Глава 15 Портлендское дело (проникновение в секреты ВМС Англии)

Глава 15

Портлендское дело

(проникновение в секреты ВМС Англии)

В октябре 1951 года представителю МВД СССР в Польше Безбородову поступило указание Центра «тщательно изучить возможности органов безопасности для добычи американских и английских шифров». «Выясните, — говорилось в письме, подписанном Питоврановым 6 октября в Москве, — какие имеются и могут быть созданы условия для агентурной работы по…». Далее следовало перечисление категорий лиц, через которые надлежало решать поставленную задачу и которые, будучи отнесены к сфере средств и методов разведывательной работы, остаются за пределами данного повествования.

Письмо Центра легло на стол Безбородова 20 октября 1951 года. Сам факт, что оно было направлено с дипломатической почтой и добиралось до Варшавы две недели, свидетельствовал о том, что задание продиктовано не сиюминутной срочностью, а носило долговременный и особо секретный характер, выходя за рамки рутинного интереса любой раведки к шифрам иностранных государств. Появление подобной директивы в варшавском представительстве МВД СССР — казалось бы, наименее подходящем для решения этой задачи — можно объяснить только одним: озабоченностью руководства разведки сокращением потока информации из «стана главного противника» и связанной с ним особыми отношениями Великобритании. Действительно, в письме Центра речь шла только об американских и английских шифрах. И это тоже было понятно. В США в это время был, разгул маккартизма и антисоветской кампании шпиономании, что делало обычную агентурную работу практически невозможной. В Великобритании советская разведка весной 1951 года лишилась двух ценных источников в Форин Офисе — Берджеса и Маклейна, вынужденных под угрозой разоблачения покинуть страну и Исчезнуть на долгие годы. В отношении третьего крупного источника советской разведки — высокопоставленного сотрудника и представителя СИС в Вашингтоне Кима Филби — было начато служебное расследование в связи с бегством двух вышеуказанных британских дипломатов. В таких случаях разведка «замирает» и прекращет почти все контакты со своими агентами.

Чем мог Безбородов в Польше помочь Москве? Осуществить операцию по агентурному проникновению в посольства США и Англии? Да, но… Собственно разведывательная работа в странах народной демократии была запрещена еще в 1949 году. Директива Центра обязала тогда соответствующие резидентуры прекратить связь с имевшейся агентурой и установить чисто партнерские отношения с нарождавшимися разведывательными службами братских стран социализма. Поэтому Безбородов наложил на документ Центра единственно возможную резолюцию: «Проверьте, какие имеются возможности в МОБ Польши, и результаты доложите».

Ни Питовранов, подписывая указание Безбородову, ни Безбородов, накладывая резолюцию на это указание, не подозревали, конечно, что их перьями водило провидение.

В сентябре 1951 года в Министерство иностранных дел Польши был доставлен белый конверт, опечатанный пятью темно-зелеными, почти черными, сургучными печатями. Он был адресован: «Do Sekretarki Pryvatnej Ministra Spraw Zagranicznych» (личному секретарю министра иностранных дел). В конверте оказался лист бумаги, вверху и внизу которого значилось напечатанное крупным шрифтом слово: «SECRET». А между этими двумя дорогими сердцу любого разведчика словами размещался машинописный текст следующего содержания:

«Секретарь военно-морского атташе при посольстве Великобритании в Варшаве готов предоставить любую имеющуюся в его распоряжении информацию в обмен на следующее:

а) местную валюту в количестве, достаточном для того, чтобы удовлетворить его текущие потребности;

б) подлежащую согласованию сумму денег, предоставленную в его распоряжение в Англии;

в) сдачу в аренду хорошо обставленной и хорошо отапливаемой квартиры в приличном районе, неподалеку от Аль-Роз.

Указанный атташе входит в штат сотрудников Департамента военно-морской разведки Адмиралтейства и говорит, что не испытывает особой любви к своим начальникам. Он во всей полноте владеет информацией и располагает секретными и совершенно секретными посланиями Британского Адмиралтейства, а также обрабатывает всю поступающую оттуда почту…»

Письмо было без подписи, но автор указал адрес теплолюбивого англичанина: Глогера, 34.

Хотя предложение о сотрудничестве было написано от третьего лица, было очевидно, что это всего лишь мера предосторожности самого секретаря британского военно-морского атташе в Польше. Расположение же грифа «секретно» вверху и внизу страницы, именно так, как это делается на английских ведомственных секретных, документах, свидетельствовало о том, что автор знаком с порядком их оформления.

Министерство общественной безопасности Польши, куда в конце концов попало письмо англичанина, направило по адресу Глогера, 34 офицера контрразведки под видом сотрудника МИД только лишь 19 января 1952 года. Такое промедление можно объяснить или бюрократической волокитой с передачей письма из МИД в МОБ, или профессиональной необходимостью присмотреться к англичанину «издалека», прежде чем вступать в личный контакт. Хозяин квартиры, в Дверь которой постучался польский контрразведчик, не признался в авторстве письма в МИД, но сказал, что он в курсе данного предложения и готов за определенное вознаграждение передавать польским властям ценную информацию. Желание сотрудничать он объяснил своим «враждебным отношением к нынешним правителям Англии, продавшим Англию американцам» и превратившим ее в «американскую колонию».

Польские контрразведчики не стали терять времени даром и приняли предложение англичанина. В списке их агентов появился новичок под псевдонимом МИРОН. Им был секретарь военно-морского атташе Великобритании в Варшаве Харри Хаутон.[26]

Хаутон попросил Выдать ему единовременно 550 фунтов стерлингов на приобретение автомобиля, а взамен передал объемистую пачку документов. Они включали в себя оценку британским военным атташе состояния польских вооруженных сил под углом зрения возможной войны с Западом, структуру Департамента военноморской разведки в Лондоне, информационные сводки Форин Офиса и обзоры военно-морской разведки, поступающие в Варшаву из Лондона. Однако наиболее ценными оказались шифровальные книги английского военно-морского атташе в Варшаве, которыми, по словам Хаутона, пользовались британские атташе и в других странах. Все эти документы были сфотографированы польской контрразведкой и в порядке сотрудничества переданы советским коллегам. В марте 1952 года материалы Хаутона оказались уже в Москве. Задание Центра по добыче американских и английских шифров было, таким образом, отчасти выполнено.

Первая партия материалов была оценена Центром как «ценная». В заключении экспертов о шифрах говорилось, что они являются «высокоустойчивыми средствами индивидуального пользования» и представляют «большую оперативную ценность». В этой связи Центр просил «обратить внимание друзей на меры предосторожности в работе с МИРОНОМ во избежание его провала».

Материалы поступали от Хаутона регулярно и в большом количестве, причем значительная их часть до того, как с ними успевали ознакомиться те, кому они, собственно, предназначались. По средам из Берлина в Варшаву специальным самолетом доставлялась английская Дипломатическая почта. В тот же вечер Хаутон выносил из посольства документы, адресованные военно-морскому атташе, и отдавал их польским контрразведчикам на перефотографирование.

В мае 1952 года он передал документацию на 715, в июле — на 610, в августе — на 1167 листах. По ним можно было определять как степень осведомленности англичан о состоянии Военно-Морских Сил Советского Союза, так и направления их разведывательной деятельности. Так, майские материалы включали секретные справочники английской разведки о военных флотах зарубежных стран, ежемесячные обзоры, приказ Директора военно-морской разведки № Р.6214 от 3 апреля 1952 года с заданием по сбору информации о советской «большой морской торпеде», инструкции английской военной разведки МИ-10, инструкции по ведению морской технической разведки и т. д. 28 июля 1952 года DNI фактически предвосхитил сюжет известного голливудского фильма, направив всем своим атташе директиву с указанием организовать «охоту» за советской подводной лодкой типа «VLF», захваченной у немцев в качестве трофея. Англичан интересовали ее полные технико-эксплуатационные данные, вооружение и предназначение в боевых действиях. Необходимо было также сфотографировать подлодку с близкого расстояния. Военные специалисты оценивали информацию как «ценную» и «весьма ценную».

Некоторые, сведения указывали на источники получения их английской разведкой. Так, направляя в военную контрразведку МГБ обзор за февраль и еженедельную сводку № 265 от 19 марта 1952 года, составленные английской военно-морской разведкой, Первое главное управление указывало, что «разведданные о строящейся морской базе между пристанью № 15 и г. Мурманском получены англичанами от их проверенного источника». В этой связи ПГУ просило военных контрразведчиков соблюдать осторожность в случае реализации этой информации, так как «она получена от очень ценного источника, имеющего к ней непосредственный доступ».

Однако, как это часто бывает, опасность потери Хаутона возникла по совершенно иным причинам, нежели неосторожное обращение с его материалами. — В мае 1952 года английский военно-морской атташе в Варшаве Остин получил из Адмиралтейства неофициальное письмо, в котором затрагивался вопрос о замене Хаутона на холостого сотрудника. Такая замена была продиктована мерами экономии английского правительства. Их суть заключалась в том, что семейные сотрудники английских учреждений в социалистических странах получали доплату в размере более 1000 ф. ст. в год. Холостым же такая доплата не полагалась. Хаутон, находившийся в Варшаве вместе с женой, становился, таким образом, кандидатом на отправку домой.

Не желая терять столь доходное во всех отношениях место, Хаутон предложил польской контрразведке разыграть небольшую интригу. Он сказал, что двух из трех технических сотрудников военных аттащатов скоро отзовут сами англичане. Одну секретаршу за то, что она передала американскому военному атташе полковнику Шнейдеру те сведения, которые для этого не предназначались, другого секретаря — за связи с местными гражданами и пьянство. Третьего же Хаутон предлагал выдворить, поскольку он часто сопровождает заместителя военного атташе в его поездках с целью ведения визуальной разведки. Хаутон также назвал еще одного кандидата на выдворение — сотрудника военно-воздушного атташата, который путался с проститутками и любил выпить. Таким образом, в трех атташатах осталось бы всего два технических сотрудника, и, при условии отказа в визах лицам, предназначавшимся на замену отозванным и выдворенным, он, Хаутон, сохранил бы свой пост.

В деле Хаутона нет никаких указаний на то, что польское Министерство общественной безопасности как-то отреагировало на предложение Хаутона. Летом 1952 года его скорый отъезд в Лондон стал неизбежной реальностью. Польская разведка не чувствовала себя достаточно опытной для работы с Хаутоном в Лондоне или какой-либо другой стране. Да и интерес к нему у польской стороны был гораздо меньше, нежели у советской. Поэтому в сентябре 1952 года между МОБ Польши и МГБ СССР была достигнута договоренность о передаче Хаутона на связь советской разведке. С этой целью в Варшаву был командирован сотрудник Центра Александр Семенович Феклисов. Вопреки опасениям Хаутона относительно безопасности работы в Англии Феклисову удалось договориться с ним об условиях восстановления контакта в Лондоне, куда тот должен был выехать в конце октября 1952 года. Феклисов выяснил также любопытные подробности, касавшиеся мотивов сотрудничества Хаутона с иностранной разведкой. В своем отчете о встрече с агентом Феклисов писал:

«Еще в Лондоне, до выезда в командировку, МИРОН решил использовать свое пребывание в Польше для того, чтобы подзаработать денег. Поэтому, прибыв в Варшаву, он, после того как освоился с местной обстановкой, послал по почте письмо в МИД Польши, в котором предлагал передавать за деньги доступные ему совершенно секретные материалы. По словам МИРОНА, кроме материальной заинтересованности, его решение лойти на сотрудничество с поляками сформировалось также под влиянием его политических взглядов: несогласие с политикой английского правительства и ненависть к американцам.

О намерении иметь дополнительный заработок в Польше МИРОН еще в Англии сообщил своей жене. МИРОН якобы сказал ей, что во время пребывания в командировке он будет встречаться с представителями польского подполья и пересылать получаемые от них сведения в Лондон и что за эту работу он будет получать плату в фунтах. Сейчас жена МИРОНА знает, что он каждую среду ходит на встречу с представителями польского подполья. После каждой встречи МИРОН вручает жене 30–60 фунтов».

В свете такого откровения Хаутона следует отдать должное его искренности в беседе с Феклисовым и в то же время изобретательности его оперативного мышления, что, кстати, видно и из его предыдущих действий.

Одновременно Хаутон передал Феклисову распоряжение посольства Ее Величества в Польше, датированное 19 августа 1952 года. В нем под грифом «совершенно секретно» сообщалось, «что в Советском Союзе и в странах — его сателлитах предпринимаются определенные действия по проникновению с шпионскими целями в представительства Ее Величества и подрыву престижа этих представительств путем попыток дискредитации или компрометации тамошних сотрудников. Для этого существует множество различных способов, но самым простым и наиболее эффективным является метод принуждения, практикуемый разведывательной службой или секретной полицией. Другой метод заключается в попытке склонить служащих английских представительств к невозвращенчеству. Существует также метод шантажа сотрудников английских представительств, имеющих отдельные слабости, которые могут быть использованы разведкой». .

Поскольку сам Хаутон не являлся жертвой ни одного из перечисленных злодейских методов, то он, видимо, не считал необходимым следовать и содержащемуся в секретном распоряжении указанию «докладывать руководству посольства о всех кажущихся дружескими предложениях со стороны граждан СССР или близких к нему стран», а, напротив, расценивая предложение Феклисова о сотрудничестве в Англии как истинно деловое и взаимовыгодное, решил принять его и держать в строжайшем секрете.

23 октября 1952 года Хаутон выехал и? Варшавы на своей машине в Западную Германию, а оттуда пароходом в Лондон. Днем позже в лондонскую резидентуру советской разведки ушло письмо, которым РОСС извещался о возвращении в Англию ценного агента и об условиях восстановления связи с ним. Уже 1 ноября в 17.00 Хаутон должен был появиться на несколько минут на углу Уайтхолла и Нортумберленд-авеню, чтобы подать условный сигнал проходившему мимо оперработнику.

Авария с автомашиной по дороге из Польши не помешала Хаутону вовремя добраться до Лондона, и 1 ноября в указанное время он некоторыми особенностями своего внешнего вида сигнализировал, что с ним все в порядке. Офицером разведки, который с неподдельным интересом изучал витрины магазинов в районе появления Хаутона, был подполковник Никита Стефанович Дерябкин. Он же был тем человеком, который в первое воскресенье февраля 1953 года подошел к нему у входа в Далвичскую картинную галерею и спросил: «Не откажите в любезности сказать, как можно отсюда попасть в Вестминстер?» Нелепый ответ Хаутона: «Думаю, лучше всего добираться в Вестминстер через Вашингтон» — нисколько не смутил Дерябкина, и он, протянув руку, представился ему как НИК, друг РОДЖЕРА.

На первой встрече Хаутон, отвечая на вопросы Дерябкина, сообщил, что с точки зрения безопасности его положение достаточно прочное. По прибытии из Польши с ним беседовали чиновники иммиграционной службы, которые интересовались, зачем он выезжал в ГДР, посещал ли он Советский Союз и общался ли приватно с польскими гражданами в Варшаве. Выслушав объяснение Хаутона по первому вопросу (для лечения жены), лаконичное «нет» на два последних вопроса, а также критическую оценку польской действительности, чиновники сочли его достаточно благонадежным и отпустили с богом. Через пару недель его вызвал в Адмиралтейство начальник отдела гражданских служащих военно-морской разведки некто Пеннелз. Хаутон расценил беседу с ним как рутинную. Пеннелз спросил, не устанавливал ли с ним после возвращения из Польши контакт кто-либо из членов КПВ или агентов социалистических стран. Хаутон ответил отрицательно, Пеннелз предупредил его на будущее, что в случае таких попыток он должен проинформировать его, Пеннелза, об этом лично, и на этом беседу закончил.

В своем отчете Дерябкин отметил, что Хаутон держался совершенно спокойно, когда рассказывал ему о беседах с представителями английских служб безопасности. Такая уверенность в прочности своего положения основывалась у Хаутона на том, что он получил назначение в совершенно секретное учреждение Адмиралтейства — Королевский Центр разработки подводного оружия в Портленде. По его словам, этот научно-исследовательский центр занимался разработкой средств борьбы с подводными лодками, минами и другими видами подводного оружия, а также средств нападения. В нем трудилось около 400 ученых и разработчиков, чья деятельность держалась в строгом секрете. В силу этих причин допуск на объект регулировался тремя видами пропусков с различными степенями ограничений. Сам Хаутон, по его словам, работал в административном аппарате в качестве заведующего отделом гражданских служащих военноморской разведки, получая надбавку за секретность в размере 90 ф. ст. в год. Однако, как заметил Хаутон, у него нет непосредственного доступа к военным разработкам и его возможности помощи разведке на новом месте весьма ограничены по сравнению с тем, чем он располагал в Польше. Дерябкиц посоветовал ему не спешить с таким выводом, а осмотреться, а потом уже сообща обдумать, чем он может быть полезен разведке.

Возможно, совет Дерябкина, но скорее всего сама встреча и 50 ф. ст., которые Хаутон получил в качестве аванса, убедили англичанина, что можно безопасно и выгодно работать в новых условиях с неизвестным ему человеком. Так или иначе, уже на следующей встрече он по собственной инициативе рассказал, что имеет доступ к хранилищу секретных документов, в так называемую сейфовую комнату, и попросил снабдить его Миниатюрным фотоаппаратом для их фотографирования. Заявление Хаутона в свете того, о чем он говорил на первой встрече, прозвучало несколько неожиданно, и Дерябкин попросил его подробнее рассказать о сейфовой комнате. По словам Хаутона, в этом помещении хранились, насколько ему было известно, все секретные документы. В дневное время их под расписку выдавал сотрудник по имени Ч.Х. Уилкинсон. По окончании рабочего дня сейфы и стальная входная дверь запирались ключами, которые сдавались на хранение военной полиции. Хаутон сказал, что имеет доступ в сейфовую комнату и может знакомиться с хранящимися там документами. Дерябкин не спросил, а сам Хаутон не объяснил, как и почему он может это делать. В своем итоговом отчете о работе с Хаутоном Дерябкин писал следующее:

«Необходимо отметить, что я до сих пор сомневаюсь в том, что он правильно называет занимаемый им пост. Я дважды пытался уточнить занимаемый им пост, но его ответы были невнятными. Чувствуя его нежелание вести беседу на эту тему, я больше не возвращался к ней, чтобы не казаться назойливым. У меня складывается мнение, что МИРОН работает в секретном отделе и сам ведает сейфовой комнатой».

Вопрос о допуске Хаутона к секретным документам портлендского центра оставался, да так и остался до конца не выясненным на протяжении всего периода его сотрудничества с советской разведкой. На настойчивые расспросы оперработников Хаутон отвечал, что его рабочий кабинет находится рядом с хранилищем, и заведующая этим хранилищем — мисс Элдер, уходя на обед, просит его подменить ее на это время. Тогда якобы он и имеет возможность отобрать и вынести из хранилища требуемые документы. Однако количество и качество — фактически «на заказ» — Поставляемых им материалов не вполне укладывались в предложенную им схему. И в Центре, и у сотрудников резидентуры возникали сомнения в том, что Хаутон явно что-то утаивает. Одним из предположений было то, что он сам заведует секретным хранилищем, но по некоторым причинам скрывает это. Таковыми могли быть стремление ограничить требования к нему со стороны разведки в целях собственной безопасности и психология «запасливого хозяина», который в нужный момент, скажем при ослаблении интереса к нему со стороны покупателя, может извлечь кое-что из секретных закромов. Учитывая то, что Хаутон сотрудничал с иностранной разведкой исключительно на материальной основе, такая теория имела полное право на существование.

Со своей стороны разведка не оказывала на Хаутона конфронтационного давления, поскольку это не соответствовало правилам игры, которую она вела, а также потому, что количество и качество информации, получавшей в большинстве случаев оценку «ценная» или «очень ценная», устраивало ее потребителей.

Несомненно, на первых 2–3 встречах Хаутон присматривался и приспосабливался к условиям работы в Англии с новым человеком. Потому что вскоре документы потекли от него не меньшим потоком, чем в Польше.

О содержании и ценности материалов, поступавших от Хаутона в Лондоне, позволяет судить приводимый ниже их перечень, а главное — оценка, даваемая им военными специалистами:

1. Секретные приказы Адмиралтейства содержат важные достоверные сведения об организации британских военно-морских сил, военно-морской технике и методах использования боевых средств флота, вследствие чего являются ценными и будут использованы для информирования командования ВМС СССР.

Секретные приказы издавались Адмиралтейством в двух сериях: ограниченного пользования — Limited Confidential Admiralty Fleet Orders (LCAFO) и более широкого пользования — Confidential Admiralty Fleet Orders (CAFO). Хаутон доставал обе серии приказов на протяжении всего периода сотрудничества.

2. Материал об испытании в ВМС Англии устройства «Найтшерт» (Nightshirt), предназначенного для снижения уровня шумов, создаваемых гребным винтом корабля, является ценным.

3. Содержащиеся в приказах (Адмиралтейства) сведения об организации противоминного наблюдения в портах, об обороне портов и военно-морских объектах, а также описание некоторых типов военно-морского и авиационного вооружения являются ценными.

4. Переписка об отработке прибора «Читер» (Cheater), предназначенного для отведения самонаводящихся акустических торпед, представляет среднюю ценность.

5. Временное руководство по корабельному гидролокатору типа 170 (Temporary Handbook for ASDIC SET Type 170) является ценным. Материал содержит краткое техническое описание нового гидролокатора, предназначенного для наблюдения за подводными лодками, имеющими большую скорость подводного хода, и управления огнем бомбомета Мк10 (LIMBO). В материале упоминается об испытаниях авиационных противолодочных торпед типов «Пентан» (Pentane) и «Дилер-Б»(Мк30), которые также представляют интерес.

6. Описание и чертежи корабельного гидролокатора типа 170 являются особо ценными.

7. Письмо Адмиралтейства от 18 марта 1954 года об определении дальности самонаведения торпед содержит ценные сведения.

8–9. Дело 841/2. Дело 401 — документы, касающиеся тактики торпедирования.

10. Новые сведения о гидролокаторах типа 170, 982, 983 существенно дополняют ранее полученную информацию.

11. Материал о функциях начальника штаба морских десантных операций представляет особый интерес.

Выше приведены только некоторые сохранившиеся оценки материалов Адмиралтейства и Научно-исследовательского центра в Портленде. В действительности материалов поступило значительно больше. В марте 1956 года в Центре была подготовлена справка о количестве поступивших от Хаутона документов. За период сотрудничества в Польше с марта по октябрь 1952 года от него было получено 4500 листов документальной информации и 10 книг (очевидно, шифровальных), в 1953 году (с начала лета) — 427 листов, в 1954 году — 1927 листов, в 1955 году — 1468 листов, в 1956 году (с января по Март) — 1127 листов.

Особенностью информационной работы с Хаутоном было то, что Центр и потребители его информации могли фактически заказывать требующиеся им материалы. Такая возможность возникла в начале 1955 года, когда Хаутон предоставил в распоряжение советской разведки тематический каталог хранилища секретных документов Портлендского центра. Тематические папки с документами (дела) были сгруппированы в нем по основным проблемам и обозначались цифровыми индексами. Например, раздел «Gear for Attack & Defence» был индексирован номером 26, «Attack technique» — 401, а папка в этом разделе под названием «Analysis of Attacks» имела индекс 401.20. Таким образом, потребители информации, имея В своем распоряжении тематический каталог, заказывали только индекс интересующей их папки. Выбор был весьма богатым — шесть страниц со 120 наименованиями тематических папок. Если потребителей, в данном случае советские ВМС, интересовал раздел «Torpedoes» — индекс 403.2, а в нем торпеда «Tramper», то Хаутону сообщался только индекс последней, а именно 403.21. Если интерес вызывала «Asdic sets in Submarines» — индекс 402.7, а среди них «Туре 187», то указывался индекс 402.73.

В ноябре 1954 года подполковник Н.С. Дерябкин за систематическое получение особо ценной Информации (в частности, отмечался гидроакустический прибор ASDIC SET Type 170) по ходатайству председателя КГБ И. Серова был награжден орденом Красной Звезды. Сам Хаутон неоднократно награждался крупными денежными премиями: июль 1954 года — 500 ф. ст., декабрь 1955 года — 400 ф. ст., ноябрь 1956 года — 400 ф. ст.

Оперативная сторона работы Хаутона не отмечена какими-либо заслуживающими, внимания особенностями. Примерно раз в месяц он привозил на очередную встречу с Дерябкиным, а с января 1955 года — с A.B. Барановым пачку документов, которые переснимались с помощью специальной техники и возвращались в тот же или на следующий день. Встречи происходили в районе дороги А-3 в предместьях Лондона, свои отлучки Хаутон объяснял жене желанием подработать на сделках с медикаментами (пенициллином) на черном рынке.

На встрече в декабре 1956 года Хаутон рассказал Баранову и передал подробную записку о происшествии, случившемся в Портлендском центре незадолго до этого. Хаутон писал:

«Портовая полиция Портленда задержала одного из старших чиновников — м-ра Черчуорда — во время обычного осмотра на выходе из главных ворот доков, так как он имел при себе папку с секретными документами. Черчуорд взял эти документы домой для изучения и, вне всякого сомнения, не собирался их использовать незаконным образом. На допросе Черчуорд утверждал, что он взял папку из архива без ведома мисс Элдер. Оба они получили административные взыскания… По мнению источника, мисс Элдер, видимо, отлучилась на несколько минут в машинописное бюро и не побеспокоилась о выполнении инструкции, согласно которой она должна была вызвать как раз источника для временной ее подмены. М-р Черчуорд воспользовался ее отсутствием и взял папку. Данная папка была не очень важной; на допросе Черчуорд показал, что он сам взял ее, и-, без всякого сомнения, он не хотел обманывать кого-либо. Источника никто не вызывал во время расследования, так как он никоим образом не был замешан в этом деле».

«С целью избежания повторения подобных нарушений начальник административного отдела отдал распоряжение, — сообщал Хаутон в своей записке, — согласно которому в случае ухода мисс Элдер из хранилища по любой причине и в любое время она обязана запереть стальную дверь и взять ключ с собой. На время ее отпуска или болезни ответственным за хранилище назначается м-р Уилкинсон. Никому другому, кроме мисс Элдер и м-ра Уилкинсона, не разрешен доступ в хранилище».

Таким образом, Хаутон лишался возможности не только выносить секретные документы, но и знакомиться с ними. «Источник особенно сожалеет об изменившейся ситуации сейчас, когда его усилия щедро вознаграждаются, и желал бы продолжать сотрудничество и впредь», — на печальной ноте завершал он первую часть своего письма, не зная еще, что ему придется вновь взяться за перо и продолжить его.

«Пока источник писал вышеизложенное, — продолжал раздосадованный Хаутон, — случилась еще одна беда, более серьезная, чем описанная выше. Источнику официально сообщили о переводе его в доки Портленда, в отдел главного инженера на «руководящую» должность. Этот перевод является «повышением», так как предусматривает «персональный оклад». Источник был вызван к начальнику административного отдела Адмиралтейства, который сообщил ему о назначении на вакантную «руководящую должность», к исполнению которой ему надлежит приступить в понедельник 10 декабря с.г. Естественно, источнику пришлось выразить удивление и удовольствие по поводу этого события. Отказ от такого предложения вызвал бы нежелательные толки, так как данная «руководящая должность» считается «лакомым кусочком»… Новая должность источника — начальник отдела кадров, который не имеет доступа к сколь-нибудь ценным материалам, кроме приказов Адмиралтейства CAFO и LCAFO. Главный инженер отвечает за ремонт небольших военно-морских кораблей и портовых судов в доках Портленда. Сами доки не идут ни в какое сравнение с военно-морскими доками Портсмута, Хэвенпорта и Чэтема… Источник использует все возможности для того, чтобы решение о его переводе было отменено, однако отказ принять новое назначение (ввиду более высокого жалованья) вызвал бы очень серьезные подозрения, так как вполне очевидно, что ни один здравомыслящий человек не откажется от большего жалованья! Разница в окладе составляет 50 ф. ст. в год, — мелочь по сравнению с вознаграждением, получаемым от РОДЖЕРА. Поэтому источник всячески старается добиться отмены его назначения на новую должность».

И Хаутон нашел способ избежать нового назначения путем возбуждения зависти и недовольства среди старших сослуживцев, считавших себя более достойными повышения. В результате Ассоциация гражданских служащих заявила администрации протест против назначения Хаутона на том основании, что на такой пост должен был быть назначен чиновник, занимающий более высокое служебное положение. «Адмиралтейство отклонило протест Ассоциации по той причине, — сообщал Хаутон, — что в Портленде нет другого человека, имеющего достаточный опыт для выполнения данной работы. 9 января 1957 года меня перевели на новую работу. В мои обязанности входит решение кадровых вопросов… Как я уже говорил ранее, я приложу все усилия к тому, чтобы получить полезную информацию, но сам характер новой работы в значительной степени ограничивает мои возможности, и я очень сожалею, что польза от моей нынешней работы для вас будет гораздо меньшей. Я получил от вас хорошее вознаграждение за мою работу и буду продолжать делать все, что будет в моих силах. Спасибо».

В подтверждение своих намерений Хаутон приложил к этой записке приказ Адмиралтейства LCAFO № 11 755, а также телефонный справочник «Центра разработки радиоуправляемого оружия» в Портленде.

С первой личной встречи Феклисова и до октября 1957 года советская разведка работала с Хаутоном под «польским флатом», формально продолжая сотрудничество в том виде, как оно первоначально возникло. Тому было несколько причин. Во-первых, Феклисов встречался с Хаутоном в переломный момент его карьеры, когда тот, совершенно естественно, испытывал неуверенность в своем будущем. Дополнительное нововведение могло бы только осложнить ситуацию и, возможно, привести к отказу Хаутона от возобновления контакта в Англии. Во-вторых, Хаутон уже привык к работе с польской службой безопасности, убедился в ее надежности, доверился РОДЖЕРУ, с которым у него установились хорошие личные отношения. В-третьих, он считал, что за польскими представителями в Англии меньше следят, а значит, и работать с ними безопаснее.

Однако к осени 1957 года некоторые события, а также общее благоприятное развитие сотрудничества с Хаутоном подтолкнули лондонскую резидентуру к мысли о целесообразности перевода ШАХА под «советский флаг». Мнение резидентуры обстоятельно и аргументированно изложено в письме Ю.И. Модина, направленном в Центр в начале сентября 1957 года:

«Обращает на себя особое внимание тяжелое впечатление, произведенное на ШАХА предательством помощника польского торгового атташе Ричарда Релуга. (Английская пресса сообщила о предательстве Релуга 19 августа 1957 года. — О.Ц.) Из беседы ШАХА с БРОНОМ (Баранов) ясно видно, что уверенность ШАХА в Польше сильно поколеблена не только предательством Релуга, но и прошлогодними событиями в Польше. (На встрече 31 августа 1957 года Хаутон, обсуждая с Барановым предательство Релуга, высказал опасения относительно возможного сближения Польши с Западом в свете событий 1956 года.) Это обстоятельство может серьезно отразиться на работе ШАХА. В связи с этим мы считаем необходимым вновь поднять вопрос о целесообразности прекращения работы с ШАХОМ под польским флагом.

Из предыдущих бесед БРОНА с ШАХОМ видно, что ШАХ, работая с нами на материальной основе, не имеет никаких предрассудков в отношении Советского Союза. Более того, он с симпатией отзывался о борьбе Советского Союза за мир. Единственным доводом ШАХА против встреч с советскими людьми было его мнение о том, что английская служба безопасности более внимательно следит за советскими людьми, чем за работниками стран народной демократии. Этот довод ШАХА мы можем сравнительно легко отвести указанием на хорошие результаты нашей многолетней работы в Лондоне. Мы полагаем, что в существующей обстановке ШАХ с облегчением примет наше сообщение».

Центр поддержал предложение резидентуры, и в октябре Модин получил указание за подписью начальника 2-го отдела ПГУ Тарабрина, которое гласило:

«В результате тщательного анализа работы с ШАХОМ за последний период Центр пришел к выводу, что сейчас имеются благоприятные условия для перевода его на работу под нашим флагом. В беседе с ШАХОМ по этому вопросу необходимо в дружеской форме объяснить ему, что мы не раскрывались перед ним» исключительно потому, чтобы он не беспокоился за свою судьбу, поскольку он сам неоднократно говорил, что за поляками следят меньше, чем за советскими людьми. Теперь же ШАХ сам смог убедиться, что работать с советскими людьми в Лондоне вполне безопасно.

Объясните ШАХУ, что наши встречи с ним тщательно подготавливаются и нами принимаются все необходимые меры, исключающие возможность провала».

Баранов выполнил указание Центра на встрече с Хаутоном 26 октября 1957 года. Когда он сказал, что ни НИК (так представлялся Дерябкин), ни он сам не являются поляками, что оба они русские, представители Советского Союза, и что все материалы, которые Хаутон когда-либо передавал РОДЖЕРУ, НИКУ или ему, поступали в Советский Союз, англичанин некоторое время помолчал, а затем сказал следующее:

«Я должен вам сказать, что все, что вы мне открыли, не является для меня неожиданностью. У меня были подозрения в том, что НИК не поляк. В том, что вы лично не поляк, я убедился сравнительно давно. Убедиться в этом было не трудно. В ходе наших бесед я едва заметно употреблял польские идиоматические выражения, на которые настоящий поляк должен был бы определенным образом реагировать. Вы же не реагировали никак. Вы всегда тщательно избегали разговоров на польском языке. Вы всегда старались отклонить мои предложения о передаче подарков моим друзьям в Польше. Случай с предателем Релуга явился еще одним доказательством в этом отношении. Я очень много думал над этим вопросом. Подбирал и мысленно рассортировывал все факты и результаты своих наблюдений. На мысль о том, что вы, вероятно, являетесь представителем советской разведки, меня навели два факта».

Первым фактом, по словам Хаутона, было необычно быстрое получение им и его женой визы на въезд в восточный сектор Берлина, где только и могли сделать срочную операцию его жене, когда она заболела… Другие англичане ждали визу месяцами. Тогда Хаутон не придал этому большого значения, но, поразмышляв над этим задним Числом, подумал, что в Советском Союзе, очевидно, о нем известно.

Второй факт заключался в том, что Дерябкин и Баранов всегда очень внимательно относились к информации о деятельности Адмиралтейства и техническом оснащении британского военно-морского флота. Польша, по разумению Хаутона, не являясь крупной морской державой, вряд ли нашла бы возможным выделять большие средства на добывание информации, которая не была для нее жизненно необходимой. Поразмыслив, он понял, что поставляемые им сведения идут туда, где они действительно нужны, а именно в Советский Союз.

«В последнее время все эти мысли меня серьезно беспокоили, — признался Хаутон, — и ваше сегодняшнее сообщение является для меня большим облегчением. Я благодарен вам за вашу откровенность». Баранов попросил его так же откровенно ответить, не оставит ли этот разговор неприятного следа в его душе. Хаутон ответил: «Я считаю, что мы сможем работать еще лучше. Теперь стало все ясно. Нет причин для беспокойства. We know now who is who and what is what, — и, переходя снова на деловой тон, добавил: — Только жаль, что я не знал об этом раньше. В Берлине я знал одного офицера из состава английской администрации, который вам очень симпатизировал».

Таким образом, беспокойство Центра и резидентуры относительно результатов разговора с Хаутоном оказалось напрасным. Напрасными также оказались и уловки, к которым прибегала советская разведка для того, чтобы замаскировать свой флаг. Хотя и Дерябкин, и Баранов специально посещали Варшаву и те ее места, которые были хорошо знакомы Хаутону, выдать себя за настоящих поляков они Не могли. Хаутон продемонстрировал проницательность, необычную для рядовых англичан, как правило, плохо ориентирующихся в национальной принадлежности представителей малознакомых или малых народов. Известны, например, случаи такого типа: услышав славянскую речь, любознательная английская старушка спросила у говоривших: «Аrе you speaking Belgian?»[27]

В работе Дерябкина и Баранова с Хаутоном присутствовал с оределенными условностями ключевой элемент нелегальной разведки, для которой они никогда специально не готовились, а потому и не следовало ожидать, что они с ним успешно справятся. Забегая вперед, можно сказать в порядке курьеза, что, когда перед Хаутоном предстал Гордон Лонсдейл, тот никак не хотел поверить в то, что перед ним советский представитель.

В паре с Асей

Первое упоминание о любовнице Хаутона Этель Элизабет Джи относится к началу 1955 года. Рассказывая Баранову о неурядицах своей личной жизни, Хаутон поведал, что его отношения с женой настолько испортились, что он подумывает о разводе. Он также сказал, что у него есть подруга, с которой он проводит время, когда выезжает на встречи с Барановым в Лондон. В данной ситуации разведку интересовала только безопасность агента и всей операции, а следовательно, и то, насколько любовница осведомлена о целях поездок Хаутона в Лондон. Хаутон ответил, что для нее у него припасена та же легенда, что и для жены, а Именно — спекуляция на черном рынке пенициллином через поляков. Пока же он говорит, что наезжает в Лондон для того, чтобы встретиться и выпить с друзьями. Такое объяснение, естественно, не сняло опасений разведки, что близкие отношения Хаутона с Этель Джи не побудили его разоткровенничаться.

В небольшой личной записке, подготовленной Хаутоном весной 1955 года по просьбе Баранова, он писал, что мисс Джи 41 год, она временно работает чертежницей, что у нее нет определенных политических взглядов, а также специального образования и квалификации. По словам Хаутона, у нее имелся небольшой личный доход, и она работала, чтобы иметь деньги на карманные расходы — около пяти с половиной фунтов в неделю. «Источник находится в близких дружеских отношениях с ней почти с момента переезда в Портленд, — писал далее Хаутон, и его повествование приобретало характер криминального романа. — Она готова выйти замуж за источника, если у того будет такая возможность. Она даже изъявила готовность заплатить 100 фунтов стерлингов любому, кто поможет избавиться от его жены. Источник заявил, что он не позволит своей возлюбленной сделать это, хотя испытывает глубокую привязанность к ней».

Хаутон повторил, что «она не знает, зачем источник приезжает в Лондон, но он чувствует, что она помогла бы, если бы знала и получила бы достаточное вознаграждение». «Имеется несколько фактов, — писал Хаутон, — которые дают основание для такого утверждения, и желательно, чтобы знание источником этой женщины было учтено».

На встрече 15 мая 1955 года Хаутон привел один факт, который Баранов описал в своем отчете:

«ШАХ сказал, что его уверенность в том, что мисс Джи согласится сотрудничать с нами, основывается на следующем имевшем место разговоре между ним и мисс Джи… Однажды мисс Джи на работе показала ШАХУ некий очень интересный секретный документ. ШАХ сказал ей в шутку: «Русские тоже с удовольствием посмотрели бы на этот документ». Мисс Джи ответила: «Ну и что же, я готова показать его кому угодно, если мне за это хорошо заплатят». Разговор на этом прекратился, но по тому тону, которым она сказала эти слова, ШАХ заключил, что она и на самом деле может это сделать».

Разведка слишком дорожила ценным источником, чтобы подвергать его риску раскрытия даже перед его любимой женщиной, и запретила Хаутону даже намекать на какую-либо тайную работу. На встрече 19 октября 1957 года, той самой, на которой состоялся откровенный разговор о его сотрудничестве с советской разведкой, Хаутон вновь вернулся к своим отношениям с мисс Джи. Он сказал, что их отношения достигли такой стадии, когда встает вопрос о браке. Хаутон был готов немедленно решить вопрос о разводе, согласившись на все условия жены. «Однако этот брак внесет серьезные трудности в нашу работу, — цитировал Баранов слова англичанина. — Моя жена не мешала мне работать. Возможно, она догадывалась о каких-то моих незаконных делах, но сути дела она не знала и в мои дела не вмешивалась. Мы с ней живем раздельно. С мисс Джи другое дело. С ней мы живем дружно. Скрывать от нее что-либо будет очень трудно и, видимо, невозможно. Я хочу, чтобы вы помогли мне решить эту проблему. Наилучшим вариантом было бы привлечь ее к нашей работе (она работает в том же учреждении, где ранее работал ШАХ, и имеет доступ к чертежам некоторых новых секретных разработок). Но как это сделать, я не знаю. Я почти уверен, что если я ей скажу открыто о своей работе с вами и сделаю ей предложение принять участие, то она согласится. Но полной уверенности у меня нет».

Баранов предложил перенести этот вопрос на следующую встречу, а тем временем запросить мнение Центра. Центр, проанализировав все, что было известно об отношениях Хаутона с мисс Джи в прошлом, высказал следующее мнение:

«Можно сделать предположение, что ШАХ рассказал АСЕ о сотрудничестве с нами, и теперь стремится к тому, чтобы «легализовать» это положение, получив от нас санкцию на привлечение ее к нашей работе. Не исключено также, что ЩАХ в прошлом получал от АСИ некоторые секретные материалы и передавал их нам, в частности чертежи гидролокатора ASDIC-170, так как сам ШАХ, по нашему мнению, вряд ли мог иметь доступ к подобным материалам по роду своей работы.

В связи с этим, прежде чем решать вопрос о вербовке АСИ, необходимо выяснить и уточнить следующее:

1. Уверен ли ШАХ в том, что в случае срыва вербовки АСЯ не выдаст его и не разболтает об этом кому-либо из своих знакомых, и чем он это может гарантировать;

2. Какую конкретную помощь может оказать нам АСЯ;

3. Кто должен проводить вербовку АСИ — мы или сам ШАХ».

В письме, подписанном начальником 2-го отдела ЛГУ полковником Е. Тарабриным и отправленном в Лондон в ноябре 1957 года, предлагалось также уточнить, что может послужить основой вербовки: личная привязанность, материальная заинтересованность или то и другое вместе.

Предположение Центра о том, что Хаутон мог уже рассказать мисс Джи о своем сотрудничестве с иностранной разведкой, основывалось на знании психологии секретного источника. Большую часть времени он находится один на один со своей тайной, порождающей в его душе целую гамму смешанных и сложных чувств. Единственным человеком, с которым он может открыто обсуждать ее, является оперативный сотрудник разведки, с которым он встречается, однако, довольно редко и которого он, что очень важно, не выбирает себе в партнеры, а потому и не всегда расположен быть с ним до конца откровенным. Поэтому у агента возникает сильное желание поделиться своим секретом и сопутствующими переживаниями с более близким человеком, которому он доверяет и которого он выбирает сам. Причиной такого откровения может быть, конечно, и простое, но неосторожное стремление поднять свою значимость в глазах другого. Чаще же — это желание найти сочувствующего собеседника или какие-то другие мотивы, рождающиеся в непознаваемых человеческих душах. Для Хаутона таким человеком могла быть Этель Джи, которую он искренне любил и которая отвечала ему взаимностью. (В этой связи следует отметить, что такие источники советской разведки, как Берджес, Блант и Филби, находили выход из состояния психологического стресса в общении и обсуждении некоторых вопросов оперативной работы между собой, что, хотя и не поощрялось разведкой, воспринималось ею как «исторически сложившийся факт».)