НИ ДВА, НИ ПОЛТОРА

НИ ДВА, НИ ПОЛТОРА

Мы про взрывы, про пожары

Сочиняли ноту ТАСС,

Но примчались санитары

И зафиксировали нас.

В. Высоцкий

Настала пора понять, что требовал в тот период от советских войск их Верховный главнокомандующий, что он делал и что ждали войска от своего Верховного главнокомандующего.

Во-первых, в условиях непосредственной подготовки Германии к войне с СССР, что было ясно всем, кроме Сталина, войска ждали от своего Верховного главнокомандующего решительных и целенаправленных мер по отражению предстоящей агрессии. Конечно, сюда следует отнести оперативную разведку противника, в том числе и воздушную, которую в ту грозную пору необходимо было проводить не раз в два года, а два раза в день. Причем решение на проведение подобных мероприятий должно быть в компетенции не выше командующего военным округом, а лучше по распоряжению командующего армией. Организация постоянной воздушной разведки позволила бы выявить опасную динамику в происходящих в приграничной зоне событиях, уточнить состав ударных группировок противника и их дислокацию, а также определить вероятные направления (главных) ударов и даже точное время вторжения.

Все эти рассуждения — не благие пожелания постороннего, а совершенно конкретные и исключительно обязательные к исполнению требования боевых уставов того времени. В частности, в Полевом уставе РККА[153] (ПУ-39), который появился на свет в 1939 году и определял боевые действия уровня полк — дивизия — корпус, все эти мероприятия в статье 385 формализованы следующим образом [40]:

«385. Разведка в обороне должна определить силу, состав основной группировки и направление главного удара противника. Еще на подходе воздушная и наземная разведка должна обнаружить колонны противника и, неотступно следя за ними, установить район сосредоточения и развертывания их.

В период сосредоточения противника главное внимание всех видов разведки должно быть уделено обнаружению группировки артиллерии и танков.

В дальнейшем разведка уточняет район огневых позиций артиллерии, выжидательные позиции танков, позиции химических частей (минометных), основную группировку пехоты, а также расположение или подход мотомеханизированных и конных частей».

Конечно, здесь встает закономерный вопрос: а каким это образом командир корпуса или дивизии (о командире полка речь вообще не идет) мог организовать воздушную разведку, если ни у того ни у другого в распоряжении не было ни одной авиационной части? Не будем строго судить разработчиков этого важнейшего для сухопутных сил боевого документа: видимо, они исходили из того, что этот устав станет настольной книгой командующего военным округом и его заместителей. Именно они, зная ситуацию в зоне ответственности военного округа, должны были организовать воздушную разведку, в том числе и в интересах конкретных тактических соединений.

В той войне нельзя было достичь стратегической внезапности, так как невозможно было скрыть сосредоточение колоссальных группировок войск численностью несколько миллионов человек, а также каким-то образом спрятать невероятно огромное количество вооружения, боевой и иной техники: десятки тысяч единиц танков, самолетов и орудий, сотни тысяч транспортных единиц. Совершенно очевидно, что об этом очень хорошо знали в Кремле и с не меньшим рвением, чем Гитлер, готовились к войне. Это подтверждается хотя бы объемами выпуска вооружения и боевой техники в Советском Союзе, а также «бурной» деятельностью по созданию в советских вооруженных силах 29 механизированных корпусов (вместо имевшихся до 1939 года четырех) со штатной численностью чуть более одной тысячи танков в каждом[154].

Однако именно в тех условиях, когда в приграничной зоне были сосредоточены крупные группировки советских войск, тем более было важно не дать противнику преимущество тактической внезапности, то есть нанести первые удары внезапно, уничтожить приграничные группировки, выйти на оперативный простор и благодаря этому захватить стратегическую инициативу. Читатель не должен забывать, что, по оценкам самих же немцев, Германия не располагала ресурсами к длительной войне на истощение и не готовилась к такой войне. Весь расчет делался на быстрый разгром основных советских сил уже на самом раннем этапе войны. Достижение тактической внезапности позволило Гитлеру фактически уничтожить всю западную группировку советских войск и поставило нашу страну на грань катастрофы. Трудно поверить, что все эти очевидные планы были непонятны высшим военным начальникам в Советском Союзе и что они не изучали опыт войны в Западной Европе. И действительно, открываем Материалы совещания высшего руководящего состава РККА 23–31 декабря 1940 года, внимательно читаем заключительную речь народного комиссара обороны Союза ССР Героя и Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и находим в ней следующие выводы [61]:

«Прежде всего, важно отметить, что массированное применение таких средств, как танки и пикирующие бомбардировщики, в сочетании с моторизованными и мотоциклетными войсками, во взаимодействии с парашютными и посадочными десантами и массовой авиацией, — обеспечило, помимо прочих причин, высокий темп и силу современного оперативного наступления.

Наступательные операции во время войны 1914–1918 гг. захлебывались только потому, что темпы наступления и темпы подхода оперативных резервов обороны были одинаковы. Обороняющийся при прорыве всегда успевал организовать новое сопротивление в глубине.

Немецкие танковые дивизии в 1939–1940 гг. упредили подтягивание этих резервов. И в том, что они первыми бросались вперед, сами создавали проходы в оборонительных полосах противника и сами развивали прорыв, есть свой определенный смысл.

Не случайно немцы применили новое построение для прорыва с танковыми дивизиями впереди. Их к этому принудила безнадежность попыток прорыва в войну 1914–1918 гг. Они правильно учли, что сила и успех современного наступления — в высоком темпе и непрерывности наступления».

Нет никаких сомнений в том, что нарком обороны, к тому же маршал и Герой Советского Союза, правильно понял суть современной (того времени) механизированной (танковой) войны, и главное, он уяснил для себя, что немцы эту суть не только хорошо знают, но и блестяще применяют на практике. Обращает на себя внимание глубина анализа действий немецких войск, особенно в смысле соотношения темпов наступления у нападающей стороны и темпов подхода резервов у обороняющейся стороны — нарушение этого баланса в пользу наступающей стороны является залогом успеха в «молниеносной войне». И это понимание Тимошенко, как главный военный начальник (если не считать будущего генералиссимуса), довел до всего руководящего состава РККА. Можно почитать и остальные великолепные доклады, написанные в том же духе, которые были сделаны на этом совещании и которые на деле оказались пустой болтовней, не имеющей абсолютно ничего общего с планами и тем более с практическими мероприятиями по подготовке страны к отражению предстоящей агрессии.

Если руководящий состав РККА прекрасно понимал, каким образом будет протекать будущая война, то почему не было предпринято абсолютно никаких мер, чтобы не допустить «высокого темпа и силу современного оперативного наступления» немецких войск 22 июня 1941 года? И это вовсе не наглая клевета в адрес Тимошенко, Жукова и, конечно, Сталина. Достаточно взглянуть на планы стратегического развертывания того времени, и мы, к ужасу, обнаруживаем в них некий «начальный период войны» продолжительностью 15–20 дней, после чего в войну якобы должны вступить основные силы советских вооруженных сил.

С какой же целью было проведено упомянутое совещание руководящего состава РККА — чтобы пообщаться, поболтать, продемонстрировать блестящие теоретические знания оперативного искусства, сделать доклады, выпить бокал шампанского и напоследок выбросить все эти доклады и выступления в чулан? О каком «начальном периоде войны продолжительностью 15–20 дней» можно говорить, если все основные оперативные задачи немцы в Польше решили менее, чем за 15 дней? Достаточно вспомнить — а Тимошенко должен был это помнить лучше нас, — что Советский Союз приступил к оккупации суверенной Польши 17 сентября (1939 года), то есть на 17-й день войны, когда разгром польских вооруженных сил был уже делом решенным. В этой связи уместно напомнить читателям, что Минск, который находился на удалении 325 километров от границы, был захвачен немцами 28 июня (1941 года), то есть на 7-й день войны. Таким образом, история нам убедительно демонстрирует, что оккупация всей территории Белоруссии в течение первых двух недель войны была буквально запланирована советскими стратегами.

К решительным мерам необходимо отнести и жесткое пресечение любых попыток нарушения воздушного пространства СССР и несанкционированного пересечения государственной границы разведывательно-диверсионными группами. Подобная бескомпромиссная позиция наряду с прочим служит отличным средством демонстрации силы, пусть даже на уровне блефа, и заставляет задуматься потенциального агрессора о целесообразности планируемого вторжения.

Войска ждали от «вождя народов» и эффективных мер по подготовке к войне театра военных действий, например, минирования мостов, через которые 22 июня немецкие войска беспрепятственно ворвались на территорию СССР, постановку в приграничной полосе на выявленных предварительно направлениях продвижения немецких механизированных соединений противотанковых и противопехотных заграждений, оборудование и освоение долговременных защищенных огневых точек, развертывание значительных сил и средств ПВО для отражения массированных ударов противника с воздуха.

Народы великой страны искренне верили, что их Верховный главнокомандующий, вождь и «большой ученый» был хорошо осведомлен о тактике применения немцами войск в ходе разгрома Польши и Франции, понимал, какую роль в современной войне играют танки, и делал из этого правильные выводы, готовясь к войне с Германией. То есть вся страна была уверена, что опыт побед нацистов в Европе Сталин учитывал в ходе военного строительства, организации оперативной подготовки и боевой выучки советских войск. И действительно народы советской страны не обманулись в своих ожиданиях, о чем свидетельствует уже упомянутый Полевой устав РККА, или ПУ-39. Если его внимательно изучить, то легко видеть, что борьбе с танками и механизированными соединениями в нем уделено наибольшее внимание. Так, из 34 статей в разделе «Оборона» 17, то есть 50% от общего количества статей в этом разделе, в той или иной мере посвящены противотанковой проблематике. Глубину понимания советскими военными начальниками роли и значения противотанковой обороны наглядно демонстрирует, например, статья 381 ПУ-39 [40]:

«381. Особое внимание должно быть уделено созданию системы противотанковых препятствий как перед передним краем, так и по всей глубине.

На участках, лишенных естественных препятствий, должны быть созданы искусственные противотанковые препятствия — минные поля, надолбы, полосы малозаметных препятствий (МЗП), рвы и т.д.

Необходимо стремиться создавать “противотанковые мешки” из противотанковых районов и рубежей, для того, чтобы танки противника, прорвавшись в промежуток между двумя противотанковыми районами, встречались огнем с третьего и уничтожались в “мешке”.

Создавая систему противотанковых препятствий, необходимо учитывать, что противотанковые препятствия могут сыграть свою роль лишь в том случае, если находятся под действительным огнем артиллерии, ведущей огонь прямой наводкой».

Изложенные положения по оборудованию местности в противотанковом отношении органически дополняются статьями Полевого устава РККА 390-й и 391-й, посвященных действиям артиллерии и танков, соответственно [40]:

«390….

Противотанковая артиллерия является основным средством борьбы с танками как перед передним краем, так и в глубине оборонительной полосы. Ее группировка определяется степенью танкодоступности отдельных участков оборонительной полосы.

В распоряжении командира дивизии полезно иметь подвижный резерв противотанковых орудий (и противотанковых мин) для использования их на направлении главной танковой атаки противника.

391….

Танки должны входить в систему противотанковой обороны как одно из решающих активных средств. Основными задачами танков в обороне являются:

а) разгром противника, ворвавшегося в оборонительную полосу, и в первую очередь его танков».

Приведенные великолепные формулировки, идеально вписывающиеся в теорию и практику танковой войны (того времени), вызывают не только уважение, но и восхищение и даже умиление глубиной проработки противотанковой проблематики в Советском Союзе. Однако, уважаемый читатель, вы что-нибудь слышали, чтобы в июне (или даже в июле) 1941 года ударные танковые и механизированные соединения фашистов натолкнулись на «(непреодолимые) искусственные противотанковые препятствия, минные поля, надолбы, МЗП, рвы и т.д.», как это требует ПУ-39? Хочется спросить, на каких направлениях и в каких дивизиях были применены «подвижные резервы противотанковых орудий (и противотанковых мин) для использования на направлениях главной танковой атаки противника», а также понять, в каком именно месте советские танки разгромили ворвавшегося в нашу оборонительную полосу противника, в частности его танки.

Может быть, все это было на самом деле благодаря безупречному политическому чутью, стратегическому предвидению и неутомимым усилиям «мудрого» Сталина: и оборонительные полосы, и подвижные артиллерийские резервы, и танки, как решающее средство противотанковой обороны, а наши выдающиеся военные начальники, как это неизменно утверждают советские историки, по каким-то причинам забыли об этом написать в своих мемуарах? Речь даже не идет о «противотанковых мешках»: с ними, судя по всему, произошло то же самое, что и с «глубокой наступательной операцией» товарища Жукова. Оценивая ситуацию в июне 1941 года, приходится признать, что не зря утверждают философы, будто бы все в мире развивается по спирали. Так и хочется произнести знаменитую фразу графа Льва Николаевича Толстого: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить»[155], — как одну из характеристик войны столетней давности, но которая во многом повторилась ив 1941 году.

При подготовке к предстоящей войне следовало по большому счету провести переброску войск на угрожаемые направления[156], которые, как уже отмечалось, выше должны были определить соответствующие руководители на основании данных разведки, в том числе и регулярной воздушной. Одним из важнейших составляющих такой переброски, отвечающей духу предстоящей войны, должно было стать сосредоточение истребительно-противотанковых частей и подразделений на танкоопасных направлениях, которые обычно не проходят по лесам и болотам. То есть эти направления должны были определить уже названные «выдающиеся» военные начальники, а также командующие военными округами, исходя из разведывательных данных, анализа театра войны и характера предстоящих боевых действий. Читатель может еще раз взглянуть на карты, представленные на картах 2 и 3, чтобы самому убедиться в двух очевидных фактах. Во-первых, советские войска в больших количествах находились там, где они не особенно были нужны с точки зрения отражения немецкой агрессии, а во-вторых, их оперативное построение даже не предполагало организованную эшелонированную оборону.

Действительно, ошибка с выбором направлений главных ударов немцев и недостатки в оперативном построении советских войск отмечаются во многих исторических материалах, что не может не вызвать крайнего удивления, так как эта проблема является краеугольной в оперативном искусстве. Вот что о значении правильного выбора направлений главных ударов пишет майор (не полковник, не генерал и тем более не генералиссимус) В.М. Кравцов в 1942 году при анализе результатов Торопецкой операции[157] [31]:

«Высокий темп операции при прорыве на главном направлении был достигнут благодаря правильному выбору направления главного удара. Наличие дорог на этом направлении обеспечило возможность применения здесь большого количества артиллерии и танков, что, в свою очередь, содействовало быстрому разгрому противника».

Начало войны убедительно продемонстрировало, что отмеченные майором Кравцовым прописные истины относительно выбора и значения направлений главного удара очень хорошо усвоили и немецкие генералы, а также фельдмаршалы. Что же помешало советским маршалам, а тем более будущему генералиссимусу изучить самое простое пособие по этой проблеме, а также более внимательно проанализировать состав группировок немецких войск на западной границе, чтобы не ошибиться с определением направлений главных ударов немцев?

По мере нарастания угрозы войны войска ждали правильной оценки момента ее развязывания, а также конкретной, однозначной и своевременной команды встретить противника с оружием в руках, чтобы хотя бы не дать немецким войскам продвинуться в глубь территории Советского Союза.

Говоря строгим военным языком, страна ждала от своего руководителя государства таких мер, которые бы создавали наиболее благоприятные условия своим войскам для вступления в войну и максимально неблагоприятные условия войскам противника. Еще неизвестно, рискнул бы Гитлер на войну с СССР, если бы он увидел твердую и жесткую позицию советского руководства.

Что же было предписано делать войскам? Во-первых, под страхом расстрела было категорически запрещено пресекать попытки немцев по нарушению государственной границы. Так, всех летчиков, а также самолеты вместе с разведывательной аппаратурой и зафиксированными данными воздушной разведки в случае посадки самолетов на территории СССР немедленно возвращали немецкой стороне. Не пострадал ни один немецкий диверсант, пересекший границу и задержанный советскими пограничниками, хотя уставы и наставления требовали от пограничных войск открывать огонь по нарушителям. На недоуменные вопросы наркома обороны по поводу наглых нарушений фашистами советской границы Сталин отвечал, что Гитлер просил не обращать внимания на подобные инциденты, так как по неопытности летчики нарушают советское воздушное пространство непреднамеренно (заходя в него на глубину до 300 километров).

Вызывает крайнее удивление, что ни один нарушитель не предстал перед судом, как это случилось с летчиком Фрэнсисом Гэри Пауэрсом, самолет которого сбили советские зенитчики 01.05.1960. Такая твердая позиция Никиты Сергеевича Хрущева, в отличие от слюнтяйской Сталина, вызывает исключительное уважение, несмотря на многие сделанные Хрущевым ошибки экономического характера.

Вряд ли в мировой истории можно найти хоть одного руководителя государства, который так как Сталин целенаправленно бы содействовал вероятному противнику в его действиях по подготовке к предстоящий агрессии против своей же страны.

Если верить Арсену Мартиросяну, который приводит воспоминания какого-то летчика Архипенко[158], то «за день до начала войны в войска пришла шифровка, разрешающая сбивать» самолеты-нарушители [3]. Можно только восхищаться «прозорливости» и «своевременности» принимаемых Верховным главнокомандованием страны решений: фашисты месяцами беспрепятственно изучали нашу оборону, а когда эта работа была уже завершена[159], «вождь народов» разрешил сбивать самолеты-нарушители. Хотелось бы еще раз обратить внимание читателя на «манеру» управления войсками: вместо ясного и понятного любому военному приказа войскам «разрешалось» применять оружие по нарушителям. Это означало, что можно было их и не сбивать, позволяя нарушителям заходить в воздушное пространство СССР, что собственно и произошло утром 22 июня.

Какие могут быть претензии к командующему ЗапОВО, к командующему ВВС ЗапОВО, к командирам и летчикам? Разве они получили приказ, а не разрешение сбивать нарушителей? Можно ли найти Верховного главнокомандующего в самой захудалой «банановой» республике, который бы дошел до такого маразма и слабоумия, чтобы вместо приказов направлять в войска двусмысленные разрешения.

Одно из наиболее «замечательных» деяний сталинского режима в предвоенный период, которое нанесло серьезный ущерб боеготовности советских войск и о котором предпочитают помалкивать хвалители мракобесия, состоит в том, что руководители страны буквально закапывали деньги в землю и выбрасывали их (деньги) в воду. По первому пункту речь идет о строительстве укрепленных районов на новой (западной) границе. Эта грандиозная стройка советской «китайской стены» стала ярчайшим показателем скудости военной мысли (или предельного конформизма) у советских высших руководителей, отсутствия у них стратегического кругозора и способности адекватно оценивать объективную и совершенно доступную, то есть открытую информацию. Война в Европе убедительно показала, что стационарные оборонительные сооружения перестали играть значимую роль в современных условиях (условиях того времени). Нельзя отрицать определенную роль укрепленных районов в повышении боевой готовности войск, если их создание базируется на научно обоснованных принципах, в противном случае это лишь бессмысленная трата ресурсов. В частности, Манштейн при планировании строительства пограничных укреплений в Западно-Рейнской области[160] еще в 1936 году усомнился в целесообразности этой работы, по крайней мере в том, что эти сооружения должны быть ресурсоемкими и многочисленными. Вот что он по этому поводу отмечал в своем дневнике [37]:

«…укрепления имеют смысл лишь в том случае, когда они защищают от огня всех калибров. Сам по себе этот принцип совершенно верен. Но в большинстве случаев его реализация приводит к возведению огромных бункеров из бетона и железа, военная ценность которых слабо соотносится с материальными затратами на их строительство. Кроме того, опыт учит нас, что даже самая сильная оборона в итоге преодолевается улучшением средств нападения».

Это обоснованное предсказание сбылось через четыре года, и быстрый разгром Франции в 1940 году продемонстрировал практическую бесполезность линии «Мажино», за которой французы рассчитывали «отсидеться» неограниченное время. Такая судьба этой, считавшейся неприступной, оборонительной системы сооружений позволяла сделать логический вывод, что имеющиеся у советской власти ограниченные ресурсы предпочтительно направить на решение более значимых в современной войне проблем, например, на создание эффективной системы ПВО, совершенствование учебного процесса в военных учебных заведениях и на укрепление их материально-технической базы. Безусловно, эти ресурсы в нашей стране были крайне нужны для боевой выучки войск и оперативной подготовки штабов, а также для освоения новой боевой техники в условиях масштабного перевооружения войск.

Чтобы понять, какое бедственное положение в этих ключевых для полномасштабной войны областях сложилось в советских вооруженных силах к маю 1940 года, то есть за год до начала войны, и как необходимы были дополнительные ресурсы для модернизации образовательного процесса в военных учебных заведениях, достаточно прочесть несколько строк из акта передачи Наркомата обороны от Ворошилова Тимошенко в 1940 году [45]:

«СОСТОЯНИЕ КАДРОВ. Некомплект начсостава в армии составляет 21% к штатной численности.

Установлено, что ежегодные выпуски из военных училищ за последнее десятилетие едва покрывали естественную убыль, не создавая резервов для обеспечения роста армии и образования запасов[161].

Подготовка комсостава в военных училищах поставлена неудовлетворительно, вследствие недоброкачественности программ, неорганизованности занятий, недостаточности занятий, недостаточной загрузки учебного времени и особенно слабой полевой практической выучки.

Недостатком программ подготовки командиров в военноучебных заведениях является: проведение занятий преимущественно в классах, недостаточность полевых занятий, насыщение программ общими предметами в ущерб военным»[162].

Бедственное состояние образовательного процесса в советских военных учебных заведениях и его несоответствие требованиям современной войны (того времени), в первую очередь из-за нехватки средств, буквально через год заметил даже Верховный главнокомандующий, о чем он и объявил в своей речи перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года [60]:

«Наши военные школы еще отстают от армии. Обучаются они ещенастаройтехнике. Вот мнеговорили,в Артиллерийской академии обучают на трехдюймовой пушке[163].

Так, товарищи артиллеристы? (Обращается к артиллеристам.)

Военная школа отстала от армии. Военно-воздушная академия обучает еще на старых машинах И-14, И-16, И-153, СБ. Обучать на старой технике нельзя. Обучать на старой технике — это значит выпускать отстающих людей. Этому отставанию способствуют также программы. Ведь чтоб обучать новому и по-новому, надо изменить программу, но для этого надо много работать. Куда легче учить по старым программам, меньше забот и хлопот. Наши военные школы должны и могут перестроить свое обучение командных кадров на новой технике и использовать опыт современной войны. Наши военные школы отстают, это отставание закономерно[164]. Его нужно ликвидировать».

Сейчас трудно определить, когда именно Сталин сделал для себя такое феноменальное открытие по поводу низкого уровня подготовки в советских военных учебных заведениях, но он об этом открытии почему-то решил рассказать выпускникам академий за 47 дней до начала войны. Это совершенно бессмысленная болтовня, которая никакого отношения к выпускникам военных академий не имеет, тем более, что в речи Сталина нет даже намека на меры по ликвидации упомянутого отставания, как будто бы он для советских вооруженных сил был посторонним наблюдателем, а не Верховным главнокомандующим. Вместо этих пустых рассуждений об образовательном процессе молодых командиров, начальников и инженеров в условиях надвигающейся на страну смертельной опасности необходимо было нацелить на всестороннюю подготовку к отражению предстоящей агрессии, подготовку с полной отдачей всех духовных и физических сил — однако Сталин даже этого не сделал. Обсуждать же материально-техническую базу советских военных учебных заведений и переработку существующих учебных планов, а также выделение на это необходимых ресурсов Верховному главнокомандующему следовало совсем с другими людьми и совершенно в другом месте, не говоря уже о том, что начинать работу по модернизации учебного процесса надо было хотя бы за несколько лет, а не за 47 дней до начала войны.

Создается впечатление, как будто все эти значимые события с колоссальными и необоснованными затратами на оборонительные линии происходили не в Европе, а где-нибудь на Марсе, и информация о них была недоступна проводникам марксистско-ленинской идеологии, а также «выдающимся» военным начальникам и теоретикам, как о них отзываются многие историки. Общесистемные проблемы со стационарными оборонительными сооружениями в нашей стране усугублялись к тому же еще и русской спецификой, вытекавшей из слепого выполнения приказов высокопоставленных, но некомпетентных руководителей. Начать нужно с того, что по «непонятным причинам» главная полоса обороны создавалась практически по линии государственной границы. Глубокое предполье, за которое ратовали многие военные (настоящие) ученые и руководители, в том числе и советские, на значительных участках не было заблаговременно создано и занято войсками. В результате этого с началом войны немецкая артиллерия имела возможность поражать главную полосу обороны советских войск на всю ее глубину, а у советских войск, находившихся в глубине, не было времени для выдвижения и занятия своих полос обороны.

Собственно строительство укрепленных районов было бы еще полбеды, но Сталин пошел значительно дальше: он не закончил строительство и оборудование новых укрепленных районов (или УРов), но тем не менее разоружил оборонительные сооружения на старой границе (которая была до оккупации Польши). Как признается Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях»: [7]

«В феврале — марте 1941 года на Главном военном совете Красной армии дважды обсуждалось, как быстрее закончить строительство новых УРов и их вооружение. Ввиду разногласий, возникших на Главном военном совете, вопрос (по УРам) был доложен И.В. Сталину. Согласившись с мнением Г.И. Кулика, Б.М. Шапошникова, А.А. Жданова, он приказал снять часть артиллерийского вооружения с второстепенных участков и перебросить его на западное и юго-западное направления, временно приспособив эту конструктивно устаревшую артиллерию для новых сооружений.

Но тут случился казус: разоружить-то до начала войны часть УРов успели, а вот поставить это вооружение на новых УРах уже не хватило времени».

Говоря строгим юридическим языком того времени, налицо саботаж со стороны главы Советского государства в особо крупных размерах, направленный на подрыв боевой готовности вооруженных сил СССР на огромном пространстве вдоль западных границ страны, за который по тем временам был положен расстрел. Причем значительный ущерб был нанесен как в военной, так и в экономической сферах.

Чтобы понять масштабы экономического ущерба на создание оборонительной линии, которая оказалась абсолютно бесполезной для боевой готовности советских войск в июне 1941 года (фактически деньги действительно были бездарно зарыты в землю), достаточно привести следующие факты [39]. Для организации и руководства работами по строительству укрепленных районов на новой границе, а именно вдоль «линии разграничения германской и советской сфер интересов в Восточной Европе», было создано несколько управлений начальника строительства и 138 строительных участков. В целях обеспечения рабочей силой было сформировано 84 строительных батальона, 25 отдельных строительных рот, 17 автомобильных батальонов. Кроме того, на строительство привлекались 160 инженерных и саперных батальонов приграничных военных округов и 41 батальон из внутренних округов, то есть всего 201 батальон. Наконец, вместе с этими инженерными частями с весны 1941 года в строительстве участвовало 17 820 вольнонаемных рабочих.

Таким образом, Сталин якобы в угоду боевой готовности не только расходовал огромные финансовые и материальные ресурсы, но и на протяжении длительного времени отвлекал от боевой подготовки личный состав вооруженных сил, особенно инженерные части и подразделения. По разным оценкам, от 200 до 300 тысяч военнослужащих постоянно трудились на сооружении укрепленных районов, даже ни разу не потренировавшись в стрельбе из вверенного им оружия, не говоря уже о каких-то там специальных и тем более тактических занятиях. Здесь уместно отметить, что инженерные части и подразделения считаются высокотехнологичными войсками, что, кстати говоря, подтверждается следующим фрагментом из уже упомянутого ПУ-39 [40]:

«382. При оборудовании оборонительной полосы в инженерном отношении командиры войсковых частей и подразделений организуют и руководят оборонительными работами и несут полную ответственность за маскировку и выполнение в срок работ по укреплению своего участка и района. Инженерные части, как правило, используются для выполнения сложных и ответственных работ полкового и дивизионного значения и для руководства инженерными работами других родов войск».

К сложным работам, наряду с прочим, относятся устройство важнейших командных и наблюдательных пунктов, убежищ, противотанковых препятствий, установка прожекторов, обеспечение войск водой, постройка полевых дорог, необходимых для боевого и хозяйственного снабжения войск. Совершенно очевидно, что никто, кроме инженерных войск, эти работы выполнить не в состоянии. Сложность же этих работ определяется многими факторами, в том числе и таким сугубо военным, который сформулирован в том же ПУ-39:

«Все инженерные работы производятся в условиях тщательной маскировки как самого процесса работ, так и возводимых построек. Маскировка в целом проверяется контрольными снимками с земли и воздуха».

Для того чтобы инженерные войска были способны выполнять все возлагаемые на них сложные и ответственные работы, они, во-первых, комплектуются наиболее квалифицированными кадрами, с высоким уровнем умственного развития и хорошей физической подготовкой. Во-вторых, эффективность их деятельности определяется оснащением техникой, инструментом, оборудованием и расходными материалами. Наконец, в-третьих, для успешного решения поставленных перед инженерными частями задач они должны постоянно проводить тренировки, повышать свою квалификацию, отрабатывать взаимодействие с другими родами войск. Судя же по историческим материалам, многие инженерные части и подразделения вместо всего этого занимались совершенно бессмысленной и ненужной работой в качестве чернорабочих на строительстве укрепленных районов.

Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что отдельные советские руководители пришли к пониманию бесперспективности спорадического, слепого и бездумного подхода к расходованию таких колоссальных ресурсов на ненужные укрепленные районы. В частности, начальник Главного военно-инженерного управления генерал-майор инженерных войск Аркадий Федорович Хренов впервые (впервые в СССР, но не в Европе) обратил внимание на тот факт, что при планировании и создании укрепленных районов не учитывались два принципиальных фактора. Во-первых, каким силам противника должен противостоять укрепленный район, а во-вторых, кто, как и какими средствами должен вести бой в укрепленном районе. Исходя из этого понимания, он 12.10.1940 представил соответствующий доклад на имя начальника Генерального штаба, в котором, наряду с прочим, отмечал [39]:

«Изучение и обследование состояния укрепления наших границ показало, что система военно-инженерной подготовки ТВД (театра военных действий) недостаточно уяснена как по форме, так и по содержанию, что отсутствует единство взглядов по этому вопросу и в то же время наблюдается шаблонность приемов и форм укрепления границ… Главным же и основным недостатком укрепления наших границ является то, что вооруженная сила нашей страны, полевые войска, остается необеспеченной, а ТВД — неподготовленным для действий полевых войск».

Неизвестно, как отреагировал начальник Генерального штаба на эти исключительно весомые с военной и экономической точек зрения выводы самого авторитетного специалиста в СССР в военно-инженерной области и дошла ли эта информация до высших партийных руководителей страны, но работы по созданию укрепленных районов, на радость немцам, шли полным ходом до самого начала войны.

Наконец, убедить читателя в исключительной глупости принимаемых высшими советскими партийными руководителями решений, по крайней мере в отношении инженерного оборудования ТВД, должно и мнение современного специалиста, взявшегося за перо писателя, чтобы донести всю правду о той войне, принесшей такие страдания и лишения всему нашему народу [42][165]:

«От автора. Предвидя возражения читателей, которые станут перечислять артиллерийско-пулеметные батальоны УРов, их численность и вооружение, сразу скажу — да, были УРы и в них имелись гарнизоны и вооружение, хотя и не полностью. Но эти УРы не представляли собой сплошной труднопреодолимой оборонительной линии, полевые войска не могли опираться на них. Немцы же просто обходили их, часто даже не блокируя. А гарнизоны УРов не имели вооружения, которое позволяло бы им сражаться вне своих ДОТов[166]. Так что серьезной роли в боях они играть не могли».

Что касается выбрасывания денег в воду, то Сталин, непонятно по каким соображениям, распорядился выделить колоссальные ресурсы на развитие военно-морского флота, в частности на строительство нескольких линейных кораблей. Здесь даже непонятно, как комментировать такое «дальновидное» решение, если в то время воевать планировали с Германией, а не с США. Читатель наверняка догадается, что все эти стройки с началом войны свернули, но ведь израсходованные ресурсы уже не вернуть. Для понимания масштабов бессмысленно израсходованных ресурсов достаточно привести данные по строительству суперлинкоров типа «Советский Союз». С проектным водоизмещением в 65 150 тонн они даже по современным меркам поражают воображение: длина 269 метров, ширина 39 метров, осадка девять метров. Основное вооружение: девять пушек калибра 407 мм (три трехорудийные башни) и 12 пушек калибра 152 мм. Первоначально планировали построить 15 таких боевых кораблей, но с учетом реалий в 1938 году было заложено только четыре линкора:

? «Советский Союз»;

? «Советская Россия»;

? «Советская Украина»;

? «Советская Белоруссия».

При их строительстве советская промышленность столкнулась с колоссальными трудностями, которые были обусловлены в основном низким уровнем развития многих отраслей. В итоге к началу войны не построили ни одного корабля. Наибольшую готовность имели только два корабля: 21% и 18%. 10 июля 1941 года было принято официальное решение о прекращении строительства этих линкоров.

Еще одна специфическая тема, которую за версту обходят историки сталинского толка, заключается в масштабном советско-нацистском сотрудничестве в экономической сфере, которое внесло существенный вклад в дело укрепления боеготовности нацистской военной машины. Реальная выгода от такого сотрудничества для СССР, особенно с точки зрения боевой готовности, была крайне сомнительна — оно рассматривалось сталинской верхушкой как один из способов «оттягивания» начала войны с Германией, но привело к совершенно противоположному результату. Из имеющихся материалов следует, что это сотрудничество было поставлено таким образом, что оно фактически сводилось к существенной экономической помощи нацистскому режиму со стороны Советского Союза и таким образом к нейтрализации усилий Великобритании, Франции и США по экономической блокаде фашистской Германии.

Удивительно то, что нацистские руководители не только не скрывали этого факта, но в значительной степени этим даже бахвалились. Так, нацистский посланник Карл Шнурре в одном из своих выступлений на страницах журнала «Дер Дойче Фольксвирт» в июне 1940 года подчеркнул, что «если Германии удалось прорвать английскую блокаду, то это было в значительной степени результатом экономических связей с СССР». Выступая на открытии выставки в Кенигсберге (ныне Калининград) в августе 1940 года, он с удовлетворением отметил, что «давно уже превзойден миллиардный торговый оборот с СССР». Кроме прямых поставок из СССР Германия использовала Советский Союз и для закупок необходимого ей сырья в третьих странах, в том числе и для транспортировки по советской территории грузов, приобретенных в других странах, например каучука и сои из Индии.

Таким образом, Сталин «накачивал» ресурсами военную экономику Германии в интересах ее развития и подготовки к войне с Советским же Союзом. За период с сентября 1939 года по 22 июня 1941 года германская военная машина получила от Советского Союза следующее основное сырье (не считая лесоматериалов, меди, платины и многого другого) [32]:

? нефтепродуктов — 1 млн. тонн на 95 млн. германских марок;

? зерна — 1,6 млн. тонн на 250 млн. марок;

? хлопка — 111 тыс. тонн на 100 млн. марок;

? жмыха — 36 тыс. тонн на 6,4 млн. марок;

? льна — 10 тыс. тонн на 14,7 млн. марок;

? никеля — 1,8 тыс. тонн на 8,1 млн. марок;

? марганцевой руды — 185 тыс. тонн на 7,6 млн. марок;

? хромовой руды — 23 тыс. тонн на 2 млн. марок;

? фосфатов — 214 тыс. тонн на 6 млн. марок.

Чтобы оценить объем и значение этих поставок и понять, много это или мало, целесообразно остановиться на наиболее впечатляющем и понятном каждому человеку товаре, а именно на зерне, которого так не хватало во время войны населению нашей страны, особенно жителям Ленинграда. Если обратиться к самому знающему специалисту по продовольственному снабжению блокадного Ленинграда Дмитрию Васильевичу Павлову, который с начала блокады и до конца января 1942 года работал уполномоченным Государственного Комитета Обороны по продовольственному снабжению войск Ленинградского фронта и населения Ленинграда, то он приводит такие данные по отпуску хлеба для жителей города (в граммах в сутки) [33]:

Категория карточек июль 02.09 12.09 01.10 13.11 20.11 25.12 Рабочая карточка 800 600 500 400 250 350 400 Служащего карточка 600 400 300 200 125 200 300 Иждивенческая карточка 400 300 250 200 125 200 250 Детская карточка 400 300 300 200 125 200 250

Рассматривать норму в 250 граммов в сутки просто нецелесообразно, так как такое потребление неизбежно ведет как минимум к дистрофии, а в большинстве случаев — к смерти от голода. За основу расчета можно взять норму от 2 сентября, которая, хотя и не обильная, но в целом приемлема, то есть 600 граммов хлеба в сутки для рабочих, 400 — служащим, 300 — детям и иждивенцам. Как утверждает Д.В. Павлов, а не верить ему нет никаких оснований [33]:

«Расход муки даже после сокращения хлебного пайка (то есть 2 сентября 1941 года) оставался высоким — более 2 тысяч тонн в сутки».

При указанном расходе муки 1,6 миллиона тонн зерна (которое Сталин отдал Гитлеру для снабжения вермахта) хватило бы жителям блокадного Ленинграда на 800 суток, то есть на два с лишним года, практически на весь период блокады. Можно смело утверждать, что при таком, пусть и скромном, обеспечении хлебом удалось бы избежать катастрофической смертности от голода в Ленинграде, которая даже по официальным данным составила около одного миллиона человек.

Может показаться, что зерно и хлеб, несмотря на решающую роль для блокадного Ленинграда, для Гитлера были слишком мелким вопросом. Однако, внимательно изучая продовольственную проблему, вдруг выясняем, что к началу Второй мировой войны общий импорт зерна в Германию составлял около двух миллионов тонн в год. Таким образом, за счет поставок из СССР нацисты покрывали 80% своего зернового дефицита и благодаря этому смогли неплохо пополнить запасы зерна в закромах Германии, получив чуть ли не годовой объем его поставок из-за рубежа. Но даже при всем при этом размер пайка для боевых частей вермахта с началом войны составлял 750 граммов хлеба в день, то есть немногим более, чем для рабочих блокадного Ленинграда, и его время от времени продолжали сокращать. Так, 20 июня 1940 года, когда фашистская Германия была в зените своего могущества, паек в войсках вновь сократили, в том числе за счет уменьшения потребления хлеба на 100 граммов [33]. Таким образом, фашистская Германия испытывала серьезное негативное воздействие международной блокады и в продовольственной области, и преодолевать связанные с этим трудности нацистам активно помогал Сталин.

Наиболее ярко степень саботажа международных усилий по противодействию экспансии фашистской Германии со стороны сталинского режима характеризует речь Гитлера на совещании с высшим военным руководством страны 22 августа 1939 года, сразу же после того, как Гитлер получил заверение от Сталина подписать известный пакт о ненападении. В частности, Гитлер в своем выступлении отметил [66]:

«Нам терять нечего, мы можем только выиграть. Наше экономическое положение в результате ограничений таково, что мы сможем продержаться еще лишь несколько лет…

Нам нечего бояться блокады. Восток поставляет нам пшеницу, скот, уголь, свинец, цинк. Это огромная цель, которая требует огромных сил…

Эти жалкие черви Даладье и Чемберлен, а я их узнал в Мюнхене, окажутся слишком трусливыми, чтобы напасть [на нас]. Они не выйдут за рамки блокады. А у нас против этого — наша автаркия[167] и русское сырье».

Конечно, понимание сформулированных фюрером перспектив развития событий объективно вытекает из оценки реальной ситуации в мире и в Европе, а не из его речи. Слова Гитлера здесь приведены лишь для убедительной иллюстрации того, какое огромное значение нацистская верхушка придавала советской экономической помощи для укрепления военно-экономического потенциала Германии и ведения агрессивных войн. Упомянутое совещание было закрытым, его материалы совершенно секретны, и Гитлер мог выражаться предельно откровенно, без дипломатических излишеств и эвфемизмов. Таким образом, Сталин обеспечил Германии благоприятные условия для развязывания масштабной войны в Европе: он знал, что Польша будет разбита и поделена и советская экономическая помощь «потечет» в Германию по кратчайшему маршруту.

Советско-нацистское экономическое сотрудничество — это огромная тема, которая заслуживает отдельного исследования, в котором следует показать объем и структуру предоставленной Германии экономической помощи и ее «вклада» в последующий разгром советских войск в июне 1941 года.

О директиве от 13 июня 1941 года, а также о Директиве № 1 написано много, и их тексты можно прочесть в десятках статей и книг, поэтому приводить эти документы здесь не имеет смысла, однако хотелось бы только отметить несколько принципиальных моментов. Если предположить (именно предположить, читая между строк), что главное предназначение Директивы № 1 состоит в том, чтобы привести войска западных военных округов в (полную) боевую готовность, то она совершенно никчемна. Действительно, все без исключения исторические материалы подтверждают, что эта директива пришла во многие соединения и части уже после начала войны или в лучшем случае к моменту вторжения вермахта на территорию СССР, когда она уже была не нужна. Поэтому с точки зрения подъема советских войск по тревоге немецкие самолеты и артиллерия оказались более «своевременными».