1. Штаб по сотворению мира

1. Штаб по сотворению мира

Рекогносцировка — 1

— Вот и приехали, — с досадой крякнул майор Игорь Тонких. — Местечко нам досталось, — не приведи Господь.

Грузный, под сто с лишним килограмм веса, в наброшенном на плечи тяжелом бронежилете майор легко спрыгнул с борта бэтээра на скользкую от раскисшей глины землю и чуть не упал на разъехавшейся под ботинками рыжей жиже. Но в последний момент все же удержался на ногах. Он забросил на спину автомат, затоптал в пузырящейся луже окурок сигареты и, зло чертыхаясь про себя, неторопливо, как бы демонстративно соблюдая чувство собственного офицерского достоинства, пошел через строй французских автоматчиков к зданию местной полицейской управы. На ней красовался герб их пехотно-механизированного батальона. Стоящие в профиль на задних ногах львы держат передними лапами щит со скрещенными мечами.

Вслед за майором через люк «броника» вылез и я.

Причина майорской досады мне была известна. В Хельсинки высокие договаривающиеся стороны в лице наших и натовских генералов нарисовали на карте «огурец», внутри которого должен размещаться во французском секторе его десантный батальон. И оказалось, что генеральский карандаш прошелся как раз по центру местной общины — городу Серби- ца. Как теперь считать, — мяч все же попал в корт или, к ядреной фене, вылетел в аут, недоумевал Игорь.

Кто будет отвечать за местную столицу, — мы или французы, которые, кстати, и заняли единственный уцелевший здесь дом — полицейский участок. Если земляки чемпионов мира по футболу, то как нам, русским миротворцам, налаживать спокойную жизнь в районе, с руководством которого смогут контактировать только они?! А если удастся договориться, что Сербица все-таки входит в нашу зону ответственности, то как убедить французов освободить здание, в котором они с таким комфортом расположились?!

Это все равно, что взять и отдать англичанам свой главный приз в Косово — военный аэродром в Слатине. Чего мы ни себе, ни британцам не можем позволить ни при каких условиях.

А если учесть еще и такую деталь, что сто процентов местного населения сегодня представляют одни мусульмане, которые русских, мягко говоря, не очень любят, и жить нашим десантникам придется даже зимой только в палатках, без света и воды, то ясно, что настроение у майора Тонких может быть сейчас, перед переговорами с французами, только паршивым. Под стать погоде.

Над Сербицей шел, не переставая, дождь.

Он лил как из ведра. Плотными косыми полосами. За его серой стеной едва-едва различались недалекие зеленые горы, полуразрушенные постройки — то ли коровники, то ли ангары из-под сельхозтехники, черные остовы выгоревших до стен домов, горы проржавевшего металлолома и мусора, который еще недавно был для кого-то грузовиком, трактором или «Фольксвагеном», кроватью или диваном, столом или креслом, крышей над головой — чьей-то обычной человеческой жизнью.

Было холодно и тоскливо, как будто на дворе стояла не середина знойного лета, а глубокая мрачная осень.

В штаб батальона, на переговоры наших генералов с французским командованием меня вслед за майором Тонких, несмотря на аккредитацию при пресс-центре KFOR, международных миротворческих сил в Косово, все- таки не пустили.

Игорь прошел в здание, а я, без особой надежды на результат, навел объектив фотоаппарата на окружающий безрадостный пейзаж, щелкнул пару раз затвором и опять залез внутрь тесного, но очень теплого и потому, несмотря на запах солярки, уютного БТРа. Солдаты, навалившись спинами друг на друга, дымили дешевенькой «Явой» и привычно, без злобы и особой матерщины, перемывали кости своему армейскому начальству.

За что «десантуре» не приглянулся Заварзин

— Обещали нам, что мы задержимся в Слатине только на две недели, — говорит ближайший ко мне, стриженный под ежик десантник, которому на вид лет 25-27, — а держат здесь уже больше месяца. У пацанов кошки на душе скребут: через неделю — ротация, надо возвращаться в Россию, а заработанные нами за полгода, за год «баксы», купленные у «югов» автомобили, «телики» и «видики» остались на базе в Симин-хане…

«Югами» наши десантники называют всех югославов без деления на национальности и религиозные конфессии. Что сербы, хорваты, албанцы, цыгане, шептари — все у них «юги» да «юги». Правда, местных мусульман они от православных отличают. На солдатском сленге они — «муслы», с ударением на последнем слоге, а американцы — «пиндосы» (ударение на втором слоге), англичане — «полупиндосы»… Почему так, а не иначе, никто не скажет. Так уж повелось, и все.

А БТР с бортовым номером 316, в котором мы прячемся сейчас от дождя, прибыл в Косово той самой «звездной» ночью 12 июня из Боснии. Он был одним из тех шестнадцати «броников», которые совершили, как говорят о себе десантники, «беспримерный подвиг», вставив фитиль всем «пиндосам» и «полу- пиндосам», заставив их тем самым понять, что плевать на Россию и ее армию с высокой горы им пока что все-таки рано.

Но большая политика — большой политикой, а собственные проблемы, конечно же, ближе к телу.

— Свои «баксы» я ношу вот здесь, на груди, — стучит по бронежилету стриженный миротворец, его, как и майора Тонких, тоже зовут Игорь, — а вот пацаны (так он отзывается о десантниках, которые заключили контракт с министерством обороны на поездку в Боснию, едва прослужив год с небольшим) рассовали свои доллары перед отъездом в Косово кто куда — кто-то остающимся ребятам их передоверил, кто-то в командирском сейфе бросил, а кто-то знакомым сербам отдал. Двадцатого народ улетит в Россию, — ищи потом свищи свои шесть тысяч «баксов».

Игорь — человек спокойный и рассудительный. На контрактной службе уже больше семи лет. Воевал в Чечне, служил миротворцем в Абхазии. Через два месяца у него в Рязани должен родиться ребенок. Беременная жена не знает, что он — в Косово. Потому и не называет мне свою фамилию. Не хочет, чтобы она прочитала, как из «тихого» места в боснийской российской зоне он попал в самое пекло.

— Ни к чему ей это, — говорит он.

А пацанов Игорь по-отечески жалеет.

— Жизни они не знают, — вздыхает он. — Вырвутся с блок-поста в увольнение и сразу — в «стрибок» (стриптиз-бар, на десантном жаргоне), заимеют какую-нибудь молдаванку или хохлушку (девушки из этих стран, по словам Игоря, в основном и подрабатывают в

Боснии древнейшей профессией), растратят сотни три дойчмарок за пару часов и счастливы. А то залетят за 4-5 тысяч «баксов» на раздолбанный «ауди» или «фольксваген» девяностого года выпуска, и не вдолбишь им, пацанятам, что дома и девушки, и машины в сто раз лучше и дешевле. Да и на лекарства и на запчасти потом тратиться не придется.

— Житейской выдержки пацанам не хватает, — резюмирует Игорь.

За месяц службы на аэродроме в Слатине он похудел килограмм на десять. Говорит, весил под девяносто кило, сейчас — едва восемьдесят. Это не только потому, что здесь кормят паршиво — в непонятно какой каше мяса не отыщешь, а в Симин-хане даже фруктов — яблок, апельсинов, бананов давали сколько хочешь. Отощал он в основном от переживаний, да еще и от тутошней армейской бестолковщины.

Началась она, по мнению стриженного десантника, с генерала Заварзина. Чужой он для ВДВ человек, не из-под парашютного купола.

Прибыли они, к примеру, после знаменитого марша прямиком на аэродром в Слатину, а там все целехонько — казармы югославских летчиков и техников, столовая, кухня, подсобные помещения… Красота, да и только. Есть свет, горячая и холодная вода, даже междугородный телефон работал, — многие пацаны домой беспрерывно звонили. Сколько теперь за это счетчик накрутит и кому, одному Богу известно.

Правда, «юги» думали, что казарму эту займут американцы, и перед уходом всю канализацию дерьмом забили, в помещения и на лестницы груду мусора навалили. А как увидели русских, в считаные часы все привели в порядок.

Только ночь спали в этой роскошной казарме двести десантников. Утром генерал Заварзин приказал уйти из нее. Горы слишком близко, объяснил он, будут нас оттуда обстреливать.

Выстрелов с гор не было ни разу, но после того, как русские ушли из казармы, ее тут же растащили местные мародеры. Все водопроводные краны повыкручивали, задвижки на окнах, стекла и паркет поснимали. А что не унесли, — загадили и поломали. Через неделю сверху поступила новая команда: вернуться на старое место. Вернулись. Теперь все ремонтировать и восстанавливать придется самим. На какие шиши и из чего, непонятно.

А история с организацией обороны аэродрома?! Приказали им выставить посты по всему его периметру и окопаться, — вдруг англичане или кто другой решат их силой вышибить с занимаемых позиций. Вырыли десантники окопы по полному профилю, вкалывали после бессонного марша, как проклятые, каждый командир нарисовал для подчиненных, как и положено, карточку огня, распределил зоны обстрела между гранатометчиками, пулеметчиками, стрелками… И что?

«Полупиндосы» к ним даже не приблизились. Расставили своих гуркхов — непальских стрелков на дорогах к аэродрому, и получилось, что не мы его охраняем от них, а они нас охраняют от «муслов». Хотя те на «десантуру» тоже нападать не собираются, — здесь, в Слатине, никто ни в кого не стреляет. Некому друг в друга стрелять, — все сербы давно покинули это место.

Первое время они приходили из окрестных деревень на посты к русским солдатам, просили у них защиты. Плакали, говорили, что албанцы наведываются в их дома каждый вечер, приставляют к голове пистолет и требуют уходить на все четыре стороны. Но приказ был блокпостов не оставлять, и сербы больше к нам не приходят.

Игорь, да и другие ребята из экипажа 316 «броника» считают, что армейское начальство их вообще-то «кинуло». После того как они так лихо заняли приштинский аэродром, надо было, как требует военное искусство, развить успех, присылать сюда, в Слатину, самолеты с десантурой один за другим. Через несколько часов они имели бы собственную зону ответственности. Ни «пиндосы», ни кто другой не осмелились бы открыть по ним огонь.

— Побоялись бы наших ракет, — говорит солдат.

Десантникам кажется, что русские генералы испугались собственной смелости или кто- то их, как это было в середине девяностых в Чечне, за руки хватал. Политикам наша победа была ни к чему, считают они.

«Забытый» батальон

Экипаж 316-го «броника» думает, что Родина про них вообще забыла.

— Мы ничего не знаем, что о нас, о нашем 620-километровом марше думают и говорят в Москве, в Питере, в Пскове и Рязани, — говорят мне ребята. — Телевизоров и радиоприемников у нас нет, газеты и журналы из России не приходят, письма тем более. Депутаты Госдумы, которые сюда, в Слатину, приезжали — Бабурин сотоварищи — встречались только с генералом Заварзиным. Поговорить с «десантурой» у них времени не нашлось, а может, не захотели.

— Вот и по поводу наших наград разные слухи ходят, — рассказывают солдаты. — Вроде бы по решению генерала Заварзина, которому, вроде, светит еще и звезда Героя России, каждый получит только медаль министра обороны «За укрепление боевого содружества», а «приличные» ордена и медали — «Мужество» и «Отвага» — достанутся узкой группе приближенных к оперативному штабу.

— А «водил» почему обижают, — спрашивает меня Игорь, — двадцать часов за рулем и ни одной поломки, — это что, кот начхал?!

— Знаете, какую скорость на марше положено держать по боевому уставу?

— Знаю. По-моему, 25-30 километров в час.

— Вот-вот. А они выжимали по 80-90. Это стоит боевой медали.

Я думаю, стоит.

Но получат эти медали десантники или нет, им никто не объяснил. Сказали только, что награды должен вручать кто-то из большого армейского начальства. Вроде министра обороны или начальника Генерального штаба. Но их в Косово тоже не видели. Слышали ребята, что президент Клинтон со своей женой прилетал в Италию и в Македонию к своим солдатам, жал им руки, благодарил за службу.

Приезда своего Верховного главнокомандующего они, конечно, не ждут. Но премьер- министр генерал-полковник Степашин мог бы его в этом случае заменить, или ему тоже недосуг повидаться с солдатами, спасшими и отстоявшими на Балканах пошатнувшийся военный авторитет России, спрашивал меня, московского журналиста, десантник Игорь. Или он прилетит сюда, когда никого из нашего батальона здесь уже не будет?

Что я мог ему ответить? Пошутить, что ни один подвиг у нас не остается безнаказанным, или напомнить о том, что есть в армии такая традиция поощрять провинившихся и награждать непричастных? Но то и другое показалось мне в данной ситуации пошлостью. И потому пришлось промолчать.

Зачем им это Косово

Но если подвиги у нас наказуемы, зачем тогда эти двадцатипятилетние русские парни рвутся в миротворцы? Почему, как рассказывал мне командир Ивановской парашютно-десантной дивизии генерал-майор Александр Ленцов, в батальон, отправляющийся на год службы в горы, в палатки, без света и воды, у них был конкурс среди контрактников, как на актерский факультет ВГИКа, тридцать человек — на место?

— За два дня мы набрали из резервистов практически все пятьсот человек, — сказал генерал, — и это никак не сказалось ни на численности, ни на боеготовности моей дивизии.

— Зачем тебе это Косово? — спросил я у одного из таких резервистов сержанта Андрея Бороздина.

— Причин много, — ответил он, — но на первом месте стоит, наверное, какой-то азарт, что ли.

Андрей прослужил в десантных войсках с перерывами почти восемь лет. Был практически во всех «горячих точках» бывшего Союза. В Приднестровье, в Чечне и Таджикистане.

Служил в разведке. Награжден фронтовой медалью «За отвагу». Вспоминает, как из-под плотины у Дубоссарской ГРЭС водолазы вытаскивали трупы женщин, к которым колючей проволокой были прикручены их дети.

— Я хочу, чтобы такого больше не было, — чуть напыщенно, видимо, для журналиста, говорит он. — А потом, кому-то нравится смотреть на цветущие города, а мне — на руины.

— Спокойная жизнь надоедает, — философствует Бороздин. — От этого наркотики, алкоголь, ночные клубы, девочки… Меня все это не привлекает. Хочется хорошей встряски. Терпеть голод, холод, лишения… И чтобы цель у всего этого была не абы какая, а высокая.

Семью Андрей не завел.

— Такой образ жизни, — говорит он. — Куда мне жениться?!

Почему он прилетел в Косово?

Да потому что тут сейчас разворачиваются основные события. Здесь и сербы с албанцами, и НАТО с Россией друг против друга. «Пиндо- сов» Бороздин не любит, албанцев тоже. Они, говорит, хитрые и коварные, он им не доверяет. И хотя миротворец должен быть беспристрастным, отдает предпочтение сербам. Они с нами одной веры, замечает Андрей, а православных в Европе и так осталось с гулькин нос. Они и по духу, и по характеру нам, русским, ближе, чем косовары. Но если будет какой-нибудь конфликт, так просто стрелять ни в кого он не собирается. Доложит об этом начальству и будет действовать только по приказу свыше.

К французам, в секторе которых будет размещаться его десантная рота, Андрей относится, по его словам, положительно. Они — люди добрые, мягкие. Никто после революции наших белоэмигрантов так не приютил, как они, говорит Бороздин. Единственный их недостаток — супружеская неверность. Но с этим можно мириться.

Богатства в «горячих точках» он не накопил. Двойной, тройной оклад испаряется после войны, как дым. «Все уходит только на восстановление сил», — рассказывает Андрей. И то, что в Косово обещали платить по тысяче «баксов», его не особенно радует.

— Деньги для меня не главное, — говорит Бороздин. — Я бы поехал и бесплатно. Весной, когда начались бомбардировки Белграда, даже ходил в военкомат, хотел записаться добровольцем, но набора тогда не было. А на этот раз все получилось, как надо.

— Ну, а если все-таки заплатят, как обещали, от долларов откажешься? — спрашиваю я.

— Нет, не откажусь.

Рекогносцировка-2

Ботинки майора Тонких показались в люке «броника» только через час с лишним после начала переговоров. Потом за ними внутрь нашего стального убежища протиснулись майорские штаны, бронежилет и автомат, а уже затем красное, то ли от холода, то ли от долгих споров с французами, обветренное и мокрое от дождя лицо.

Он достал сигарету и начал рыться в карманах в поисках зажигалки. Не нашел ее. Из черного нутра бэтээра протянулось к нему несколько грязных и мозолистых рук. В них горели огоньки. Игорь прикурил, затянулся и лишь после этого радостно выдохнул:

— Мы их все-таки доломали. Аут оказался для французов. А Сербица будет нашей.

Экипаж 316-го на эти слова никак не отреагировал. Ему было все равно. «Забытому» батальону здесь миротворческую службу уже не нести.

— Французы, их генерал, его зовут, если не ошибаюсь, Брюно Кюше, все же — молодцы, — рассказывал между затяжками майор. — Они обещали нам, как только сюда придет весь наш батальон, уйти из города и отдать здание полицейской управы. Там расположится мой штаб и казарма первой роты. Остальным придется ставить палатки. Ничего не поделаешь. Места другого больше нет. Правда, англичанин из штаба KFOR, этот полупиндос несчастный, говорит: это еще решение — не окончательное, его должен утвердить командующий генерал Джексон.

— Утвердит, никуда не денется, — заверил меня Тонких. — Он — солдат, не политик. Выпендриваться не станет.

— А что местные албанцы?

— Те, конечно, — пакостники порядочные. Говорят, будем выполнять соглашение между НАТО и ОАК, но любви русским не обещают. Нам что главное, — чтобы в спину не стреляли, колодцы не травили, а без их любви мы как-нибудь обойдемся. Вы же знаете, поле после боя всегда достается не кому-нибудь, а миротворцам. А это не только французы с американцами, но, в частности, и мы. И с русскими десантниками им тоже придется считаться, — заключил Тонких.

Майор докурил сигарету, натянул шлемофон и по пояс вылез из люка. На холодный и мерзкий дождь. Так положено в армии, — старший в экипаже, помогая механику-водителю, должен следить за дорогой. Вне зависимости от погоды.

— Заводи, поехали, — скомандовал Игорь. И 316-й рванул через дождь за генеральским «уазиком».

Слатина-Косовская Митровица-Сербица