10. «ЕСЛИ БЫ КУВЕЙТ ВЫРАЩИВАЛ МОРКОВЬ, МЫ БЫ И ПАЛЬЦЕМ НЕ ШЕВЕЛЬНУЛИ». Война в Персидском заливе (1991)

10. «ЕСЛИ БЫ КУВЕЙТ ВЫРАЩИВАЛ МОРКОВЬ, МЫ БЫ И ПАЛЬЦЕМ НЕ ШЕВЕЛЬНУЛИ». Война в Персидском заливе (1991)

Хотя война в Персидском заливе не была просчетом разведки, она стала полной неожиданностью. Когда 2 августа 1990 года иракская армия Саддама Хусейна вторглась в крошечное независимое нефтяное государство Кувейт в верхней части Персидского залива, реакция журналистов и сотрудников разведки по всему миру была одинаковой: «Не верю!» После того как шок миновал, вторая реакция западного разведывательного сообщества была столь же единодушной: «Конечно, если принять во внимание численность армии Ирака...»

Вторжение в Кувейт, пожалуй, более наглядно, чем любой другой из свежих примеров неудач разведки, демонстрирует четкое различие между возможностями и намерениями, которое необходимо учитывать при оценке разведывательных данных. Ибо если какое-либо государство в 1990 году обладало очевидным, готовым к употреблению военным потенциалом, то это был Ирак. На вооружении армии Ирака было 5 тысяч танков, 7 тысяч боевых машин пехоты и 3,5 тысячи артиллерийских орудий. Под ружьем находилось до миллиона иракцев, что в десять раз превышало численность британской армии. Только одних боевых вертолетов у Ирака было больше, чем всех воздушных судов, вместе взятых, у Королевских ВВС и армейской авиации Великобритании.

Это был колоссальный военный потенциал. Именно поэтому потребность в разведывательной информации об Ираке в 1990 году стояла весьма остро. Чего следовало ожидать от Саддама Хусейна, диктатора, располагавшего четвертой по величине армией в мире? Задача, стоявшая перед разведкой, была самой трудной, опасной и эфемерной из всех возможных разведывательных задач: узнать, каковы были намерения Саддама.

Аналитики разведки и эксперты-страноведы должны были мысленно поставить себя на место Саддама. Этого можно было добиться лишь двумя способами: получить возможность ознакомиться с секретными приказами Саддама или завербовать безукоризненный источник, находящийся как можно ближе к президенту Ирака (насколько это было возможно сделать без лишнего риска). Это была трудная, но крайне важная задача.

Со времен войны во Вьетнаме разведывательное сообщество США занимает первое место в мире по части сбора разведданных. Государственные разведслужбы США и их вспомогательные организации обладают колоссальными возможностями для этого. Пользуясь всеми доступными средствами разведки, от спутниковых систем слежения в космосе до примитивной агентурной слежки на земле, разведывательное сообщество США собирало всю информацию, какую только могло, о своих потенциальных врагах, которыми вплоть до 1991 года неизменно оставались Советский Союз и страны коммунистического блока. В результате они скомплектовали базу разведданных поистине энциклопедических размеров. Недаром секретный список целевых объектов стратегического авиационного командования ВВС США был известен как «Энциклопедия бомбардировок».

Для западного разведывательного сообщества конца 1980-х самой авторитетной и ожидаемой публикацией был документ под названием «Советские вооруженные силы» — справочник в красной глянцевой обложке, ежегодно издававшийся Разведывательным управлением министерства обороны США (DIA). Для эксперта разведки этот документ (который несколько лет выходил под грифом «Секретно», но затем был рассекречен и бесплатно раздавался журналистам вашингтонскими специалистами по общественным связям) был настоящим кладезем полезной информации. В нем можно было найти сделанные из космоса фотографии новых ракет «земля — земля», выкатывавшихся из секретных ангаров в глубине сибирской тайги; снимки крупным планом новейших советских танков, сходящих с конвейера; зернистые фотографии какого-то неведомого боевого вертолета, кружащего над отдаленным аэродромом; даже сделанный длиннофокусным объективом снимок ранее не виданной антенны замысловатой формы и неизвестного назначения, торчащей из ограждения рубки на атомной подлодке Краснознаменного флота. Все это было дополнено картами, сравнительными таблицами и расчетными характеристиками. «Советские вооруженные силы» были мечтой любого аналитика разведданных, и радостное возбуждение, охватывавшее старших офицеров НАТО и их разведотделы в момент прибытия «бродячего цирка» DIA со свежей разведывательной информацией, было вполне объяснимым.

Несмотря на всю ценность справочника, его прибытие не всеми встречалось с одинаковым энтузиазмом. Циники, особенно из числа сотрудников радиоэлектронной разведки, нередко задавали приехавшему из США представителю DIA вопрос: «А есть ли у вас какая-нибудь новая информация о намерениях Советов?» Тогда представитель принимал обиженный вид и начинал бормотать, что, мол, это не входит в обязанности его ведомства и вообще никто никогда не знает, как себя поведут эти Советы. Возбужденная аудитория окидывала возмутителя спокойствия укоризненным взглядом, и заседание продолжалось своим чередом, но все же обида была причинена, пилюля горькой истины проглочена. Истина же в том, что намерения — это вечный камень преткновения для разведки. Вторжение в Афганистан в 1979 году, едва не состоявшееся вторжение в Польшу в 1981-м, крах коммунистической системы в 1989—1992 годах и разграбление Кувейта в 1990 году — все эти события заставали разведывательное сообщество врасплох, несмотря на огромные суммы бюджетных денег, расходовавшиеся на разведывательное оборудование, ресурсы и высококвалифицированных сотрудников.

Разгадывание намерений — это одновременно культурная и практическая проблема. Культурная проблема глубоко укоренена в нашей современной психике как особый способ взгляда на мир. Процесс работы с проблемой состоит из трех этапов. Во-первых, необходимо идентифицировать проблему; во-вторых, после того как проблема идентифицирована, она должна быть измерена; наконец, когда мы знаем размеры проблемы, остается найти способы ее решения. Ключом к этому материалистическому логическому процессу является количественное измерение проблемы, или квантификация. Она пронизывает жизни каждого из нас и проникает даже в гуманитарные науки, где в наши дни компьютеры пытаются анализировать ритмы Шекспира. Как некогда в отчаянии воскликнул Том Вулф: «Черт возьми! Они пытаются найти скрытый смысл даже в цвете моего костюма!»

Все это имеет самое непосредственное отношение к миру разведки. Современный мир работает по-научно-му — он умеет измерять проблемы. Он вынужден делать это, чтобы решать их. Материальному придается большее значение, нежели нематериальному. Факт может быть измерен, проверен, доказан, продемонстрирован. С нематериальными вещами дело обстоит сложнее; они не могут быть предъявлены или продемонстрированы на слайдах во время заседания правления.

Человеческая природа такова, что как организации, так и индивидуумы склонны делать то, что легче и что можно наглядно предъявить. К примеру, сотруднику службы сбыта, шепчущему председателю правления: «Я думаю, что в будущем году синие автомобили будут продаваться лучше, чем красные», лучше бы постараться доказать это мнение, если он хочет сохранить свою работу. Предположения стоят немногого. Вот если бы он сказал: «За последние двадцать лет я попадал в точку восемнадцать раз, а это 90%, босс», тогда предположение было бы подтверждено количественно, оно было бы фактом. Председатель расплылся бы в улыбке — это «хорошие цифры».

Так же и в мире разведки. Подсчет танков, кораблей и самолетов — сравнительно легкая задача. Технические проблемы могут быть огромными, расходы грандиозными, но эти проблемы можно решить при наличии времени, ресурсов и технологий. Гораздо труднее оценить намерения. Их невозможно измерить. Политик или дипломат во время вечеринки говорит одно, а на другое утро передумывает и делает другое. Намерения основываются на зыбучих песках человеческой психики со всеми ее непоследовательностями и слабостями. Мировая история могла бы сложиться по-другому, если бы 31 августа 1939 года в ответ на вопрос начальника генерального штаба: «Начнем, мой фюрер?» — Адольф Гитлер ответил бы: «Нет». «Намерения» для мира разведки — то же самое, что «нечеткая логика» для математиков.

Намерения не только трудно оценивать, ибо их оценка требует доступа к информации и связана с риском и расходами (при этом никогда нет гарантии, что она окажется «рентабельной», так как ее результаты не поддаются количественному определению), но они также не могут быть измерены. В разгар холодной войны некоторые разведывательные агентства, действовавшие в Берлине, пытались измерять эффективность своих сотрудников количеством завербованных ими агентов нижнего уровня. В результате куратор, оперировавший двадцатью агентами, каждый из которых делал по пять сообщений с Востока в месяц, ценился выше, вне зависимости от качества этих сообщений, чем куратор всего с одним источником, который вообще не делал никаких сообщений, но зато имел доступ к намерениям восточногерманского правительства и в случае угрозы войны немедленно сообщил бы о них. Ценность такого потенциального разведывательного источника определить трудно. Неудивительно, что прагматичные руководители разведслужб и те, кто выделяет им бюджеты, считают, что с разведывательными возможностями иметь дело намного легче, чем с намерениями. Агентурная разведка не только трудна для измерения — она никогда не гарантирует успеха.

Вторая проблема, связанная с агентурной разведкой, носит практический характер: успешное осуществление такой разведки — чрезвычайно трудная задача. Возьмем только один пример, находящийся в «джеймс-бондовском» конце разведывательного спектра, — дело Гордиевского. Кадровый офицер КГБ Олег Гордиевский был завербован британской секретной разведывательной службой (МI6) и использовался ею как агент, имеющий доступ к секретной информации, в течение шести лет. Как сам Гордиевский, так и его кураторы подвергались серьезному риску. В любой момент он мог быть раскрыт и казнен. Ценность информации, которой он располагал, была неизмеримой, и эта информация, возможно, даже ускорила окончание холодной войны. Когда Гордиевский попал под подозрение, «хвосты» из КГБ следили за каждым его шагом, и организация побега буквально из-под носа у его советских сторожей считается одной из самых выдающихся среди когда-либо проведенных тайных операций по «эксфильтрации».

Британцы никогда не были абсолютно уверены в том, что Гордиевский не «подсадная утка». Лишь с течением времени подтвердилось, что он заслуживал доверия на сто процентов и что его сведения были столь же надежными. Дело Гордиевского считается шедевром агентурной разведки. Но какова была цена этого шедевра? Сколько аналогичных операций не принесло успеха? Впрочем, даже если дело Гордиевского было лишь одним из ста, один процент успеха в конце концов окупил все затраченные усилия. Урок заключается в том, что агентурная разведка трудна не только для измерения, но и для осуществления. В ответ на вопрос министра, сработает ли это, сотрудник разведки может лишь пожать плечами и честно признаться: «Будем надеяться, господин министр».

Все разведывательные бюрократии — при условии их подотчетности — инстинктивно тяготеют к тому, что поддается количественному определению и легко для выполнения, особенно если результаты трудно проверить. Саддам Хусейн своим вторжением в Кувейт доказал, насколько недальновидной может быть эта вполне понятная профессиональная предвзятость. Несмотря на самые изощренные системы разведки в мире, США и их главные союзники были застигнуты вторжением врасплох. Истинная причина состояла в отсутствии агентурной разведки — агентов с доступом к секретной информации, которые могли бы предупредить их о намерениях Саддама. Если бы в Совете революционного командования Ирака по правую руку от Саддама Хусейна сидел иракский Гордиевский, Запад был бы заранее предупрежден, а Кувейт спасен без войны в Персидском заливе. Но в Ираке не было своего Гордиевского, а у американцев и их союзников не было надежной агентурной информации о намерениях Саддама.

Отсутствие разведданных было лишь половиной проблемы в Персидском заливе в 1990 году. Другой половиной уравнения были личность и действия правителя Ирака — Саддама Хусейна. С начала войны между Ираном и Ираком в первой половине 1980-х годов Запад упорно недооценивал опасность для стабильности в регионе, исходившую от этого человека. Все внимание было сосредоточено на новом революционном режиме в Иране, установившемся после свержения шаха и контролируемом теократическим исламским шиитским правительством во главе с фанатичным аятоллой Хомейни.

Новый иранский режим с самого начала стал приоритетным направлением США в области внешней политики — это произошло после захвата посольства США в Тегеране и взятия его сотрудников в заложники. Провал операции «Орлиный коготь» — неуклюжей попытки спасти заложников, вынужденно прерванной после серии аварий,— положил конец личным переживаниям президента Картера в связи с Ираном и способствовал избранию Рональда Рейгана в 1980 году. Для президента Рейгана революционный Иран стал главным предметом озабоченности в области внешней политики после Советского Союза. Именно эта озабоченность привела к скандалу «Иран — контрас», связанному с именем члена Совета национальной безопасности, подполковника морской пехоты США Оливера Норта и тайными поставками оружия никарагуанским правым повстанцам («контрас») с целью освобождения американских заложников, находившихся в руках иранцев. Это была довольно грязная и запутанная история, и в центре проблемы неизменно оставался Иран.

В этой атмосфере нестабильности и исламского фанатизма, угрожавшего традиционным основам международной дипломатии, решение Ирака вторгнуться в революционный Иран в 1980 году было воспринято западными дипломатами как подарок судьбы. Все силы «безумных мулл» и их «революционных орд» должны были уйти на противостояние бесчисленным танкам и орудиям Ирака. Иран и Ирак схватились в смертельной битве, и на ближайшие восемь лет, пока два этих самых мощных государства региона отчаянно бились друг с другом, на мировую политическую сцену вернулась относитель-ная стабильность. Западные аналитики рассматривали схватку Ирака с Ираном как войну, ведущуюся в интересах Запада и его мелких нефтеносных друзей, расположившихся вокруг Персидского залива. Саддам Хусейн оказывал услугу Западу.

Между тем Саддам Хусейн Тикрити мало подходил на роль союзника Запада. Родившийся в городе Тикрит в северном Ираке, он вырос в суровом мире гор, в атмосфере вражды семейных кланов. Ружье в Тикрите является столь же необходимым атрибутом мужчины, каким была шпага для джентльмена XVIII столетия, и ходит слух, будто Саддам совершил первое убийство в своей жизни в возрасте одиннадцати лет. Своим последующим возвышением в иерархии Партии арабского социалистического возрождения (Баас) Саддам был больше обязан амбициям и силе, нежели глубоким политическим убеждениям. Власть для Саддама значила больше, чем арабское единство, свобода и социализм. К 1969 году он был вице-президентом, а в 1979 году стал президентом, сменив номинального президента Бакра в результате бескровного переворота, который показал, в чьих руках находится реальная власть в Ираке.

Саддам не испытывал особой неприязни к Ирану. Более того, в 1975 году он заключил с шахом договор, снявший многие взаимные претензии между двумя странами в отношении дельты реки Шатт-эль-Араб в верхней части Персидского залива. Но революция Хомейни изменила статус-кво. Два конкретных обстоятельства побудили Саддама к нападению на Иран: организованное проиранскими силами покушение на его заместителя Тарика Азиза в центре Багдада и беспрестанные призывы Хомейни к шиитскому большинству в Ираке восстать против «безбожных атеистов» Партии арабского социалистического возрождения. Саддам не смог стерпеть этот прямой вызов своему режиму и нанес жесткий ответный удар. В 1980 году он вторгся в Иран с половиной иракской армии, фактически предприняв ограниченную карательную экспедицию против пребывающей в расстройстве и смятении соседней страны.

Один из неизменных лейтмотивов всех новых революционных режимов — их неспособность сосредоточиться на своих внутренних делах. От революционной Франции до большевистской России и хомейнистского Ирана страстное желание поделиться своими достижениями с инертными соседями, судя по всему, становится непреодолимым. Не менее неизменный лейтмотив — негодование рассерженных соседей и их стандартная реакция: атаковать возмутителя спокойствия, чтобы заставить его остановить экспорт своих опасных ересей. Так было и с первой войной Саддама в Персидском заливе, начавшейся в 1980 году. Хотя после пятидневного продвижения вглубь Ирана он остановил свою армию и предложил переговоры, иранцы не оценили его сдержанность. С криками «Аллах Акбар» солдаты исламской революционной гвардии хомейнистского Ирана бросились на безбожных иракских захватчиков. Злой джинн, выпущенный Саддамом, не захотел возвращаться в бутылку.

В 1988 году, после восьмилетней войны, потери в которой составили свыше полутора миллионов человек и в ходе которой впервые с 1918 года широко применялись отравляющие газы, истощенные стороны подписали вынужденное перемирие. Перед Саддамом встала задача восстановления Ирака после войны, длившейся дольше, чем любая из двух мировых войн столетия. Несмотря на общее мнение, что Ирак победил (Хомейни назвал перемирие «отравленным кубком, из которого он отпил против своего желания»), эйфория победы не могла продолжаться долго. Пока в Тегеране царил траур, народ на улицах Багдада танцевал, однако иракская экономика находилась в руинах. По мнению экспертов, для восстановления экономики Ирака до уровня начала 1980 года требовалось 230 миллиардов долларов (в ценах 1989 года) и от пятнадцати до двадцати лет. Годовой дефицит иракского бюджета составлял 10 миллиардов долларов, внешний долг превышал 75 миллиардов долларов, причем основными кредиторами были Саудовская Аравия и Кувейт. После своей войны Саддам столкнулся с экономической катастрофой.

Безусловными приоритетами стали избавление от внешнего долга и демобилизация армии, чудовищно выросшей за годы войны. Восемнадцатилетним призывникам 1980 года после окончания войны было по 26 лет (тем, кто остался в живых). Однако лишь немногие из них были демобилизованы сразу после войны, так как первое время Иран отказывался подписывать мирный договор. Все попытки Саддама спасти положение на протяжении восемнадцати месяцев после первой войны в Персидском заливе потерпели неудачу. Приток демобилизованных солдат в дестабилизированную экономику вел к росту безработицы и тормозил восстановление Ирака. Иран тянул время на мирных переговорах в ООН, вынуждая Ирак держать в состоянии боевой готовности огромную армию, которая продолжала истощать экономические ресурсы нации.

В довершение всех бед попытки Саддама заставить другие арабские государства региона аннулировать военный долг Ирака не находили отклика, несмотря на его напоминания, что Ирак боролся с режимом Хомейни, чтобы защитить своих соседей по Персидскому заливу от шиитского фундаментализма. Соседи не хотели ничего слышать и настаивали на полном возврате долгов. В начале 1990-х годов Саддам повысил ставки, потребовав от своих нефтеносных соседей не только аннулирования долга Ирака, но и немедленных вливаний в экономику Ирака 30 миллиардов долларов. К этим требованиям оказания помощи он добавил новую, более угрожающую ноту: «Пусть правительства Залива знают, что, если они не дадут нам эти деньги, Ирак найдет способ их получить».

Эти угрозы и требования сопровождались мерами, направленными на сокращение общей добычи нефти на Ближнем Востоке. Целью такого сокращения было повышение мировых цен на нефть. В соответствии с фундаментальными законами спроса и предложения, если бы западным покупателям предлагалось меньше нефти, цены на нефть повысились бы, а если бы цены повысились, то Ирак, как основной член Организации стран — экспортеров нефти (ОПЕК), заработал бы огромные деньги. Добыча нефти, по сути, была основным источником доходов Ирака.

После войны 1980—1988 годов Ирак и Иран потребовали от своих коллег по ОПЕК сократить добычу нефти, чтобы эти два государства смогли возместить свои военные расходы увеличением доходов от продажи нефти. Другие члены ОПЕК отказались. Хуже того, Объединенные Арабские Эмираты и Кувейт начали толкать цены вниз путем увеличения своей собственной добычи, тем самым лишая Ирак любой надежды на дополнительные доходы от нефти. В тот период, похоже, ни один аналитик разведки не был способен заметить, насколько серьезную угрозу для Саддама Хусейна представляла комбинация недовольства внутри страны, банкротства внешней политики и нежелания соседей идти ему навстречу. Тяжело голове, носящей корону среди интриг багдадской политики. Он знал, что само его выживание как лидера Ирака будет поставлено на карту, если он не сможет обеспечить послевоенное экономическое восстановление. С учетом этих обстоятельств вряд ли можно удивляться тому, что он начал проводить жесткую линию в отношении своих, как он считал, скаредных и упрямых соседей.

Удивительно то, что угроза стабильности в регионе никем не воспринималась всерьез. Ведь Ирак был во-оружейным до зубов государством, только что закончившим войну с Ираном. Мало того что в 1990 году Ирак оставался в состоянии боевой готовности — он еще и находился в отчаянном экономическом положении, с чувством жгучей обиды и с диктатором во главе, чье поведение становилось все более непредсказуемым. Эта ситуация представляла собой опасный вызов сытой самоуспокоенности богатых нефтешейхов региона. Если государства Персидского залива еще продолжали сомневаться в серьезности намерений Ирака, арабский саммит в Багдаде в мае 1990 года предельно прояснил позицию Саддама. Он сказал своим гостям, что «каждый доллар, вычтенный из цены барреля нефти... обходится Ираку в миллиард долларов в год», и призвал ОПЕК поднять цену до 25 долларов за баррель. Увидев, что его просьба не встретила понимания, Саддам прибегнул к угрозам. По его мнению, решение Кувейта и Объединенных Арабских Эмиратов увеличить свое собственное производство нефти и за счет этого добиться снижения цен было нарушением соглашений по квотам и, по сути, объявлением экономической войны Ираку. Чтобы исключить любое возможное недопонимание, Саддам добавил: «Война ведется солдатами... но она также ведется экономическими средствами. Поэтому мы взываем к нашим арабским братьям, которые не хотят войны с Ираком, ибо это фактически своего рода война против Ирака. Я уверен, что наши братья полностью отдают себе отчет в нашей ситуации... но теперь мы достигли той стадии, когда мы больше не можем противостоять этому давлению».

Это уже был cri decoeur[21] диктатора, боявшегося за свой имидж, а также ясное предупреждение относительно его намерений и возможного образа действий. Хотя заявление прозвучало за закрытыми дверями, оно в скором времени стало известно западным дипломатам и экспертам по Ираку. Проблемы Саддама были доведены до сведения более широкой аудитории, и ни один аналитик разведки не мог впоследствии — не кривя душой — заявить, что он не знал о том, что намеревался предпринять Саддам, если бы ему было отказано в его просьбе.

Реакция стран Персидского залива, особенно Объединенных Арабских Эмиратов и Кувейта, на признание Саддамом своих трудностей и плохо завуалированную угрозу, состояла в том, что они их попросту проигнорировали; они не объявили мораторий на выплату долгов Ирака, не предоставили Саддаму дополнительный кредит и не сократили свою собственную добычу нефти. Не считаясь с принципами деятельности ОПЕК, они увеличили нефтедобычу. Результатом стало дальнейшее падение цен на нефть.

Гнев и разочарование Саддама вскоре дали о себе знать. В июне 1990 года он осудил ОАЭ и Кувейт как участников «тайного заговора против региона в интересах Израиля». Упоминание Израиля было многозначительным и зловещим. Саддам начал кампанию за объединение своих «арабских братьев» против других арабов. В соответствии с одним из возможных толкований знаменитого изречения доктора Джонсона «Патриотизм — последнее прибежище негодяя», любой арабский призыв к сплочению против Израиля всегда служил прелюдией к агрессии в той или иной форме, тем более что Саддам до этого демонстрировал достаточный прагматизм, поддерживая деловые отношения с Израилем во время войны с Ираном. Оказавшись в практически безвыходном положении, Саддам начал издавать боевые кличи.

В дополнение ко всем бедам Саддама в середине 1990 года на него давили не только долги и трудности в регионе, но и растущие разногласия с Западом. Ирак долгое время имел особые отношения с Францией, которая, наряду с Советским Союзом, была главным поставщиком вооружений, но другие западные страны никогда не оказывали ему особо активной поддержки. Как только первая война в Заливе закончилась, их поддержка иракского режима прекратилась вместе с необходимостью сдерживать революционный Иран; в 1989 году ослабленный режим Хомейни ни для кого не представлял угрозы. Куда большую тревогу вызывала репутация Ирака как жестокой диктатуры, и реалии тоталитарного режима Саддама не были приятной картиной для утонченного демократического взгляда западных держав.

Великобритания имела особую причину для недовольства. Весной 1990 года был арестован и казнен за шпионаж журналист Фарзад Базофт, британский гражданин иранского происхождения. Базофт, корреспондент одного лондонского еженедельника, был арестован за сбор информации о секретном иракском комплексе по производству ракет. Какова была его истинная цель и был ли он на самом деле чьим-либо секретным агентом, как уверяли иракцы, остается до сих пор неясным. Не посчитавшись ни с гражданством, ни с происхождением Базофта, Саддам распорядился казнить его в назидание любым другим потенциальным шпионам и государственным изменникам. Как мера, предпринятая для устрашения внутренней оппозиции, казнь Базофта, возможно, достигла своей цели, но нанесла непоправимый удар по международной репутации Ирака.

Время Саддама стремительно истекало, так как западные средства массовой информации уже настроились на Ирак как благодатную тему. В Брюсселе при загадочных обстоятельствах неизвестными киллерами был убит специалист по баллистике доктор Джеральд Булл. Поскольку Булл был ведущим мировым экспертом в области дальнобойной артиллерии и был убит в то время, когда работал над созданием так называемой «суперпушки» для Ирака, этот случай вызвал широкий общественный резонанс, тем более что подозрение в организации убийства пало на «департамент грязных дел» израильской секретной службы Моссад. В те же дни на Западе было конфисковано несколько партий труб из высококачественной стали, почти наверняка предназначавшихся для новой иракской пушки.

Следующим инцидентом, привлекшим внимание пытливых западных журналистов, стала конфискация в Лондонском аэропорту необычной партии электронных компонентов, подлежавшей отправке в Багдад и, как утверждалось, составлявшей часть пускового устройства для ядерной установки. Если добавить к этому случай с суперпушкой, все говорило о том, что Ирак всерьез намерен обзавестись новым смертоносным оружием, чтобы угрожать всему Ближнему Востоку. В результате к середине 1990 года Ирак оказался в центре внимания западных средств массовой информации, которые в своих публикациях и репортажах неизменно делали акцент на нарушениях прав человека и попытках Ирака обзавестись оружием массового уничтожения. Саддам был далеко не в восторге от критики. Неожиданно для самого себя он стал «человеком в черной шляпе»[22] в глазах западных масс-медиа, которые даже в случае сознательных мистификаций остерегались наклеивать простые ярлыки на сложные фигуры. К иранской неприязни и пренебрежению, проявляемому соседями по Персидскому заливу, добавились враждебность Запада с его критикой личных качеств Саддама.

Враждебность израильтян воспринималась иракцами как нечто само собой разумеющееся. С момента успешной израильской бомбардировки иракского плутониевого реактора «Осирак» в 1981 году Ирак видел в Израиле врага, который успокоился лишь на время. Создается впечатление, что Саддам себе на беду пришел к выводу, что Израиль планирует нападение на Ирак, ослабленный в результате войны с Ираном. Как известно, Саддам считал, что любой выпад Израиля закончится его отстранением от власти. Мы также знаем из иракских источников, что перед глазами Саддама в то время постоянно стоял пример румынского диктатора Николае Чаушеску (который незадолго до того был арестован, подвергнут пыткам и казнен вместе со своей женой).

Паранойя Саддама усиливалась. Ни с того ни с сего он начал сыпать угрозами в адрес Израиля, сопровождая их официальными опровержениями слухов, будто Ирак разработал ядерное оружие, и подкрепляя эти опровержения ссылкой на то, что страна «уже располагает большим арсеналом химического оружия». «Но,— добавлял он, не упуская лишней возможности припугнуть Израиль,— клянусь Аллахом, мы накормим своим огнем половину Израиля, если они осмелятся напасть на Ирак». Почему Саддам считал, что Израиль планирует нападение, по сей день остается тайной. Вероятнее всего предположить, что Саддам использовал тему угрозы с целью отвлечения внимания своих граждан, чье недовольство росло с каждым днем, от внутренних проблем.

Эта пламенная антиизраильская риторика имела два следствия. Она, как и следовало ожидать, получила поддержку большинства арабского мира, но в то же время напугала Запад, который начал видеть в Саддаме Хусейне скрытого милитариста. Запад был прав, хотя Саддам и не предпринимал никаких конкретных действий, направленных на разжигание войны. Более того, в 1990 году он попытался убедить как Израиль, так и США, что его риторика была не более чем риторикой. «Ирак не хочет войны,— заявил он.— Мы сражались в течение долгих восьми лет, и мы знаем, что такое война». Для большей убедительности он повторил эти же слова во время официального визита одного британского дипломата.

К июню 1990 года западные разведаналитики, отвечающие за Ирак, должны были бы забить тревогу. Факт был налицо: хорошо вооруженный и финансово несостоятельный Саддам Хусейн все яростнее выступал с угрозами в адрес как своих соседей, так и Израиля. Угрозы Израилю значительно повысили его престиж в большинстве арабских стран, но почти не принесли денег. В результате Саддам стал своего рода новым Насером, только без необходимых денежных средств, чтобы повести за собой арабов. По всем объективным критериям иракский лидер стал столь же непредсказуемым и опасным, как отвязавшаяся пушка. Саддам ничем не мог подкрепить свои хвастливые заявления, и он находился в отчаянном положении. Единственный вопрос состоял в том, что он собирается делать дальше. Чем он поддержит свои воинственные речи? Каковы его намерения?

С исторической точки зрения вторжение в Кувейт было вполне предсказуемым. Ирак с давних времен претендовал на владение своим крошечным южным соседом. Начиная с 1871 года, когда османский наместник Абдалла правил Кувейтом как территорией в составе Басры (самой южной провинции Ирака), Багдад заявлял свои территориальные права на «семнадцатую провинцию Ирака». Изобилующий нефтью Кувейт был одним из самых богатых эмиратов Персидского залива и, будучи почти беззащитным, являлся привлекательной перспективой в глазах любого сильного наследника Ассирийской империи. Для такой личности, как Саддам Хусейн, соблазн решить свои экономические проблемы одним махом, безусловно, был непреодолимым.

В прошлом Ирак не только заявлял свои права на Кувейт, но и пытался овладеть им. В 1961 году слабеющее правительство иракского лидера генерала Касема объявило о мобилизации с целью вторжения. Постимперская Британия, по-прежнему имевшая интересы к востоку от Суэца, предвосхитила действия Ирака, произведя высадку десанта и танков для поддержки встревоженного кувейтского режима. Другие арабские государства предприняли аналогичные меры. Демонстрация силы сработала. Устрашенные готовностью британцев применить силу, иракцы тогда пошли на попятную.

ВОЙНА В ПЕРСИДСКОМ ЗАЛИВЕ

1990—1991

Для аналитиков разведки в Вашингтоне, Лондоне, Париже и Москве картина вокруг Кувейта должна была быть предельно ясной. Подобно вору, готовящемуся к своему следующему преступлению, Саддам Хусейн имел причины, возможности и средства для вторжения в Кувейт. Тем более что его страна уже едва не сделала это прежде. Если бы Саддам не предпринял никаких срочных мер, он лишился бы власти в своей стране и стал бы посмешищем в глазах всего арабского мира как очередной самонадеянный автократ, возмечтавший присвоить деньги своего соседа. Кувейт был идеальной жертвой для эффектного международного ограбления. В начале 1990 года Саддам дал еще одну подсказку аналитикам разведки. Выступив с серией публичных нападок в адрес правителей Кувейта, представителей династии ас-Сабах, которые, по его мнению, были безразличны к «империалистическому сионистскому заговору, занесенному, как клинок, чтобы быть вонзенным в спину Ирака», он невольно признался в своем отчаянном положении.

Это был предел унижения, которое способен вынести арабский лидер. Сигнал о том, что Саддам и его Совет революционного командования потеряли всякое терпение и переходят к открытой конфронтации со своими недружелюбными соседями, поступил 16 июля 1990 года. Тарик Азиз, министр иностранных дел Ирака, обвинил Кувейт и ОАЭ во враждебном акте против Ирака, состоявшем в «реализации преднамеренного заговора, нацеленного на насыщение нефтяного рынка большим количеством нефти, чем это разрешено уставом ОПЕК». Азиз заявил, что из-за этого бюджет Ирака потерял 89 миллиардов долларов, как оно и было на самом деле. Кроме того, он назвал очевидный casus belli[23], обвинив Кувейт в краже иракской нефти, которую тот совершил путем добычи несоразмерной доли нефти из месторождения Румайла, расположенного на их общей границе.

В этот момент западное разведывательное сообщество должно было бы забить тревогу. Остается загадкой, почему этого не случилось. Трудности, испытываемые сотрудниками западной разведки при анализе нюансов арабских разведданных, отчасти заключаются в языковом барьере. Арабская риторика имеет мало общего с четкими, более прагматично сформулированными сведениями, поступающими по западным каналам. В арабской речи самые страшные угрозы зачастую являются лишь чисто лингвистическим выражением различных степеней неодобрения. При такой постоянной гиперболизации слушателю, не искушенному в арабской культуре, бывает трудно понять, угроза это или нет. Здесь перед аналитиком стоит примерно та же задача, которая стояла перед так называемыми советологами — единственными специалистами, умевшими интерпретировать малопонятный «партийный жаргон» советских заявлений в годы холодной войны. Для Советского Союза средством утаивания реального положения дел и затруднения понимания смысла служил язык марксизма. В случае арабского мира для различения истинных угроз и чисто ритуальных обличений требуется свой особый критерий, или разведывательный дискриминатор.

В данном случае аналитики разведки не смогли распознать смещение в спектре. Сигналы тревоги, которые должны были бы прозвучать в связи с серьезной угрозой конфликта 16 июля 1990 года, всего за семнадцать дней до вторжения в Кувейт, похоже, не сработали.

По какой-то необъяснимой причине явные признаки растущей готовности иракцев прибегнуть к крайним мерам были расценены лишь как очередная попытка иракского лидера усилить дипломатический нажим.

Они были расценены неверно: 15 и 16 июля 1990 года две дивизии элитной Республиканской гвардии Ирака демонстративно двинулись на юг и заняли боевые позиции в пустыне в двадцати милях севернее границы Кувейта. Как впоследствии выразился один аналитик разведки США при НАТО, работавший над проблемой с августа 1990 по март 1991 года, это был «легкий намек» на намерения Саддама.

Буквально на следующий день Саддам собственной персоной поднял ставки еще выше. В качестве платформы для своего обращения к нации по случаю годовщины баасистской революции он выбрал прямую угрозу Кувейту и ОАЭ, обвинив Кувейт в краже иракской нефти, преднамеренной сверхдобыче нефти как враждебном акте и, впервые за все время, в нарушении границ. Это, по его словам, можно было приравнять к преднамеренному акту агрессии. Наконец, чтобы добавить масла в огонь, Саддам заявил, что вероломные кувейтцы вступили с западными и сионистскими империалистами в заговор, направленный на раскол арабского мира. Он потребовал от двух «государств, не признающих международных норм» немедленно одуматься, «пока еще все можно решить мирными средствами», и выступил с открытым предупреждением на тот случай, если они этого не сделают: «Если мы не сможем защитить себя словами, у нас останется единственный выход — прибегнуть к реальным действиям, чтобы исправить положение».

Это подозрительно напоминает ультиматум. Такая речь должна была бы побудить сотрудников разведки и высокопоставленных политиков к принятию срочных мер, особенно с учетом бедственного экономического положения Ирака, передвижений элитных вооруженных дивизий и паранойи Саддама. Совершенно недвусмысленным намеком прозвучали заключительные слова Саддама, после которых у слушателей, по идее, не должно было остаться никаких сомнений. Он сказал, что «для переговоров не осталось времени» и что, если Кувейт не согласится на требования Ирака, «пусть пеняет на себя».

Америка, разумеется, засекла перемещения войск. Как на Ближнем Востоке, так и в любой другой точке земного шара мало что может ускользнуть от орлиного взгляда спутников Национального управления воздушнокосмической разведки США. Полученные данные в сочетании с агрессивными иракскими заявлениями вызвали однозначную и твердую реакцию со стороны администрации Буша, предупредившей Ирак, что США «поддержат своих друзей» в регионе. Однако это предупреждение при всей своей оперативности было далеко не таким весомым, каким могло показаться. Это был лишь своего рода предупредительный выстрел. На самом деле заявление США было основано на том неверном предположении, что Саддам не имел в виду то, что он сказал.

Госдепартамент и ЦРУ были убеждены, что Саддам блефует и не намеревается предпринимать никаких действий, и кувейтцы, теперь уже не на шутку напуганные, согласились с этим, обратившись к своим американским друзьям с просьбой не делать никаких агрессивных заявлений, «так как они могут накалить обстановку». Саддам использует угрозы лишь в качестве средства давления, считали кувейтцы, и к тому же (здесь был намек на многочисленные грубые промахи разведки) они уже сталкивались с подобной ситуацией — Саддам Хусейн выступал с подобными угрозами и прежде. Не было «никаких оснований для тревоги, и США следовало бы воздержаться от обострения ситуации». В одном отношении, однако, кувейтцы ошибались. Саддам действительно делал аналогичные заявления в прошлом, но при этом они звучали исключительно на закрытых встречах представителей арабских стран. Прежде он никогда не выступал с подобными угрозами публично. На этот раз, с учетом его сомнительного положения в качестве самозваного лидера арабов-антисионистов, он рисковал многое потерять, особенно в собственной стране, если бы ему не удалось подкрепить свои слова делами.

Прислушиваясь к опасениям Кувейта, Америка изменила тон своих официальных заявлений, однако ее действия показывают, что не все члены разведывательного и политического сообщества США были согласны с правильностью этого шага. Администрация США засомневалась в том, что Саддам просто «бряцал оружием» (как он уверял встревоженного президента Египта Мубарака), 24—25 июля 1990 года. США начали готовить к отправке в Персидский залив самолет-топливозаправщик КС-135 и объявили о проведении крупных совместных учений, чем сильно обеспокоили кувейтцев. В багдадской прессе появились тревожные сообщения об «иностранных войсках, вторгающихся в регион». Для Кувейта «иностранные войска» могли означать две разных вещи — американцев или иракцев. Они не хотели видеть ни тех, ни других и призывали Вашингтон к сдержанности.

При ретроспективном взгляде на события двух последних недель июля 1990 года хорошо видно, насколько быстро развивалась ситуация. В какой-то момент Саддам Хусейн принял решение начать процесс вторжения, но трудно сказать точно, когда это произошло. В этом отношении мог бы оказаться полезным надежный агентурный источник в Совете революционного командования. Конспирологические теории о давнишних планах Ирака по захвату Кувейта не выдерживают никакой критики. Ирак с давних пор мечтал завладеть Кувейтом и его нефтью и со столь же давних пор имел возможность сделать это — военный потенциал Ирака позволял ему захватить Кувейт когда угодно. Любое действие совершается тогда, когда появляется намерение действовать. Окончательное решение, по всей видимости, было принято Саддамом в самый последний момент. То, что 15—16 июня Ирак всего-навсего бряцал оружием, не подлежит сомнению. К 25 июля Саддам уже решил предпринять вторжение и начал вынимать клинок из ножен.

Перед аналитиком разведки встают два вопроса: можно ли было удержать Ирак и что подтолкнуло Саддама Хусейна перейти от пустых угроз к рискованным действиям? Ясно, что первые признаки реально надвигающейся опасности появились где-то в мае 1990 года, когда Саддам начал свою пропагандистскую кампанию против ОАЭ и Кувейта из-за цен за нефть. Разумеется, это становится ясно лишь постфактум, и здравый смысл подсказывает нам, что ни одна страна не пойдет на риск военного кризиса на основании нескольких заявлений со стороны хвастливого и неплатежеспособного соседнего государства, даже если последнее находится под властью паранойяльного диктатора. Любая разумная оценка, сделанная в то время, заставила бы усомниться в серьезности угроз Саддама, особенно с учетом его затруднительного положения.

Однако те первые признаки с течением временем стали подкрепляться непрерывным барабанным боем агрессивных заявлений и растущих требований. За период с конца мая по июль 1990 года количество угрожающих разведывательных индикаторов выросло с одного-двух до нескольких десятков. Панели сигналов и оповещений западных разведслужб показывали весьма недвусмысленную картину. Между маем и июлем 1990 года кто-нибудь должен был принять меры по удержанию Саддама от перехода за черту дозволенного.

Даже если предположить, что западная разведка допускала возможность нападения на Кувейт, проблема сдерживания Саддама со временем растворилась в дипломатической неопределенности, когда США ослабляли свою жесткую позицию необычайно противоречивыми «разъяснениями». Например, когда 21 июля США направили в Персидский залив самолет-топливозаправщик КС-135 и военные суда, чтобы, как заявил Пентагон, «показать Саддаму Хусейну, с чем ему придется иметь дело», помощник министра военно-морских сил поспешил «разъяснить ситуацию», сообщив прессе, что на судах не поддерживается состояние боевой готовности. 24 июля, когда Пентагон заявил, что «США обязаны... поддержать самооборону наших друзей в Заливе», официальные лица наотрез отказались подтвердить, что США придут на помощь Кувейту, если Кувейт будет атакован. Это напоминало агентство новостей, в котором все сошли с ума. «Разъяснения» пиарщиков не усиливали, а заглушали дипломатические сигналы.

Во всех головах царила путаница. Поддерживали США в 1990 году Кувейт или нет? Если сегодня, по прошествии многих лет, мы по-прежнему этого не знаем, тем более этого не знали иракцы в описываемый период. Они пребывали в растерянности. Была ли эта типичная для Соединенных Штатов двусмысленность неотъемлемой частью американской стратегии сдерживания — бесконечным откладыванием окончательного решения с целью дать агрессору возможность одуматься? Или американцы просто играли в благородство, поддерживая кувейтцев добрым словом, но не желая оказывать никакой реальной помощи? Каковы были истинные намерения президента Буша? 25 июля озадаченный Саддам Хусейн решил во всем разобраться. Совершенно неожиданно, с уведомлением всего за один час, он пригласил к себе на аудиенцию американского посла в Багдаде Эйприл Глэспи, чтобы узнать от нее о намерениях США. Глэспи наконец-то достигла желанной дипломатической цели, к которой безуспешно стремилась в течение предыдущих двух лет,— побеседовать лично с иракским диктатором.

Отчеты об этой встрече, сыгравшей роль спускового крючка в развязке Войны в Заливе, разнятся между собой. Двумя основными источниками являются стенограмма выступления посла Глэспи на слушаниях в сенатском комитете по международным отношениям в Вашингтоне 20 марта 1991 года и официальная иракская версия беседы, которая никогда не ставилась под сомнение Госдепартаментом США. Создается впечатление (быть может, ошибочное), что эта беседа дала Саддаму Хусейну понять, что, если он выступит против Кувейта, США не станут вмешиваться в конфликт каким-либо серьезным образом. Если так, то эта встреча стала катастрофическим просчетом с обеих сторон.