Взросление в условиях Версальского мира

Взросление в условиях Версальского мира

Жизнь, в конце концов, продолжилась. Несмотря на беспорядки в Баварии, где случился путч Каппа, режим начал постепенно стабилизироваться. 19 августа была провозглашена Веймарская республика. Разношерстная коалиция социалистов-реформаторов из СПГ, либералов и католиков-центристов худо-бедно руководила государственными делами. Нестабильность правительства стала нормой. Парламент регулярно распускался. Однако временное большинство в нем позволяло государственным делам кое-как идти своим ходом.

Самым главным событием был навязанный союзниками Версальский договор, знаменитый «диктат». Базируясь на идеализме Вильсона, желании обеспечить экономическое господство Великобритании и стремлении Франции заставить побежденного заплатить за пролитую кровь, западные переговорщики не знали пощады. Все кружилось вокруг статьи 232 договора, которая определяла Германию единственным виновником войны. Это было определением ответственности за разжигание войны, и эта тема постоянно присутствовала в политической жизни за Рейном. Это и определило суровость условий заключения мира: выплату огромной контрибуции, размер которой должен был быть определен позднее, возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии, возвращение Бельгии округов Эйпен и Мальмеди, передача управления Саарским районом на 15 лет Лиге Наций, оккупацию левого берега Рейна в течение 15 лет, передачу Польше округа Познань, Восточной Пруссии и Данцигского коридора, что разрывало территорию рейха, проведение плебисцита для определения статуса земель Шлезвиг и Верхней Силезии. Рейхсверу запрещалось иметь в своем составе более 100 000 человек, танки, самолеты и подводные лодки, то есть армия должна быть совершенно небоеспособной. Эти положения, усиленные дезорганизацией, волнениями гражданского населения и тяжестью репараций — 5 миллиардов золотых марок надо было выплатить только в 1920 и 1921 годах, — неизбежно привели страну к глубочайшему экономическому кризису. Марка обесценивалась с каждым днем. В июле 1922 года один доллар стоил 450 марок, а в декабре уже 8000 марок. Но самое худшее было еще впереди. Обнищание затронуло все слои общества, за исключением крупной буржуазии, которая воспользовалась инфляцией, чтобы нажиться на своих инвестициях. В период брожения умов этот класс, столь великолепно описанный Вики Баум в романе «Гранд-отель», начал становиться объектом всеобщего неприятия и недовольства. Это было время осуждения спекулянтов.

Как ни покажется странным, но семейство Штауффенберг, казалось, не сильно страдало от кризиса. Почти все их богатство составляла земля, и это обеспечило им относительную защиту. Даже в самые трудные времена людям надо что-то есть. Гораздо больше они страдали от оскорбления, нанесенного национальному самолюбию. В сентябре 1919 года семья вернулась в Штутгарт. Альфред стал председателем фонда по управлению имуществом королевской семьи Вюртембергов. Этот пост он занимал до выхода на пенсию в 1928 году. Он с семьей поселился в просторной квартире в доме 18 по улице Егерштрассе, в некотором отдалении от центра города, вдали от его беспорядков и волнений.

В письмах и записках Каролины довольно мало упоминаний об экономическом кризисе, хотя он был основным предметом заботы юной Веймарской республики. Детей, казалось, вообще не интересовала эта тема. Только Клаус один раз коснулся ее в 1920 году в детском журнале, который он решил основать совместно с братьями. Журнал назвали «Гермес», он, естественно, выдержал только первый номер. Написанная им статья была посвящена теме «Безработица — главная опасность процветанию немецкой нации». Вот и все, совсем немного. Экономика наводила на них скуку.

Куда больше их интересовали интеллектуальные приключения. Сразу же после окончания уроков в лицее Эберхард-Людвиг, где они учились на «отлично», дети искали спасение в книгах. Квартира на Егерштрассе и замок Лаутлинген были похожи на жужжащий рой, где читали книги, строили планы, размышляли, декларировали стихи. Младший по возрасту, Клаус принимал активное участие во всех разговорах. На этом кипении мыслей стоит остановиться более подробно, поскольку это позволяет понять мировоззрение членов семьи Штауффенберг.

Каждый из них положил свой камень в фундамент семейного здания. Дули находилась в постоянной переписке с Райнером Марией Рильке. В служении этому немецкому певцу, прославлявшему искусство ради искусства, глубоко спиритическому, полностью ушедшему в себя, далекому от компромиссов в действии, Каролина создала вокруг себя некий мирок, где только слово становится поступком. Когда люди воспевают то, что «свершиться сможешь ты лишь в людях, в ангелах, в мадоннах»[13], когда они отказываются от поступков, от взаимности в пользу лишь одних внутренних мечтаний, считая, что «любимой быть — в огне сгорать. Любить — навеки пламя излучать […]. Любимой быть — смиренно умереть. Любить — жить вечно и гореть»[14], это есть определенный прием отказа от мира и означает, что люди желают полностью предаться мечтаниям и уйти в иные миры.

Александр, Бертольд и Клаус, каждый на свой манер, примкнули к этой литературной аполитичности, свободной от установившихся догм и идеологических взглядов. Александр отошел от католической веры. Он предпочел довольно расплывчатый пантеизм единению в великом всем. Начиная с 1923 года он перестал причащаться, потому что больше уже не верил в реальное присутствие Господа. Бертольд присоединился к нему в чистом агностицизме, оставаясь в восхищении от движений души, рейнских мистиков, учителя Эккерта или святого Франциска Ассизского. Все увлекались немецким романтизмом, Хелдерлином, Новалисом, Хайнрихом фон Клейстом… Этих авторов объединяло то, что они проповедовали мечтательность, музыку, поэзию. Новалис считал, что «поэзия — это свидетельство и поступок». Жан Поль[15] был явно очарован магией звуков, когда писал: «О, музыка, эхо из другого мира, вздох ангела, который находится внутри нас, когда слово теряет свою силу, только ты являешься нашим голосом, которым люди зовут нас из своих застенков, только ты можешь покончить с их одиночеством и объединить все вздохи, которые они испускают в изоляции». Тем не менее надо помнить о том, что при этом сей романтизм исповедовал национализм, а это было тем более опасно, что он пропагандировался известными авторами. Достаточно лишь перечесть последние поэмы Хелдерлина. Направление мысли понять легко.

Читатель начинает испытывать головокружение от красоты языка. Как автор молебнов Иоганн Георг Харманн в XVIII веке, человек начинает полагать, что «язык — это святое, потому что он принадлежит каждому в отдельности, а национальный язык принадлежит всему народу.». Поскольку все имеют один язык и одну родину, то устами поэта-романтика Людвига Тика провозглашается, что «родина для нас является первым из достояний, нашим верховным достоянием». Если к этому добавить антирационализм Хердера и идеализм Фихте с понятием «народного разума», пронизывающее его «Обращение к немецкой нации», то очень скоро можно подойти к понятию «единство народа», отметающее все другие народы. Именно этими соображениями и был наполнен начиная с 1852 года антисемитский бред Вагнера.

Хотя Клаусу было всего 14 лет, но он уже написал своему кузену Францу фон Юкскюлю: «Сейчас у меня один лишь бог. Это — Хелдерлин». Он кажется большим реалистом, чем его братья. Его страстью стала архитектура, древние германские монументы, сады. Он с наслаждением окунулся в «Принципы архитектуры» Пауля Клопфера. Эту книгу подарила ему сама королева Вюртембергская. В это потерянное время он думает над тем, как украсить Лаутлинген, и даже составляет проекты этих работ. Он также подстегивает братьев, стараясь вывести их из состояния мечтательности. Они с друзьями организовали небольшую театральную труппу. Возможно, в этом был знак: в репертуаре этой труппы очень скоро стала читаться тема самопожертвования и убийства тиранов, будь то пьеса «Эмпедокл» Хелдерлина или «Юлий Цезарь» Шекспира. Александр играл в ней Брута, Клаус — Лукуса.

В то же время он продолжал оставаться юношей своего возраста. Став скаутом, он числился в одном отряде с братьями. Они обожали походы в лес, игры при свете луны, походные костры, у которых рассказывались легенды древней Германии, пелись песни ландскнехтов, тех самых ландскнехтов, что «бились за новый имперский порядок» под знаменами разных кондотьеров.

11 января 1923 года время безмятежной юности закончилось. В их жизнь беспощадным вихрем ворвалась суровая реальность. Поскольку Германия прекратила поставки угля во Францию, Раймон Пуанкаре решил оккупировать Рур. Протестуя против этого, Штреземен, канцлер рейха, призвал к всеобщей забастовке и пассивному сопротивлению. Это было время унижения, колониальные войска издевались над немецким населением. Начались нападения на французских оккупантов, вызванные в ответ репрессии. Появились мученики, как Лео Шлагетер, которого французские военные расстреляли за приведение в негодность железнодорожного пути.

Дети Штауффенбергов вышли из своего эстетического отупения. Они были патриотами. Теперь они стали националистами, смутно понимая это, но испытывая жажду деятельности. Поставленный перед свершившимся фактом, главнокомандующий вооруженными силами генерал фон Зеект решил, что не может больше обходиться 100 000 военнослужащих. Он организовал тогда фантомную армию «Черный рейхсвер», благодаря ускоренному обучению резервистов, которые оставались на службе всего по нескольку месяцев. Союзники все это видели, но молчали.

Александр и Бертольд решили пройти подготовку курсантов. Бертольд прервал для этого изучение права, Александр — истории искусства. Причины, заставившие их сделать это, были понятными. Александр написал: «При таком развитии событий мы все должны быть на своих местах, поскольку все это закончится ужасным образом». Бертольд от него не отставал: «Думать о будущем не имеет смысла. Все закончится диким хаосом. А если это закончится по-другому, нас ждет наихудший вариант американизма. Во всяком случае, хорошо, что мы отправляемся в Людвигсбург — училище начальной военной подготовки. Кто знает, сколько еще пройдет времени до того, как это нам понадобится». Бертольд не был принят по состоянию здоровья. Александр прослужил три месяца в престижном 17-м кавалерийском полку в Бамберге, где традиционно проходили службу отпрыски самых титулованных католических семей голубой крови.

Для Клауса это было временем одиночества. После прибытия Александра из училища близнецы вернулись к учебе в университетах Гейдельберга и Йены. Кроме того, они начали набираться основополагающего духовного опыта, присоединившись к кружку поэта Штефана Георге, одного из лидеров эстетического фундаментализма. Мы часто будем возвращаться к этому кружку учеников Георге, потому что многие историки усмотрели в нем корни попытки государственного переворота 20 июля. А пока запомним то, что старшие братья были покорены, что Клаус с нетерпением ждал того момента, когда он сможет присоединиться к великим временам поэзии. А также то, что он с религиозным почтением читал книги этого великого человека — «Седьмое кольцо» или «Звезда союза». На золотистых обложках уже стояла свастика.

В 1923 году повседневная жизнь была менее бурной. После оккупации французами Рура вновь начались волнения. На улицах стали маршировать люди в коричневых рубашках со свастикой на рукавах. Забавный человечек — прибывший из Австрии болтун с плебейским акцентом, некто по имени Адольф Гитлер — даже попытался произвести в Баварии государственный переворот, потерпевший неудачу, несмотря на поддержку генерала Людендорфа. Его партия национал-социалистов в Вюртемберге была практически никому не известна. Зато существовало множество других партий и течений. Германские националисты носили повязки с цветами бывшей империи (черно-бело-красный), прогрессисты — цвета Веймарской республики (черно-желто-красный), коммунисты из ГКП обожали флаг славного Советского Союза. В стенах лицея Людвига-Эберхарда все было относительно спокойно. Но за его стенами все было наоборот. Случались драки. Ученики «Красного фронта» частенько подкарауливали «буржуйских детей», чтобы разделаться с ними. Обстановка все более накалялась. Лицей однозначно выразил свою политическую принадлежность путем символики. До самого 1933 года он оставался украшенным императорскими цветами, а 18 января там продолжали отмечать юбилей свергнутой монархии с такой же энергичностью, с какой ругали Версальский договор.

По словам одноклассников Клауса, он не проявлял при этом большой политической ангажированности. Он был юношей мягким, мечтательным, увлеченным искусствами. Он активно участвовал в подготовке выставки репродукций произведений современного искусства, которая была организована преподавателями лицея. Несмотря на то что консервативные круги с отвращением глядели на композиции «Мост» или «Голубой всадник» таких мастеров, как Отто Дикс, Эмиль Нольде или Эрнст Макке, на их искаженные формы, они казались Клаусу зеркалом разрушенного мира. Земля его не удовлетворяла. Он мечтал о небе, о мире порядка, где у каждого есть свое место в излиянии разума. Один из его одноклассников после войны вспоминал, что Клаус постоянно говорил о своей бессмертной душе, что он хотел достичь «могущества», хотя никто точно не знал, было ли понятие души христианским или языческим, а могущество — временным или духовным.

В любом случае, у него начали формироваться политические взгляды. В одном из школьных сочинений, написанных им в 1923 году, ему надо было прокомментировать выражение Шиллера «Свобода, порядок, единство». В нем он процитировал основных писателей движения, которое потом назвали «консервативной революцией»[16]. Он упомянул о двух работах Освальда Шпенглера — «Закат Запада» и «Пруссачество и социализм». Из этих работ он извлек пока еще упрощенные, но достаточно ясные выводы. Для того чтобы выжить, Германия должна создать сильное национальное государство, не подверженное ни экономической конкуренции, ни социальной нищете, нечто вроде третьего пути между марксизмом и либерализмом. «Свобода принадлежит нации, — написал он, — нации, в которой индивидуум растворяется, чтобы духовно самореализоваться». Он восхвалял единство народа, в котором должны раствориться личные устремления. Он хотел разумных вождей, аристократии таланта, где благородство по рождению уже означает достоинство. Он явный противник либерализма, капитализма и демократии. Ключевыми словами являются «закон и порядок». Его идеал — классовое государство. Самым примечательным является то, что, несмотря на выдержанность в тоне «народности»[17], в его сочинении нет ни единого намека на антисемитизм.

Антисемитизм был чумой, поражавшей все больше и больше умы немцев. Древний христианский антисемитизм «еврей-христопродавец» дополнялся экономическим и расовым антисемитизмом. Достаточно привести несколько примеров: справа были малопонятный Ницше, Гобино со своим «Эссе о неравенстве человеческих рас», Хьюстон Стюарт Чемберлен, зять Вагнера, с выпущенной десятками тысяч экземпляров книгой «Основы ХХ века», воспевавший нордическую расу и утверждавший, что Иисус, как и царь Давид, был арией, что это святой Павел приписал христианство евреям, и что посему следовало придать вере перворожденную чистоту. Слева были Маркс с работой «Еврейский вопрос» и социалистический лидер Дюринг, для которого «еврейский вопрос, как вопрос религиозный, принадлежит прошлому. В качестве расового вопроса он приобретает громадное значение для настоящего и будущего». Добавим сюда экономические трудности 20-х годов прошлого столетия и наплыв в страну сотен «восточных евреев», евреев, изгнанных из Польши, не сумевших интегрироваться, на которых население показывало пальцем. Теперь картина завершена.

Семейство Штауффенберг явно сопротивлялось этому чумному вихрю. Многие ученики-евреи посещали лицей. Кое-кого удалось позднее найти. Один из них, Эдуард Ловинский, став профессором Чикагского университета, вспомнил о том, что молодой Штауффенберг был прекрасным школьным товарищем. О, вовсе не от него ему приходилось страдать, а от своих же собратьев по религии, немецких евреев, отказавших ему в праве вступления в «Бунд Камерад» только потому, что он был «ост-юде», «восточным евреем». Другого одноклассника, восточного еврея Лотара Бауэра, Клаус регулярно приглашал на чай в квартиру на Егерштрассе. А вот с еще одним одноклассником-евреем произошла интересная история. Его звали Лотар Бах, и он был сыном почтенного семейства из Франкфурта, близким другом Клауса. Услышав о попытке государственного переворота, он сразу же вспомнил, что его постоянно приглашали на дни рождения друга, хотя «многие одноклассники-христиане не были приглашены. Я очень этим гордился». В 1936 году Лотар Бах вступил в движение сионистов и уехал в Палестину. Там он стал активным членом «Хагана», подпольной еврейской военизированной организации, которая боролась против британских оккупантов.

В 1923 году Клаус сказал, что не был антисемитом. Его преподаватель религии Артур Гутман заявил, что свастика была символом антисемитизма. Клаус возмутился: «Я вовсе не антисемит, но мне нравится свастика, она — символ Древнего Египта». Да, это было трагической двусмысленностью толкования символов. Штефан Георге, недавно открытый им наставник, тоже попался на эту удочку и разрешил поместить свастику на обложках своих работ.

Одно из сочинений, датированных 24 января 1923 года, позволяет проникнуть в мир мыслей и мечтаний Клауса. Оно показывает высоту его мировоззрения, врожденное благородство, патриотизм, который нельзя исключить, а также несколько расплывчатый идеализм. Сочинение называлось «Кем ты хочешь стать?». Оно заслуживает того, чтобы процитировать длинные отрывки из него: «Для всех, кто предан родине и новому рейху, есть лишь одна достойная профессия, которую показали нам древние греки и древние римляне и которая сделает нас рыцарями в самом возвышенном понимании этого слова: быть и стать достойными участниками битвы за родину, а затем принести себя в жертву ради народа, в битве, которой от нас ждут. Вести праведную жизнь, полную борьбы […]. Каждый может, независимо от его профессии, достойно служить своей родине. Для этого следует отдать все силы и уделить все свое внимание освоению выбранной профессии и проявить свою мощь в избранной форме. Я хочу строить, стать архитектором […]. Я считаю, что это так прекрасно — расставлять все по местам, вносить порядок, смысл и разум в абстрактные формы […]. Одним словом, удовольствие я нахожу в том, чтобы строить здание камень за камнем. Я хочу вложить свой разум в строительство, но подчинив его немецким принципам для того, чтобы каждое возведенное мною здание становилось чем-то вроде храма, посвященного немецкому народу и родине. Одновременно, ради того чтобы лучше познать мой народ и другие культуры, чтобы путь мой был более ясен, мне бы хотелось также изучить и историю […]. Таковы мои сегодняшние желания. Они могут измениться, но главное состоит в том, чтобы начать движение по выбранному пути с открытыми глазами, ясно и радостно, чтобы смело достичь поставленной перед собой цели». Служба, искусство и родина — вот триптих молодого человека, которым стал Клаус, граф Шенк фон Штауффенберг.

Вскоре ему суждено было окончить лицей и войти в два круга, которые определили его жизнь: вначале умом он присоединился к кружку поэта Штефана Георге, а чуть позже вошел в круг действия — поступил на военную службу. Рейхсвер заменил ему архитектуру. Но в любом случае, речь опять шла о том, чтобы служить.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.