«Дело» подполковника Гедеонова, или Исповедь нераскаявшегося доносчика

«Дело» подполковника Гедеонова, или Исповедь нераскаявшегося доносчика

В двадцатых числах апреля 1834 года российский посол в Париже граф Карл Осипович Поццо ди Борго получил от вице-канцлера графа Карла Васильевича Нессельроде предписание. В нем послу поручалось незамедлительно заняться делом некоего Федора Дмитриевича Гедеонова, неведомо как оказавшегося во французской столице, хотя всем русским подданным еще в августе 1830 года велено было покинуть пределы Франции, где Июльская революция покончила с режимом реставрации Бурбонов, навязанным стране после крушения наполеоновской империи.

17 апреля 1834 года император Николай I подписал указ, подтверждающий запрещение подданным Российской империи находиться во Франции без высочайшего на то соизволения. Судя по всему, информация о Гедеонове поступила в Петербург по каналам Третьего отделения от одного из его парижских агентов. «Императору стало известно, – писал вице-канцлер 11 апреля 1834 года в шифрованной депеше российскому послу, – что находящийся в настоящий момент в Париже г-н Федор Гедеонов, в прошлом майор одного из уланских полков, возымел намерение отправиться в Египет и вступить там в [военную] службу. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО желает, чтобы Вы дали почувствовать этому офицеру всю непристойность для бывшего русского военного поступления на службу к Мехмед Али (Мухаммеду Али, правителю Египта. – П. Ч.). Если, тем не менее, Гедеонов будет упорствовать в своем намерении, Ваше Превосходительство должны объявить ему, что вступление в ряды египетской армии навсегда разорвало бы его связи с Россией»111.

Граф Поццо ди Борго незамедлительно приступил к выполнению данного ему поручения. Сотрудники российского посольства в Париже поспешили разыскать отставного уланского майора и пригласили его на встречу с послом. Вот что пишет об этом вице-канцлеру сам Поццо ди Борго в донесении, датированном 17 мая 1834 года:

«…Сразу же по получении распоряжения Вашего Превосходительства по поводу майора Гедеонова, я поспешил вызвать его в посольство и сообщить ему о касающихся его указаниях. Этот офицер подтвердил мне, что он действительно имел намерение вступить в иностранную службу, а именно к египетскому паше, но, узнав о том, что ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО не одобрил этого решения, он немедленно отказался от исполнения своего плана. Засвидетельствовав мне в самых почтительных выражениях искреннейшее желание посвятить свою жизнь службе ИМПЕРАТОРУ, он попросил меня принять его прошение, адресованное ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Я согласился с этим, и беру на себя смелость переслать Вашему Превосходительству прилагаемое прошение…»112.

В этом прошении излагается печальная история разоблаченного доносчика, отвергнутого офицерской средой, вынужденного оставить службу и даже покинуть родину, спасаясь от общественного презрения. Самое любопытное: это случилось вскоре после 14 декабря 1825 года, когда потрясенное русское общество будто бы впало в оцепенение, проводив на эшафот и в сибирские рудники тех, кто еще вчера считался его украшением. Тяжелая, гнетущая обстановка, казалось бы, благоприятствовала доносам и доносчикам. Однако история улана Гедеонова не подтверждает этого, неопровержимо свидетельствуя о сохранении понятий дворянской чести в среде российского офицерства николаевской эпохи. Исповедь Федора Гедеонова перед императором Николаем I настолько красноречива, что есть смысл воспроизвести ее полностью113:

ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО!

ВСЕАВГУСТЕЙШИЙ ГОСУДАРЬ!

Повеление ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА объявлено мне было Господином Послом Графом Поццо ди Борго, вследствие его осмеливаюсь прибегнуть к Милосердию моего ИМПЕРАТОРА! Как верноподданный, прошу удостоить прочесть письмо; может быть, я буду столь счастлив, что оного достаточно будет, дабы охранить меня от предубеждения и гнева моего ГОСУДАРЯ.

Стечением обстоятельств доведен я был до крайности и отчаяния; общественное подозрение изгнало меня из Отечества. Преследуем таким несчастием с 1827 года, со времени открытого мне случайно заговора. Смело могу сказать: что ни что, как преданность к ВАШЕМУ АВГУСТЕЙШЕМУ ДОМУ и любовь к Отечеству, решили меня открыть [заговор]; зная заранее, что, не имея очевидных доказательств, я повергал себя законному наказанию, а более еще общественному омерзению как ложный доносчик. Жертвуя стократ более чем жизнию, я не мог думать о награде, не желал оной и даже страшился, чтоб какая-либо награда за неизвестную услугу не навредила б мне в общественном мнении, что к несчастию и случилось. ГОСУДАРЬ! Простите мне, что осмеливаюсь сие сказать: не жалоба, а желание оправдаться в мнении моего ИМПЕРАТОРА ныне меня к этому понудило.

Бог вспомоществовал моему усердию: объявленное мною оказалось справедливым. Я в милость и в награду просил оставить услугу мою в неизвестности. И что мне было более желать? Провидение само меня вознаградило, охранив от оскорбительного подозрения, даровало способ доказать усердие мое ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, вследствие чего имел счастие обратить [на себя] внимание моего ГОСУДАРЯ.

Спустя несколько месяцев лестным отзывом Графа Иван Ивановича Дибича я был восхищен, но не изъявил иного желания, как просил опубликовать случай сей, дабы тем прекратить невыгодные догадки о скрытности службы моей распространившие[ся]. ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ пожалованная мне награда подтвердила во мнении [эти догадки]. Не смея отказаться от оной, а чтоб оправдать ее на поле чести, просил об определении меня в Действующую Армию. При отправлении моем, на вопрос Его Сиятельства о дальнейших моих желаниях, отвечал: чтобы быть употребленну чаще в дело. Его Сиятельство благоволил сообщить моему Начальству, дабы дана была мне возможность к достижению моего желания, но и сей знак милости послужил мне к подозрению.

Участвуя в кампании 1828-го года, в октябре месяце я заболел, в 1829 году ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ уволен был в бессрочный отпуск, а через 7 месяцев от службы [уволен], с повышением чина, но неожиданно. Недоверие начальства и товарищей удержало меня утруждать об определении паки в полк. Трехлетнее старание [мое] к определению на штатное место было безуспешно: куда и кому ни являлся с прошением, получал учтивый отказ. Видел ясно, что никто не желал иметь меня под своим Начальством, и избегали моего общества; поначалу мне невозможно было нарушением наложенной на меня тайны оправдаться в общественном мнении; ныне же и не поверят.

Шесть лет находился я в сем горестном положении; потерял время службы, прожил движимость; без протекции, а всего нестерпимее – у всех в подозрении. Мог ли я существовать в моем Отечестве? К усугублению моих бедствий у меня есть жена и сын.

ГОСУДАРЬ! Имея полную доверенность к справедливости ВАШЕЙ, опытами удостоверен в милостивом расположении ВАШЕМ к каждому из подданных, но не осмелился утруждать ВАС из опасения, дабы просьба моя не показалась укоризненной жалобой. И на кого было мне жаловаться; двусмысленное положение мое оправдало общую ко мне недоверенность.

Наконец я решился оставить мое Отечество с намерением скрыть от ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА неприятности, мною перенесенные, а долговременным отсутствием полагал оправдать несправедливость павшего на меня сомнения.

С сею мыслию оставил я Отечество, имея твердым намерением, что где бы Бог не привел меня исполнять новую мою обязанность, ни на минуту не престать быть верноподданным ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА и вернуться достойну имени Русского.

Смею удостоверить ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, что не страх наказания, а усердие мое к ВАМ отклонили меня от вступления в Иностранную службу, ибо с той минуты, как извещен я был несколько месяцев тому назад, что намерение мое противно моему ИМПЕРАТОРУ, я переменил оное. Не имея за себя ходатаев, не находил иного средства к оправданию моему, как предоставить времени и выжидать случая; писать не решился по неуверенности, удостоите ли оное прочесть.

Ныне же, по объявлению ВЫСОЧАЙШЕЙ ВАШЕЙ ВОЛИ и обнадеживанию Его Сиятельства, что письмо мое доставлено будет ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, осмеливаюсь писать и изложить причины, побудившие меня к сей крайности. Ежели они недостаточны к оправданию моего поступка, без ропота повинюсь наказанию. Но осмелюсь просить, в знак усердия моего, благоволите доставить средство к окончанию воспитания моего сына, и тем заменить ему Отца.

ГОСУДАРЬ! Не усумнитесь чтоб таликое повиновение было следствие недостатка. Могу удостоверить, что пока силы есть, не краснея добуду необходимое и до унижения не дойду. Ежели же Бог поможет мне оправдаться пред моим ИМПЕРАТОРОМ, за счастие почту посвятить дни мои на службу ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА. Какая бы не воспоследовала ВОЛЯ ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА, со всегдашней покорностию оную исполню.

ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕГО моего ГОСУДАРЯ

Верноподданный Федор Гедеонов Отставной Курляндского Уланского полка подполковник

1834 года Мая Париж.

Из письма следует, что в 1827 году уланский майор Гедеонов донес начальству о возникшем в полку тайном кружке, о чем ему, по всей видимости, стало известно от кого-то из состоявших в нем офицеров. Начальство приняло надлежащие меры, виновные подверглись наказанию, а верноподданнический поступок майора Гедеонова был отмечен самим Императором. Иначе отнеслись к поступку Гедеонова в полку. Для сослуживцев он превратился в мерзкого доносчика, которому было не место в их среде. А «лестный отзыв» о Гедеонове начальника Главного штаба генерала от инфантерии графа И. И. Дибича лишь усилил «общественное омерзение», объектом которого стал майор Гедеонов.

В 1828 году начинается война с Турцией. В предстоящей кампании Гедеонов увидел единственный шанс на спасение испорченной репутации. Его рапорт о направлении в Действующую Армию был удовлетворен. 8 апреля 1828 года, как свидетельствуют документы Инспекторского департамента Главного штаба, Гедеонов переводится в Курляндский уланский полк и отправляется в расположение Дунайской армии – к театру военных действий.

Однако фортуна явно отвернулась от ретивого майора. Едва прибыв в полк, Гедеонов неожиданно заболел. По документам Главного штаба, с 1 октября 1828 года по январь 1829 года он находился «в букарестском госпитале за болезнию, быв одержим лихорадкою»114. А 19 июля 1829 года майор Гедеонов был «уволен в отпуск до излечения болезни, с производством получаемого жалования»115. Прошло еще полгода, но Гедеонов так и не вернулся в строй. По-видимому, командованию надоело ждать. Дежурный генерал Главного штаба, генерал-адъютант Алексей Николаевич Потапов подал императору соответствующую записку, и 6 февраля 1830 года последовало распоряжение: «ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР Высочайше повелеть соизволил уволить от службы Курляндского Уланского полка майора Гедеонова, о чем и внесть в Высочайший приказ»116.

Сам Гедеонов с обидой напишет, что уволен он был «неожиданно», так как никакого прошения на этот счет не подавал. «Ныне, – как сообщал 28 февраля 1830 года в Комиссариатский департамент Военного министерства генерал-майор Шатилов, вице-директор Инспекторского департамента Главного штаба, – майор Гедеонов Высочайшим приказом от 6-го сего февраля уволен от службы подполковником и с мундиром…»117. Необходимо заметить, что полученый при увольнении чин подполковника никак не мог удовлетворить уязвленное самолюбие Гедеонова.

Главные же испытания ожидали отставного подполковника в его новой жизни штатского человека. Видно, недобрая молва шла впереди него. Все попытки Гедеонова найти место на «штатной» (гражданской) службе были тщетными. «Видел ясно, что никто не желал иметь меня под своим Начальством, и избегали моего общества» – так объясняет свои неудачи сам Гедеонов. После нескольких лет безуспешных поисков места, прожив «движимость», отвергнутый обществом, Гедеонов вынужден был покинуть Россию, оставив там жену и сына. Судя по всему, это произошло в 1833 году.

Оказавшись во Франции и не найдя там применения своим способностям, подполковник Гедеонов в отчаянии решил предложить свои услуги правителю Египта Мухаммеду Али, реформировавшему тогда армию на европейский манер и потому искавшему опытных и грамотных офицеров. Намерения Гедеонова, как мы уже знаем, стали известны русскому посольству в Париже, которое получило приказ воспрепятствовать бывшему улану в осуществлении его намерения.

Нежелание Николая I видеть своего подданного в рядах армии Мухаммеда Али объяснялось тем, что египетский паша, союзник Франции, был непримиримым противником султана, которого тогда энергично поддерживал русский царь, опасавшийся установления преобладающего господства Франции на Ближнем Востоке. Дело дошло до того, что в разгар так называемого Египетского кризиса 1831 – 1833 годов царь, по просьбе султана, высадил на берегах Босфора русские десантные части, которые остановили продвижение египетских войск к Константинополю и спасли тем самым Блистательную Порту. Положение Турции было упрочено заключением 8 июля 1833 года Ункяр-Искелесийского союзного оборонительного договора с Россией. Понятно, что появление в армии Мухаммеда Али русских волонтеров никак не отвечало тогдашним внешнеполитическим интересам Российской империи.

Содержание прошения Федора Гедеонова, адресованного императору Николаю Павловичу, казалось, не оставляло сомнений в искренности его автора, который изъявлял готовность подчиниться любому приказу своего государя. Именно так оценили письмо Гедеонова в Петербурге, откуда последовало распоряжение российскому послу обеспечить «быстрейшее возвращение» Федора Гедеонова «на его родину».

«…Император соблаговолил ознакомиться с прошением подполковника Гедеонова… который в 1827 году уже был удостоен Его Высочайшей благосклонности, – читаем мы в письме вице-канцлера графа Нессельроде графу Поццо ди Борго от 4 августа 1834 года. – Его Величество расположен к тому, чтобы выказать новое благоволение к судьбе одного из своих подданных, но только в случае, если он вернется в Россию»118. Доведя до сведения Федора Гедеонова высочайшую волю, Поццо ди Борго, по всей видимости, не сомневался в том, что она немедленно будет им исполнена. Каково же было удивление посла, когда ему сообщили о нежелании Гедеонова возвращаться в Россию, несмотря на обещанные императором милости. «Господин вице-канцлер! – докладывал Поццо ди Борго 24 сентября 1834 года графу Нессельроде. – Я поспешил сообщить подполковнику Гедеонову содержание письма, которое Ваше Превосходительство имели честь направить мне 4 августа по его поводу. Этот офицер ответил мне, что ничто так не волнует его сердце, как желание вернуться в Россию, но что, к сожалению, он вынужден отсрочить свое возвращение до того момента, когда получит ожидаемые им средства для погашения образовавшихся здесь долгов. Желая облегчить ему возможность вернуться в Санкт-Петербург, в той степени, в какой это зависит от меня, – продолжал Поццо ди Борго в докладе вице-канцлеру, – я посоветовал ему договориться с его кредиторами, одновременно предложив ему средства отправиться в Россию через Гавр. Он с готовностью принял мое предложение, и я уже заказал для него место на корабле, как вдруг он сообщил мне, что никак не может выехать, поскольку не сумел полностью удовлетворить своих заимодавцев. Таким образом, – завершал свое донесение в Петербург Поццо ди Борго, – положение дел остается без изменений»119.

Положение не изменилось и в дальнейшем. Под разными предлогами Гедеонов отказывался покидать Париж. Трудно сказать, каковы были истинные причины «невозвращенчества» Гедеонова – долговые обязательства во Франции или нежелание вновь оказаться изгоем в русском обществе. К сожалению, кроме тех сведений, которые он сам сообщил о себе в прошении императору, о Гедеонове почти ничего не известно. В его армейском «досье», хранящемся в РГВИА, нет даже обычного для офицера послужного списка; лишь служебная переписка на 7 листах по поводу «увольнения от службы Курляндского Уланского полка майора Гедеонова».

Остаются невыясненными и его родственные связи. Можно лишь предположить, что подполковник Федор Дмитриевич Гедеонов находился в родстве с известным деятелем николаевской эпохи, директором Императорских театров, действительным тайным советником и обер-гофмейстером двора Александром Михайловичем Гедеоновым. Зато достоверно известно, что Федор Гедеонов прожил в Париже еще сорок три года.

…22 января 1878 года парижский нотариус мэтр Гатин и г-н Адлер, атташе Императорского Российского Генерального консульства в Париже, в присутствии комиссара полиции Готье и мадемуазель Сежурнан, консьержки дома № 78 по бульвару Сен-Жермен, составили опись имущества, оставшегося после смерти российского подданного, подполковника в отставке Федора Дмитриевича Гедеонова, умершего 4 декабря 1877 года в занимаемой им квартире по адресу: бульвар Сен– Жермен, дом № 78, принадлежащий мадам Дюран. Судя по описи имущества, сохранившейся среди бумаг российского генконсульства в Париже, отставной русский подполковник в Париже не бедствовал, хотя и не имел особого достатка. Занимаемая им небольшая квартира из нескольких комнат была обставлена мебелью красного дерева. Стоимость принадлежавшего покойному имущества была оценена в 1571 франк, не считая обнаруженной в квартире наличности (140 франков и 4 рубля 40 копеек). К этому можно добавить найденные у Гедеонова ценные бумаги на общую сумму 2141 франк 90 су120. Гедеонов жил в полном одиночестве, и потому было принято решение оставить его описанное имущество на временное хранение у консьержки, мадемуазель Сежурнан, вплоть до обнаружения возможных наследников Гедеонова в России, о чем была составлена соответствующая доверенность.

Остается только гадать, что делал все эти сорок с лишним лет в Париже подполковник Гедеонов и чем зарабатывал себе на жизнь? Возможно, ответ на этот вопрос кроется в бумагах Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Известно, например, что другой тогдашний «невозвращенец», штабс-капитан лейб-гвардии Павловского полка Яков Толстой, в середине 30-х годов становится тайным агентом Третьего отделения в Париже и в течение тридцати лет будет служить для русского правительства важным источником информации о положении во Франции.

Итак, история горемычного подполковника Гедеонова, начавшаяся в 1827 году в России, завершилась в декабре 1877 года с его смертью в Париже. Он прожил долгую жизнь и, если судить по его «исповеди» перед Николаем I, не раскаивался в совершенном им доносе на своих товарищей по полку. Но что интересно: полагая донос долгом каждого верноподданного, Гедеонов тем не менее не рискнул вернуться в Россию, несмотря на высочайше обещанные милости. Это обстоятельство дает основание предположить, что вынесенное ему на родине общественное порицание имело для бывшего улана большее значение, чем даже благоволение государя.

В связи с этим делом любопытна судьба некоторых других доносчиков того времени.

Английский выскочка Шервуд, унтер-офицер 3-го Украинского уланского полка, вступивший летом 1825 года с шпионскими целями в Южное общество и выдавший его участников и их планы, был осыпан высочайшими милостями и всего за восемь лет дослужился до полковничьих эполет. Однако его дальнейшая карьера была перечеркнута новым доносом, который оказался ложным. За лжесвидетельство и оговор полковник Шервуд, несмотря на его прежние «заслуги», был посажен в Шлиссельбургскую крепость, а затем сослан в смоленскую деревню под секретный надзор местного жандармского управления.

Капитан Вятского пехотного полка Аркадий Майборода, состоявший с августа 1824 года членом Южного общества, в ноябре 1825 года донес на своих товарищей, был поощрен переводом в гвардию и очень скоро, как и Шервуд, стал полковником. В январе 1844 года неожиданно для всех он кончает жизнь самоубийством, о мотивах которого можно только догадываться.

Подпоручик лейб-гвардии Егерского полка Яков Ростовцев, сообщивший Николаю Павловичу о плане Северного общества поднять восстание в Петербурге, лично участвовал в его подавлении и даже был ранен на Сенатской площади. Через пятнадцать лет он уже генерал-майор, затем – генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Государственного совета. Но воспоминание о «деле 14 декабря» и своем в нем участии преследовало Ростовцева до конца дней, во многом определив направление его государственной деятельности в эпоху Великих реформ.

С воцарением благоволившего к нему Александра II генерал-адъютант Я. И. Ростовцев возглавляет Главный комитет по крестьянскому делу, где решительно выступает за освобождение крестьян с землей, выкуп земли и введение самоуправления крестьянских общин. Он стоял у истоков гласности в законодательном деле, публикуя труды редакционной комиссии возглавляемого им Главного комитета. Преждевременная кончина Я. И. Ростовцева в 1860 году не позволила реализовать отстаиваемый им вариант крестьянской реформы, что имело бы далеко идущие последствия для всего развития России.

Вчерашний доносчик, ставший ближайшим сподвижником Александра II Освободителя, принимал живое участие в судьбах своих бывших товарищей-декабристов, возвращенных при его содействии из Сибири. Создается впечатление, будто до самой смерти он мысленно спорил с ними о путях преобразования России, всей своей деятельностью доказывая преимущества реформ перед бунтом.

Разные люди – разные судьбы…