ГЛАВА ШЕСТАЯ Около Карса

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Около Карса

Предположение идти на Эрзерум. — Налет на Ольту. — Приезд главнокомандующего. — Карские укрепления. — Предположения насчет штурма. — Ночь со 2 на 3 июня. — Первая неудача

Наступал конец мая, драгоценное и в военном деле время уходило и уходило, а мы все стояли или кружились около Карса. Очень важно было на что-нибудь решиться и решиться безотлагательно: или брать Карс, или идти далее, на Эрзерум, против армии Мухтара, чтобы не дать ей организоваться, оставив под Карсом только наблюдательный отряд. В кампанию 1855 г. главнейшие наши военные действия и цели сосредотачивались около Карса; но тогда в этой крепости заключена была главнейшая часть анатолийской армии и других войск у турок почти не было. Омер-паша высадил свои армии на черноморском побережье, где они бесцельно утопали в грязи и болотах Мингрелии, на берегах Интура. В нынешнюю же войну турки распорядились несравненно умнее. В Карсе у них был гарнизон от 15 до 20 тыс. человек, достаточный только для обороны этой крепости; главнейшая же армия формировалась и сосредоточивалась около Эрзерума, за Саганлугским хребтом. Затратив время и силы на взятие такой сильной крепости, как Карс, мы не решали участи кампании; после успешной осады, а может быть и во время ее, нам пришлось бы еще видаться с нетронутой и многочисленной армией неприятеля. К тому же, не в Карсе, а в Эрзеруме сосредотачивались все военные запасы и другие условия, играющие важную роль при формировании и сборе турецких войск. Прочное занятие Эрзерума обеспечивало бы за нами всю страну, начиная от долины Ефрата — на юге, до Аджарских гор — на севере. Не следует забывать, с другой стороны, что и европейская Турция черпает свои главнейшие военные силы из Малой Азии. Занятие такого важного пункта, как Эрзерум, в значительной степени парализовало бы этот источник. Что касается до Карса, то он вынужден был бы сдаться без боя. Наблюдательный отряд в два-три полка пехоты и несколько казачьих полков были бы совершенно достаточны, чтобы не дозволять карсскому гарнизону предпринимать вылазки и фуражировки на значительное расстояние. В этом отношении мы имели даже опыт во время ардаганской экспедиции, когда под Карсом оставались очень незначительные силы. Недостаток продовольственных запасов сделал бы, со временем, то, что не в состоянии часто совершить крупповские пушки и самые отчаянные штурмы.

Генерал-адъютант Лорис-Меликов, как мне достоверно известно, склонялся в пользу немедленного движения за Саганлуг. В середине мая предположению этому дала сильную поддержку отважная экспедиция, предпринятая ардаганским отрядом. Начальником нескольких батальонов и конных сотен, оставленных в Ардагане, был полковник Комаров, младший брат генерала, командовавшего кавказской гренадерской дивизией. 20 мая полковник Комаров с частью своего отряда выступил из Ардагана и в два дня, смелым налетом, нагрянул на часть турецких войск, охранявших северный проход через Саганлугский хребет, в ущелье Пеняк и в г. Ольты. Расположенные здесь турецкие войска имели, между прочим, целью действовать при первой возможности против Ардагана. Полковник Комаров предупредил их своим неожиданным появлением. Турки отступили без боя, а наши войска заняли Пеняк и Ольты, захватив значительное число различных военных запасов, в том числе 2 000 ружей и 500 000 патронов. Оценивая всю важность этих двух пунктов, в случае движения на Саганлуг, полковник Комаров донес командующему корпусом, что не двинется обратно из Ольты, не получив на то особого приказания.

Таким образом, часть необходимых условий к движению за Саганлуг была уже соблюдена: северный путь находился уже в наших руках; горные проходы по дороге из Карса в Эрзерум, по всем сведениям, не были заняты турками; отряду генерала Тергукасова также нетрудно было бы подвинуться вперед, особенно при совокупном наступлении главных сил и ардаганского отряда на фланги и тыл турецкой армии, которая тогда еще не вполне была готова к действию. Сосредоточившись у Гассане-Кале или в другом пункте, у Эрзерума, все три отряда могли бы представить очень достаточные силы для операций против войск Мухтара-паши. Но для всего этого нужно было торопиться; необходимо было еще, чтоб рионский отряд генерала Оклобжио прекратил свое трудное и стратегически неважное наступление против Батума и укрепленных турками позиций, прикрываемых огнем неприятельских броненосцев; генерал Оклобжио (как и случилось впоследствии, после ряда неудач и значительных потерь) мог бы занять оборонительное положение, а добрая часть его войск перешла бы к главным силам или для охранения тыла их.

Для решения всех этих вопросов и предположений необходим был приезд великого князя главнокомандующего; но приезд этот задерживался восстанием в Абхазии, все более и более разгоравшимся, и волнениями в других частях Кавказа. Полковнику Комарову послано было приказание отступить в Ардаган, куда он и выступил 25 мая; а из Александрополя, как можно скорее, потребована была осадная артиллерия. Все это служило признаками, что саганлугская экспедиция на время отложена, что решено прежде разделаться с Карсом. По господствовавшему, однако, в лагере убеждению, такая разделка не могла нас задержать надолго. Для взятия Карса, по мнению многих, было необходимо: 1) устройство осадных батарей, для чего считалось достаточным одной ночи; 2) три дня усиленной, непрерывной бомбардировки и, наконец, штурм одного или двух укреплений. Из остальных, полагали, перепуганные турки сами побегут, да и карсские жители их выгонят... Мы мерили, таким образом, на ардаганский аршин!..

26 мая состоялся приезд августейшего главнокомандующего в лагерь при селении Мацра. Приближение этой минуты чувствовалось уже за несколько дней. Генерал- адъютант Лорис-Меликов, оставив отряд Геймана в Аравартане, вернулся в наш северный лагерь. На особо отведенном и тщательно убранном от камней месте, в центре лагеря, раскинулись палатки Главной квартиры. На первой линейке, в середине, одиноко стояла ставка главнокомандующего; с боков, на некотором расстоянии, и сзади ее протянулись палатки чинов Главной квартиры и свиты. В последнем ряду раскинут продолговатый столовый шатер. Далее опять стояли палатки, назначенные для прислуги, за ними шли коновязи лошадей Главной квартиры и, наконец, бивуак конвоя.

Установка и устройство Главной квартиры служили немалым развлечением для нашего лагеря в эти дни застоя в военных действиях. Кто не призван был сам хлопотать, тот ограничивался осмотром того городка, который с виду имело помещение Главной квартиры; кто не мог сделать осмотра, тот ограничивался наблюдениями издали или расспросом других. Войска приготовлялись к возможно торжественной встрече главнокомандующего. Лагерь чистился и прибирался. Комендант, казалось, удвоился и был в движении, более нежели когда-нибудь. Кое-где учреждены были новые караулы, чтоб лишний люд не шатался и установленный наружный порядок не был нарушен. Наконец, после обеда 26 мая все было готово к приему августейшего главнокомандующего. За исключением дежурных частей, батальоны 39-й пехотной дивизии под ружьем, с распущенными знаменами и музыкой, в лагерной парадной форме заняли свои места, еще с утра обозначенные желнерами. Углом от пехоты стояли артиллерийские роты. Несколько раз заблаговременно прорепетированный, почетный караул от Бакинского полка со знаменем и музыкой вытянулся в струнку около походной церкви, у входа которой ожидало военное духовенство в облачении. Начальство, в мундирах, лентах и шарфах, готовилось сесть на лошадей. Штабные и свободные от службы офицеры, главные военные медики и чиновники военных управлений в парадной форме вытянулись в длинную линию около почетного караула. Словом, наш военный лагерь превратился на минуту в своего рода Царицын луг.

С наблюдательного поста впереди лагеря уже верст за пять виднелось приближение экипажей Главной квартиры, окруженных казаками. Спустившись в небольшую балку, бывшую впереди лагеря, экипажи остановились. Великий князь главнокомандующий сел на коня и в сопровождении свиты направился к лагерю. Взвились сигнальные ракеты, на передовой линейке выстроились караулы и забили барабаны. Корпусный командир со свитой поскакал навстречу. Не сходя с лошади, августейший главнокомандующий обнял и поцеловал генерал-адъютанта Лорис-Меликова. Далее, с обнаженной саблей и почетным рапортом, лихо подскакал генерал Девель, командовавший парадом, и скоро оглушительное «ура» и торжественные звуки музыки огласили лагерь: главнокомандующий объезжал войска. Проскакав по фронту, главнокомандующий еще раз объехал войска, чтоб благодарить каждую отдельную часть за недавние военные подвиги. Затем он зашел в церковь, а после этого принял почетный караул. По окончании парада все разошлись, довольные приветливостью и похвалами великого князя и надеждой на решительные действия. По окончании торжественной встречи опять приходилось вспомнить о турках, о войне, о Карсе, укрепления которого уж мы довольно долго созерцали то с той, то с другой стороны.

Вечер и следующий день прошли частью в отдыхе, частью в совещаниях начальства. Вероятным последствием этих совещаний следует считать, что второй бригаде 39-й пехотной дивизии под начальством генерала Ореуса приказано было перейти на левую сторону Карс-чая и расположиться на несколько выдвинутой позиции, впереди Бердых-чая и селения Мелик-кев.

28 мая главнокомандующий ездил в лагерь генерала Геймана. Путь лежал по западной стороне карсских укреплений, через Чалгаурские горы. Этот путь мне пришлось совершить уже второй раз; теперь мы ехали по значительно улучшенной и разработанной дороге, на всем протяжении которой нас встречали различные части кавалерии. Тут я впервые имел удовольствие видеть нижегородцев и северцев, а в аравартанском лагере — знаменитые полки кавказской гренадерской дивизии, с которыми пришлось потом переживать столько радостей и горя. В аравартанском лагере повторилась встреча, устроенная 26 мая в Мацре. Во время нашего отдыха и обеда со стороны северных и восточных укреплений Карса слышались довольно частые орудийные выстрелы. Возвратившись, мы узнали, что лагерь генерала Ореуса у Мелик-кева был засыпан турецкими гранатами. Незаметно выдвинув полевую батарею из Мухлиса, турки открыли по нашему лагерю учащенную пальбу. По счастью, особых потерь этот сюрприз не причинил отряду генерала Ореуса. Несмотря на гранаты, батальоны собрались без всякого переполоха, а батареи быстро выдвинулись и прогнали непрошенных гостей. Между тем на правом, противоположном берегу Карс-чая значительное число турецких батальонов вышли из-за укреплений Карадага и Араб-Табии и двинулись против лагеря при селении Мацра. В это время генерал Девель, инженеры и артиллерийские офицеры производили рекогносцировку, выбирая места для будущих осадных батарей. Генерал Девель, заметив решительное наступление турок, вызвал остававшуюся в лагере первую бригаду своей дивизии. Как только показались наши батальоны, турки не замедлили повернуть назад. Все дело кончилось одной тревогой.

Обсуждая этот случай, некоторые удивлялись, откуда это турки набрались такой смелости, решаясь среди белого дня наступать на наш лагерь? Большинство же, на основании россказней лазутчиков, держались того мнения, что на подобные выходки карсский гарнизон вынужден вследствие тревожного настроения жителей города, настоятельно требующих, чтоб гарнизон или дал сражение русским, или очистил крепость. Наученное печальным опытом прошлой войны, карсское население и слышать, будто бы, не хочет об осаде; при первой, пущенной с нашей стороны, гранате, оно взбунтуется и потребует сдачи крепости. «Только с трудом и ложными обещаниями о приходе армии Мухтара-паши жители Карса сдерживаются от беспорядков», — прибавляли к этим рассуждениям наши лагерные вестовщики. С такими-то Успокоительными мыслями приступали мы к осадным действиям под Карсом.

Осадная артиллерия и парк наконец прибыли в лагерь. Доставлено было всего 110 или 115 орудий, из которых большую часть составляли 24-фунтовые нарезные, заряжающиеся с казенной части пушки и 6-дюймовые мортиры. Выстроившись в два ряда, осадные орудия заняли довольно обширное пространство и представляли очень внушительный вид. Армяне и турки соседних сел с любопытством на них посматривали; другие были уже близко знакомы с ними, так как везли их из Александрополя и Кюрюк-Дара. По той же причине знали они хорошо и приблизительное количество доставленных в лагерь снарядов. Теперь значительное число арб согнано было для доставки орудий и снарядов на место будущих батарей. Соседнее население видело также, как изготовлялись платформы под орудия и штурмовые лестницы из дерева, проданного и доставленного из соседних деревень. Указываю на все эти факты, чтобы засвидетельствовать, что не от корреспондентов и не из газет неприятель узнает необходимые ему сведения; он не настолько прост, чтоб дней двадцать ожидать петербургских или лондонских газет и из просмотра их черпать указания для своих действий; те временные успехи, которые турки имели, приобретены ими не на основании преследований газет и корреспондентов. С другой стороны, я не знаю и никто и ни разу не указал случая, который доказывал бы, что мы воспользовались хотя одними разоблачением или нескромностью европейской печати насчет турецких позиций, планов и сил. Во время осадных действий под Карсом я и некоторые другие корреспонденты постоянно следили за ходом работ и часто посещали самые батареи, однако, от того никакого вреда не произошло. Мы воздерживались от описания многих фактов, относящихся к ходу осады, и публика о них до сих пор не ведает: но туркам ничто не мешало своевременно знать эти факты лучше нас всех. Мало того, мне не раз случалось удостовериться, что на лагерном базаре самые важные секреты узнавались всегда раньше, часто за несколько дней, нежели они делались достоянием корреспондентов и даже начальников отдельных частей. Все это очень понятно; мы жили и действовали не в безлюдной степи, а среди населенной страны; население это имеет глаза и уши, с которыми, к сожалению, нельзя поступить, как с корреспонденцией или газетной статьей.

Первая осадная батарея сооружена была ночью, 29 мая, впереди лагеря генерала Ореуса. Она была в четыре орудия и предназначалась не для действия против турецких укреплений, а для обстреливания тех мест, где предположено было соорудить уже настоящие осадные батареи. С той же целью построены были в следующую ночь две батареи на правом берегу Карс-чая, на небольшой возвышенности, именуемой Кабах-тана.

Карские укрепления остались почти на тех же местах, где они существовали и в 1855 г. Без сомнения, внешность и сила редутов и укреплений значительно изменились и представляли теперь несравненно больше затруднений для нападающего. Так, например, более доступные тогда Шорахские высоты и Чахмахская возвышенность имели теперь очень грозный вид. Карсские укрепления, как известно, славятся тем, что они сооружены на возвышенностях, представляющих как бы естественные форты; осаждающему же негде поставить батарей, которые командовали бы над укреплениями крепости и могли производить сколько-нибудь действительный огонь. Идти на штурм приходится по открытой местности, а эскаладу делать по страшной крутизне, которая и без искусственных препятствий представляет много затруднений. При нынешнем беспощадном ружейном огне трудно даже вообразить, какая сверхъестественная сила могла бы помочь штурмующему проникнуть в подобные укрепления.

Между тем, повторяю, мы заготовили уже штурмовые лестницы и готовились справиться с Карсом в течение нескольких дней. Юго-восточная сторона Карса более доступна; здесь оборона только искусственная, естественных препятствий нет. Форт Хафиз-паша расположен на равнине; но допустив, что эта часть укреплений была бы взята, мы очутились бы тогда под страшным огнем с Карадага и Араба, которые, вместе с цитаделью, возвышаются над городом и юго-восточными укреплениями. Удержаться тут было бы трудно. У нас предположено было соорудить до семи батарей против шорахских укреплений: Техмас, Тип-тапеси и Лаз-тапеси; главным же образом сосредоточить огонь на северных укреплениях, против Мухлиса и особенно против Араба или «арабки», как его прозвали солдаты, и Карадага.

Большая часть батарей предполагалась на правой стороне Карс-чая. Из этого видно, что предполагалось штурмовать Араб и Карадаг; против всех западных укреплений и Мухлиса действовать только демонстративно, для отвлечения сил гарнизона, а южную и восточную стороны оставить совершенно свободными. Этим надеялись устроить туркам «золотой мост» как в Ардагане. Рассчитывали, что после занятия нами хотя одного сильного укрепления, гарнизон, побуждаемый страхом и волнениями карсских жителей, убежит по оставленному ему широкому пути к Саганлугу. Тут уж его доконала бы наша кавалерия, стоявшая на юго-западе, возле Аравартана.

В ночь со 2 на 3 июня решено было разом соорудить и вооружить все батареи, как с северной стороны, так и против Шорахских высот. Первая задача выпадала на войска генерала Девеля, а вторая — на эриванский отряд генерала Геймана. Вечером, в один час, войска обоих лагерей должны были двинуться с орудиями на назначенные места и построить в течение ночи батареи с таким расчетом, чтоб с рассветом по всей линии могла загораться канонада. В первоначальном плане произошло только следующее изменение: признано, что иметь только одну бригаду в Мацре, против Араба и Карадага, особенно ввиду штурма, было бы слишком недостаточно; поэтому вторая бригада 39-й дивизии была возвращена из Мелик-кева, а вместе с тем некому уже было сооружать и прикрывать батареи против Мухлиса, на левом берегу Карс-чая, отделенного от правого огромным оврагом и очень крутыми спусками. Поэтому предположение соорудить здесь несколько батарей было отменено, а прежде устроенные батареи, впереди лагеря генерала Ореуса, — сняты.

2 июня целый день в лагере замечалась лихорадочная деятельность. Войска готовились к усиленной ночной работе, снабжались пищей и шанцевым инструментом. Артиллерийские снаряды укладывались на арбы и вывозились на местность впереди лагеря; туда же направлялись и осадные орудия. Полевые батареи готовились поддержать, в случае нужды, своим огнем сооружение батарей. Часам к семи вечера все уже было на месте, в довольно просторной ложбине, версты полторы впереди лагеря. До Карса было до восьми верст: батареи предполагалось соорудить на расстоянии 1500—1700 сажен от укреплений; таким образом, ночью нужно было продвинуться вперед верст на пять. Желая быть свидетелем всей этой сложной работы, я сел на коня и выехал из лагеря. В ложбине, о которой я упомянул, арбы со снарядами стояли еще в беспорядочной куче: осадные орудия выстраивались по четыре; раздавались командные слова, суетились артиллерийские офицеры, каждый около своих пушек. Впереди своих четырех орудий, уже изготовленных к походу, сидел на коне, насупившись и закутавшись в бурку, мой добрый знакомец Р. Я подъехал, чтоб пожать ему руку и пожелать успеха.

— Приезжайте же завтра на мою батарею, — говорит он.

— Непременно приду...

— Что ж, по уговору, шампанское будет? — спрашивает другой артиллерист.

— Прежде-то подбейте орудия Арабки.

— Да уж это, как Бог свят!

Мы простились, и я еду дальше. Войска выстраиваются по числу батарей; назначенные для земляных работ части, кроме воинского вооружения, снабжены кирками, топорами, досками для платформ. У каждого солдата я замечаю несколько полотняных мешков. Один из этих мешков мне показывают. Полотно довольно тонкое: длина мешка около аршина, ширина наполовину меньше. Их набьют землей, составят из них стенки и пересыпят еще слоем земли, а сверху дерну положат, чтоб неприятелю не был заметен профиль батареи. Впереди этих рабочих команд стоят войска, которые будут прикрывать работы, выдвинувшись вперед. Если турки вздумают сделать вылазку, эти войска должны энергично отбросить их. Подавать сигналы, даже курить не велено; идти приказано в полнейшей тишине, чтоб турки не заметили. Команды и распоряжения будут передаваться словесно, через ординарцев и адъютантов.

Еще часа два до начала движения. Ожидать скучно. Впереди раздаются выстрелы с наших подготовительных батарей на Кабах-тале. Завтра часть этих орудий снимется, так как надобности в них уж не будет. Я поехал на Кабах-тапу. Турки стреляют лениво; когда мы молчим, и они бездействуют: мы начинаем палить, и они отвечают. Неприятельские снаряды падают или впереди батареи, или позади ее. На Арабке есть пушка, которая иногда возьмет да и выкинет такую штуку, что снаряд летит с версту и далее за наши батареи. У нас таких дальних орудий нет. Самое безопасное, сравнительно, место по бокам батареи, где обыкновенно и располагается прикрытие. Не дурно также и на самой батарее, позади бруствера. Как только сигнальщик закричит «Граната!» или «Опять пустил, ваше благородие!», обыкновенно раздается команда «садись», и прислуга орудий лениво, не торопясь, усаживается около бруствера. Сердито жужжа и сверля воздух, перелетает снаряд через головы, ударяется в землю и взрывается, подымая коричневый столб дыма и пыли. Опять раздается команда «К орудиям!», и наши спешат возвратить гостинец. «Первое пли!» или «Второе пли!» кричит офицер, проверив наводчика, и батарея вздрагивает от оглушительного выстрела 24-фунтовой пушки или шестидюймовой мортиры.

Поглазев на батарее, возвращаюсь назад. Густые, темные тучи с юга и запада заволакивают горизонт. «Как бы дождь не помешал», — думается мне. Подъезжаю к войскам и вижу уже около них генерала Девеля. Он лично принял команду и собирается провести в поле всю ночь. Только что он объехал батальоны и сказал короткую, но сильную речь. Генерал Девель отлично умеет говорить с солдатами. Узнав, наконец, что их ведут не на рекогносцировку, а на действительное дело, войска отвечали генералу воодушевленным «ура»; многие шапки полетели в воздух.

Генерал Девель приказывает выдвинуть цепь и сам командует, каким частям где расположиться. Сильный голос его раздается далеко, не хуже трубы. В это время стал накрапывать дождь и скоро сделался настоящей ливень.

— Надеть шинели, вольно! — командует генерал, а сам остается в одном сюртуке.

— Да вы бы хотя пальто надели, — говорю я.

— А вы бы не мокли, — отвечает он.

Мне и хочется вернуться в лагерь, но я решительно прогоняю эту малодушную мысль. Если все они мокнут, останусь на дожде и я. А дождь все льет и льет. Через час, когда уж близко было к ночи, земля сильно растворилась; ноги людей и лошадей сильно вязли и облипали клейкой грязью. Общее настроение несколько охладилось. К генералу Девелю подъехал начальник артиллерийской бригады.

— Трудно будет провести батареи, — говорит он.

Генерал Девель уж сам сознает эту трудность, особенно для осадных орудий. К тому же он только что удостоверился, что не всем офицерам, назначенным начальниками работ, были в точности известны места будущих батарей. Некоторые из них знали это только по карте, а ночью и в хорошо знакомой местности легко ошибиться. Главного руководителя, инженер-полковника Бульмеринга, невозможно было отыскать; за ним уж послано несколько ординарцев. «Пожалуй и к свету не доберемся», — ворчит старый генерал и приказывает начальнику дивизионного штаба ехать в лагерь и доложить обо всем корпусному командиру.

— Не говорите только об инженерах, это устроится! — добавляет вдогонку генерал Девель.

Сообщив, что пройдет еще добрый час, пока возникшее недоразумение разъяснится, и что в это время можно успеть напиться чаю и потеплее одеться, я тоже поскакал в лагерь. Получив уведомление генерала Девеля, командующий корпусом сам отправился к войскам. В то же время генералу Гейману послана была телеграмма с извещением, что вследствие дождя движение впереди Мацры будет затруднительно, и что генерал Девель высказывается в пользу отмены предположенных работ. Долго не было ответа из эриванского лагеря. Наконец, около полуночи пришла телеграмма генерала Геймана. Из нее было видно, что телеграф что-то напутал, так как генерал Гейман понял, что движение к Мацре отменено окончательно, не дожидаясь его мнения; поэтому, извещал генерал Гейман, он приказал своим войскам возвратиться в лагерь. Между тем отряд генерала Девеля был уж в пути, и некоторые части приступили даже к сооружению батарей. Корпусный командир находился при войсках. Очевидно, выходила путаница, предположенный план разрушался. Помощник начальника Корпусного штаба, полковник Немирович-Данченко, сам повез депешу к корпусному командиру.

В это время со стороны Карса ясно стали доноситься ружейные выстрелы. Один залп следовал за другим. «Мы открыты, турки проведали», — мелькнула у меня мысль. Я вскочил на коня и поскакал, стараясь догнать полковника Немировича-Данченко; но он уж успел проехать цепь, стоявшую впереди лагеря. Здесь меня остановили, так как я не знал пропуска; по счастью, караульный офицер узнал меня и велел дать дорогу. Окунувшись за лагерем в полнейшую тьму, я не мог ехать скоро; на каждом шагу лошадь спотыкалась о камни; я пустил ее наугад. Взобрались мы, наконец, на какой-то пригорок и до меня стал доноситься спереди какой-то глухой шум; точно волны моря колыхались в ночной темноте. Чем более подвигался я, тем шум становился яснее. Я различаю уже скрип осей и топанье лошадей. В темноте почти натыкаюсь на арбы, нагруженные снарядами. Но, странное дело, они идут не вперед, а назад, в лагерь.

— Вы сбились, батареи сзади вас, — говорю я конвойному солдату, которого едва могу различить.

— Приказано вернуться, — отвечает тот, и какая-то сердитая нотка звучит в его голосе. — Эй, ты, шалтай-болтай, поворачивайся! — кричит он на аробщика.

Полковник Немирович-Данченко не отыскал корпусного командира и передал полученную из южного отряда телеграмму генералу Девелю. Узнав, что войска генерала Геймана возвращены в лагерь, генерал Девель, не медля ни минуты, сделал распоряжение об отступлении и своих войск. Ординарцы поскакали во все стороны передать это приказание. Ночное отступление с осадными орудиями — дело трудное. В темноте трудно было всех отыскать. Части были разбросаны на пространстве пяти-шести верст по местности волнистой, ночь непроглядная. Начатые работы нужно было уничтожить; общее отступление следовало тщательно прикрыть, чтобы турки не сделали вылазки. По счастью, перестрелка замолкла; наши охотники наткнулись было на турецкую цепь; всполошенный неприятель открыл огонь, но наши не отвечали.

Здесь кстати сказать, что когда вызвали охотников, для чего опрашивали каждую роту, то вперед вышли все ряды; в неохотниках никого не осталось и пришлось сформировать охотничью команду по жребию или по назначению. Таков дух наших войск!

Только к рассвету усталые и разочарованные войска вернулись в лагерь. Отступление совершено благополучно, без всяких потерь, хотя многим, особенно штабным офицерам, развозившим приказания, пришлось порядочно поблуждать в темноте. Все были недовольны этой первой неудачей — проклинали дождь, винили военно-походный телеграф. На другой или третий день после этой ночи получены были тревожные известия из Баязета; от генерала Тергукасова совсем не было известий. 3 июня турки сделали неожиданное нападение на аравартанский лагерь в надежде, что большая часть войск его оставила и ушла за Саганлуг. Карский гарнизон, как видно, уж знал, что необходимость заставит нас сделать эту экспедицию.