразу все понял и сказал: «Мы счастливы, что ваши решения диктовались политикой, а не вашим штабом». Когда стемнело, я вместе с полковниками фон Унгером и Йаем выехал в направлении Нормандии, потом из Шербура мы вылетели в Англию.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.