Путь на восток

Путь на восток

Много времени уже прошло с того памятного вечера, когда, озаряемый мягкими лучами заходящего солнца, под ожесточенным расстрелом двух сильных неприятельских крейсеров одиноко погибал в Японском море маленький броненосец береговой обороны "Адмирал Ушаков".

Каждому моряку знакомо то чувство глубокой привязанности, испытываемое по отношению к кораблю, на котором приходится служить более или менее продолжительное время, равно как и острое ощущение грусти в момент расставания с ним, ставшим родным и близким, и с товарищами, с которыми приходилось делить и радости, и горести.

Недолго, всего лишь два месяца и одну неделю, довелось мне провести на “Ушакове”, но и за это короткое время так много светлого и горького пришлось пережить и испытать, что у меня появилось желание записать и навсегда сохранить воспоминания о последних месяцах службы родному флоту этого славного корабля.

Заметки эти написаны мною в Японии, во время нахождения в плену и, заключая в себе мои впечатления о важных и в то же время несчастнейших событиях в истории русского флота, имеют целью дать краткое, но достаточно точное описание как плавания,. так и боев, в которых мне пришлось участвовать.

Теперь некоторые мелочи горестного для нас дня Тсу-Симской битвы, быть может, ускользают из памяти, но все, что мною сюда внесено, действительно было и отнюдь не грешит против истины. Большинство моих товарищей прочло черновик этих записок, и все их замечания и поправки приняты мною во внимание.

С начала июля 1904 года я находился в плавании на канонерской лодке "Черноморец", бывшей стационером при нашей миссии в Афинах.

Один за другим прошли через Средиземное море отряды кораблей, направляющихся на Мадагаскар и наконец появились слухи об изготовлении к походу третьей эскадры.

Трудно было в такое горячее время удовлетвориться безмятежной службой мирного стационера, но, несмотря на все мои стремления попасть на вооружающуюся в Либаве эскадру, мне это не удавалось из-за полного комплекта офицеров.

А между тем вооружение эскадры быстро продвигалось вперед, и 3-го февраля 1905 года1* отряд контр-адмирала Н.И.Небогатова вышел из Либавы с целью идти на соединение с эскадрой вице-адмирала З.П.Рожесгвенского, который в это время стоял в Носси-Бе на Мадагаскаре.

Несмотря на серьезный шторм, встреченный отрядом в Атлантическом океане, он поразительно быстро совершил переход вокруг Европы, причем малоизвестные до того времени наши броненосцы береговой обороны “Адмиралы”: "Ушаков", "Сенявин" и "Апраксин" выказали свои отличные морские качества и на огромной океанской зыби держались лучше и спокойнее, нежели старые испытанные корабли "Николай I" и "Владимир Мономах".

И не лишен интереса разговор, который как раз в это время пришлось вести мне в Пирее с одним офицером, только что приехавшим из Либавы.

Я очень интересовался состоянием отряда и особенно его маленькими "адмиралами".

– Да что же,- сказал мне мой собеседник,- сами по себе корабли эти ничего, ну а что касается перехода через Индийский океан, то там в муссоне они, очень вероятно, могут и перевернуться. Их ведь, собственно говоря, и послали-то только ради успокоения общественного мнения, взбудораженного газетными статьями.

Вот, значит, как думали даже моряки, когда отряд Небогатова уходил из России. Но "адмиралы" скоро доказали свои хорошие качества, а также и то, что их плохо знали в своем же флоте.

Погрузив уголь раз у Скагена и другой раз в Зафарине, Небогатов неожиданно для всех и даже для всеведущих поставщиков- греков 28-го февраля появился перед входом в Судскую бухту.

Стройно, в отличном порядке вошел и стал на рейде отряд, видом своим произведя самое хорошее впечатление не только на наши суда, бывшие в Суде, но и на иностранцев.

При отряде находились небольшой буксирный пароход "Свирь" и транспорты: “Курония", "Ливония", "Ксения" и "Герман Лерхе", а на Крите к ним еще присоединились огромный водоналивной пароход "Граф Строганов" и оборудованный в Одессе под госпиталь пароход Добровольного флота "Кострома”.

Королева Эллинов Ольга Константиновна, желая проститься с уходящими на войну моряками, прибыла на Крит и посетила все корабли, благословив каждый из них иконою.

Командир броненосца береговой обороны “Адмирал Ушаков” капитан 1 ранга Владимир Николаевич Миклуха(1853-1905гг). Брат знаменитого путешественника и этнографа Н. Н. Миклухо-Маклая (1846-1888гг.).

В 1873 г. после окончания Морского училища получает звание мичмана и затем проходит службу на броненосцах “Чародейка 99 и “Севастополь ”. Участник русско-турецкой войны 1877-1878гг.После войны, уволившись со службы, плавал на судах Добровольного флота. В 1888 г вновь проходит службу в военном флоте сначала на новейшем броненосце “Екатерина 11", затем после окончания минных курсов в 1890 г. командует миноносцем “Килия”.

С 1881 по 1895 гг. в звании капитана 2 ранга служил старшим офицером броненосца “Двенадцать Апостолов”. В 1895 г. его назначают командиром канонерской лодки “Кубанец”. В 1898 г. получает звание капитана 1 ранга. Перед назначением на должность командира “Адмирала Ушакова” в 1901-1902 гг. командовал броненосцами береговой обороны “Не тронь меня” и “Первенец”.

Как уже упоминалось выше, в это время я плавал на “Черноморце” и находился с лодкой в Воло, когда совершенно неожиданно командиром была получена телеграмма Главного штаба с предложен нем немедленно доставить меня на эскадру Небогатова.

Через сутки в Пирее мы застали наш миноносец, на котором после самого сердечного прощания с "черноморской" семьей вечером 5-го марта я вышел к месту своего нового, полного загадочной будущности назначения. Придя утром 6-го марта в Суду, я к подъему флага явился на флагманский броненосец и после представления давно меня знавшему адмиралу туг же был назначен старшим артиллеристом броненосца "Адмирал Ушаков" вместо списанного в Зафарине по болезни лейтенанта Г-а.

Выслушав о своем назначении, я сначала был несколько огорчен икс. так как помнил пожелания своих сослуживцев по "Черноморцу": только не попасть под команду капитана 1 ранга В.Н Миклухи, который вообще слыл за человека с очень тяжелым и неприятным характером. Но как же теперь я благодарю и всю жизнь буду благодарить судьбу за это назначение, давшее мне возможность служить и сражаться под начальством именно такого доблестного командира, каким оказался покойный Владимир Николаевич.Больной, с сильно расшатанными нервами, он действительно бывал подчас довольно тяжел, но все же безусловно считался лучшим из всех командиров отряда.

Старшим офицером "Ушакова" был милейший А. А. Мусатов, являвший собою даже при самых критических обстоятельствах олицетворение спокойствия и невозмутимости. Первое впечатление, вынесенное мною по прибытии на эскадру, было самое благоприятное-настроение хорошее и бодрое замечалось как среди офицеров, так и в команде.

Собственно говоря, имея очень мало сообщений с другими судами, я мог судить об этом только по своему "Ушакову", на котором почти весь экипаж, начиная с командира, шел на войну по своему желанию. На других кораблях, как потом оказалось, дело обстояло несколько иначе, и поэтому сообразно достоинствам командиров и конечная участь судов оказалась различной.

В ночь на 8-е марта отряд вышел из Суды и на переходе до Порт-Саида, сопровождавшемся очень свежей погодой с громадной попутной зыбью, я имел случай лично убедиться в легкости и плавности качки нашего маленького броненосца.

Видно, что "Николай" качается несравненно тяжелее, а на "Мономах" даже жалко было смотреть-так немилосердно выматывало его из стороны в сторону.

Ознакомившись со своей артиллерией, я к своему полному удовольствию нашел ее в совершенной исправности. Установки 254- мм орудий перед уходом из Либавы капитально исправили на заводе, и все гидравлические приспособления башен действовали отлично. 120-мм пушки батареи были тоже хорошие, а две из них совершенно новые, только что присланные с завода.

Как у башенных, так и у батарейных орудий имелись оптические прицелы, на которые возлагали большие надежды.

При отсутствии мушки наводка орудия даже на качке, благодаря прицелу, весьма удобна и легка (конечно, для обученного человека), ясность же видимости такова, что, когда корабль на расстоянии 40-45 кабельтовых для простого глаза совершенно скрывается (сливается в один общий силуэт), в прицел можно свободно разобрать все его отдельные части.

Громадное удобство предоставляют также помещенные внутри прибора планки, дающие возможность делать как вертикальную, так и горизонтальную установку прицела не отрывая глаз.

Боевой запас на броненосце был тоже достаточный: по 75 выстрелов на каждое 254-мм орудие и по 160-на 120-мм пушку. Кроме того, много снарядов, патронов и пороху лежало в трюмах парохода "Ксения", который исполнял роль транспорта для "Ушакова". Там же помещалась большая отрядная мастерская.

Но, несмотря на огромную стоимость своего оборудования и большое количество возможных станков и инструментов, мастерская эта удовлетворяла нужды отряда лишь в самых мелочах.

Между мастеровыми не было никакой дисциплины, шло пьянство, и начальник их мастер Ж-в совсем не имел требуемого авторитета. Происходило это отчасти оттого, что сам Ж-в никакой карательной властью облечен не был, а на неоднократные свои обращения за содействием к капитану или прапорщику, заведовавшему на правах ротного командира военными матросами "Ксении", постоянно получал ответ, что мастеровые ни тому, ни другому не подчинены. Наш буксир "Свирь", хотя и шел под коммерческим флагом, но был весь укомплектован военным экипажем и состоял под командой прапорщика запаса Розенфельда.

Произведенный в минувшую войну опыт призыва прапорщиков на разных судах дал очень разнообразные результаты. Попадались прекрасные люди, знающие и дельные, каковым, например, зарекомендовал себя вышеназванный Розенфельд, поведение которого как во время похода, так и среди боя было превыше всяких похвал.

Не мало было и таких прапорщиков, особенно по машинной части, которые, нося офицерскую форму, будучи членами кают- компании и титулуемые "благородием", зачастую не только по воспитанию, но и по специальным знаниям бывали вынуждены стушеваться перед кондукторами и даже унтер-офицерами.

Совершенно непонятное явление представлял из себя на одном из транспортов второй эскадры прапорщик, еле умевший нацарапать свою фамилию и в то же время нанятый Главным штабом за огромное жалование, в три с половиной тысячи в год, жалование, на которое с радостью пошел бы человек с высшим образованием.

Упомянув выше о "Свири", я хотел сказать о тех обязанностях, которые пароход во время пути нес при отряде. Он развозил приказания адмирала, обходил по вечерам эскадру, наблюдая, чтобы нигде не было видно ни одного огонька, буксировал артиллерийские щиты во время стрельб и даже, когда требовалось, вел на буксире и корабли. Так, например, когда на переходе Индийским океаном на "Ушакове" случилось повреждение в левой машине, мы почти двое суток шли, работая одной правой, и, буксируемые "Свирью", могли иметь 8 узлов эскадренного хода и удерживать свое место в строю.

Порт-Саид

На рассвете 11 марта мы подошли к Порт-Саиду, где и ошвартовались против города по указанию лоцманов. Едва наши суда заняли свои места, как тотчас же около каждого появилась охрана от Египетского правительства. Сидящие на шлюпках чернокожие солдаты-негры крайне добросовестно исполняли свои обязанности, никого не подпуская к кораблям без особого билета из русского консульства. Команду в Порт-Саиде на берег не отпускали, офицерам же разрешили съезд до десяти часов вечера.

Державшаяся последнее время в Средиземном море холодная погода сразу сменилась страшной жарой, не перестававшей затем мучить нас непрерывно два месяца вплоть до Китайского моря.

12-го марта с рассветом началось движение отряда по Суэцкому каналу. Корабли пускались по очереди и на довольно значительном друг от друга расстоянии. Правили наши рулевые, но под непосредственным руководством местных лоцманов. Это по большей части уже очень пожилые люди, всю свою жизнь занимавшиеся проводкой судов из конца в конец по каналу и до тонкости знакомые с каждым его уголком. Ход держать приходилось около 8 узлов постоянно, изменяя его по требованию лоцмана.

Путь по каналу представляет интерес только лишь первое время, потом же полное однообразие картины, унылые пески пустыни да фигуры негров на берегах-все это скоро утомляет взор, и хочется скорее вырваться из этих раскаленных и знойных стен, на простор моря.

Около 2 часов дня мы проходили мимо Измаилии, летней резиденции египетского хедива. На правом высоком берегу ко времени нашего прохода собралось большое количество публики, встречавшей нас маханием платками и провожавшей пожеланиями счастливого пути и успеха.

Грустно вспоминать все эти выражавшиеся на разных языках приветствия и пожелания,- вспоминать теперь, когда наш долгий путь завершен столь печальным образом, когда одушевлявшие и окрылявшие нас в то время мечты и надежды погребены на дне Корейского пролива, когда некоторые наши малодушные товарищи сменили родной Андреевский крест на вражеский флаг Восходящего солнца!

Красив и в высшей степени оригинален становится путь по каналу лишь ночью, когда с наступлением темноты открывают свое освещение большие, сильные прожекторы, устанавливаемые администрацией канала на носу каждого идущего судна.Яркий луч низко помещенного прожектора, заливая своим ослепительным светом некоторое пространство зеленой воды, захватывает и белеющие полоски берегов и, оставляя все остальное во мраке ночи, дает в общем причудливую фантастическую картину. На рейд Суэца мы пришли около 9 часов вечера, а к полуночи туда стянулись и остальные суда отряда.

Таким образом, отряд со своими транспортами занимал канал около восемнадцати часов и то лишь потому, что мы шли непрерывно, так как встречные пароходы задерживались администрацией.

После съезда с "Николая" нашего дипломатического агента в Египте П.В.Максимова, совершавшего с адмиралом весь переход по каналу, в 2 часа дня 13 марта эскадра снялась с якоря и, сопровождаемая двумя маленькими египетскими крейсерами, тронулась на юг по Суэцкому заливу. Жара и духота стояла невыносимая, и хотя адмиралом была объявлена летняя форма одежды, но и она не давала облегчения. Переход Красным морем длился семь суток и, несмотря на то что совершался при сравнительно благоприятных условиях, все же не обошелся без жертв.

Суэцкий канал

На "Апраксине" умер от теплового удара матрос, и тело его для вскрытия было передано на "Кострому", а ночью погребено в море. Условия тропического плавания оказались очень тяжелы, особенно на таких кораблях, как наши маленькие броненосцы, приспособленные лишь для непродолжительных прибрежных плаваний в умеренном климате.Крайне недостаточная вентиляция нижних жилых помещений, в которых температура подымалась до 50 градусов С, отсутствие льда и рефрижераторов-все это сильно давало о себе знать.

В каютах, расположенных вдоль черных раскаленных и за ночь не остывающих бортов, жить не было никакой возможности, и все офицеры спали на верхней палубе. А когда бывало нужно днем работать в каюте, то приходилось, оставшись в легком костюме, садиться вплотную к работающему полным ходом вентилятору, целую партию которых, по счастью, приобрели офицеры во время стоянки в Порт-Саиде.

В дальнем плавании

У нас нельзя было, как на хорошо обставленных судах второй эскадры, брать большие запасы свежей провизии, а приходилось кормиться почти исключительно консервами. Но надо отдать полную справедливость современным консервам, что они не оставляют желать ничего лучшего. Когда, например, среди океана приходилось нам есть рябчиков в сметане да еще с брусничным вареньем. Что же касается нашей команды, то она так пристрастилась к консервированным щам с кашей, что, когда во время погрузок угля удавалось достать с транспорта быка и сварить щи со свежим мясом, матросы ели их с меньшим удовольствием, чем консервы. Вообще за два месяца плавания на стол, кроме неизбежного однообразия, пожаловаться было нельзя.

16 и 1В марта отряд произвел вспомогательные стрельбы из учебных стволов по щитам, буксируемым кораблями друг для друга. Суда, сбросив в воду щиты, перестраивались в две кильватерные колонны и, имея между ними 9 кабельтовых расстояния, производили стрельбу, продолжая идти своим прежним курсом.

На Н.И.Небогатове теперь черным пятном лежит факт сдачи неприятелю. Но, отнюдь не будучи к нему пристрастным, думаю, что только несчастное стечение обстоятельств и излишняя, даже неуместная на войне гуманность побудили его совершить такой поступок.

Но во все время похода вплоть до рокового момента адмирал наш высоко стоял в общем мнении и пользовался вполне заслуженно любовью и уважением. Энергичный, разумный в своих требованиях, Небогатов отнюдь не держал личный состав своего отряда в состоянии угнетенности и забитости, а, напротив, возбуждал всех своей бодростью, своим непреклонным желанием идти вперед во что бы то ни стало.

Посещая запросто свои корабли, он интересовался всякой мелочью относительно боевой готовности, и всегда у него находились полезные и деловые советы и указания. Когда после гибели "Ушакова" японцы сообщили про сдачу Небогатова, никто из нас не поверил-до того не вязалась возможность такого ужасного факта с представлением о нашем адмирале, и лишь вид наших кораблей на рейде Сасебо показал, что это все-таки стало возможным в наше грустное время. Но об этом после.

Рано утром 20 марта мы подошли к Джибути, где и простояли пять суток. Собственно говоря, мы стояли не в Джибути и даже не на его рейде, а в открытом море в 6-7 милях от берега.

Насколько велико было это расстояние, видно из того, что хороший паровой катер должен был тратить почти полтора часа на переход от эскадры до пристани, а силуэты кораблей с берега были еле приметны.Так было сделано адмиралом во избежание каких бы то ни было разговоров относительно нарушения французского нейтралитета.

Время стоянки в Джибути посвятили пополнению запасов угля с немецких угольщиков, которые после того нас покинули, а также необходимым работам по машинной части. Запасшись возможным количеством свежей провизии и закончив расчеты с берегом, около полудня 25 марта отряд снялся с якоря и направился в Аденский залив.

И ровно через два месяца, а именно 25 мая, нам (и то не всем, а только двум третям офицерского состава “Ушакова”) снова удалось ступить на землю. И, увы, это была уже земля Японии. Мы очутились в плену. Но тогда, полные самых светлых надежд, мы не допускали даже мысли о возможности неблагоприятного исхода и в самом бодром настроении готовились к преодолению шири Индийского океана.

Через два дня после выхода в Аденский залив была произведена для практики первая боевая стрельба. Адмирал, понимая, что в бою придется стрелять исключительно на больших дистанциях, решил эту стрельбу проделать на настоящих боевых расстояниях.

Пять наших буксирных щитов были связаны вместе и оставлены свободно плавать. Стрельба началась с 50 кабельтовых, так что сначала щиты даже в оптические прицелы с трудом различались. Перед стрельбой адмирал отдал приказ, в котором говорилось, что если цель находится далеко по носу, то командиры судов самостоятельно строятся в строй пеленга, дабы все орудия могли действовать и передние мателоты не мешали задним. По мере же приближения цели к траверзу корабли опять вступают в кильватерную колонну и действуют всем бортом.

Так вел наш отряд эту первую стрельбу, также производилась и вторая, и также должны мы действовать в бою, если бы нам суждено было иметь дело с неприятелем до соединения со второй эскадрой. А когда пробил наконец роковой час ужасного Тсу-Симского боя, то дюжина наших разнотипных броненосцев, вытянувшись в одну бесконечную кильватерную колонну, в которой тихоходы парализовали наши главные силы, целый день не маневрировали, а судорожно метались из стороны в сторону, поочередно избиваемые расчетливо действовавшим врагом.

Недавно из русских газет мне пришлось узнать, что находятся люди, объясняющие Тсу-Симский разгром тем, что к эскадре насильно “были пришиты утюги” отряда Небогатова.

Это мнение до такой степени наивно, что на него не стоило даже обращать внимания, если бы оно высказывалось кадетом младшего класса, а не лицом, занимавшим столь важное место в штабе эскадры и причастным к делу именно "перекраивания и сшивания надлежащим образом имеющихся под руками боевых сил". Цель этих заметок исключительно описательная, а отнюдь не желание что-либо подвергать осуждению, но не могу не высказать, что со времени нашего вступления в состав второй эскадры постоянно чувствовалось, что многое стало делаться не так, как надо, а 14 мая все делалось именно так, "как не надо сражаться". Обнаружился какой-то внутренний разлад.

Я убежден, что ради ограждения русского флота от повторения подобного разгрома вся Тсу-Симская трагедия будет подвергнута самому строгому и детальному исследованию, а что касается только что упомянутого мнения о "пришитых" утюгах, то мне кажется, что они очень пригодились бы в другой обстановке.

Однако, отклонившись в сторону, я возвращаюсь к продолжению прерванного описания.

Для наблюдения за результатами стрельбы пароход "Свирь" с офицерами адмиральского штаба был поставлен несколько в сторону, в удобном месте. Как трудно самому с судна определять на больших дистанциях падение своих снарядов, наглядно показывает то обстоятельство, что, когда всем, находившимся на мостике броненосца казалось, что снаряды ложатся хорошо, по возвращении к эскадре "Свири" выяснилось, что при хороших направлениях, отклонения в дальности, т. е. перелеты и недолеты были очень велики. Адмирала сильно огорчили результаты этой стрельбы, и он самое строгое внимание обратил на дальномерное дело.

На “Ушакове” находились четыре дальномера "Барра и Струда", из которых два были совершенно новые, пара же других, долго служивших слушателям артиллерийского класса, была далеко не в блестящем виде. На первой же стоянке в Меербате мы произвели самую тщательную проверку инструментов по звездным наблюдениям и уничтожили их погрешности.

По выходе из Джибути все были убеждены, что идем на Сокотру, где, по словам адмирала, предполагалась последняя перед выходом в океан погрузка угля.

Но после стрельбы, когда давно уже следовало склоняться на юг, к общему удивлению, все заметили, что "Николай" не только не меняет курс вправо, а наоборот приводит на NO. Оказалось, что мы направляемся в пустынную бухту юго-восточного берега Аравии-Меербат, где с рассветом 30 марта и стали на якорь. Часа через два сюда же прибыли и все наши транспорты, вышедшие из Джибути на 2 -3 дня позже нас. Общее командование транспортами находилось в руках флагманского интенданта, бывшего на "Куронии". На каждом транспорте, кроме вольнонаемного экипажа, находилось еще некоторое число военных матросов, состоявших под командой назначенных прапорщиков.

В Меербате адмирал дал два дня на необходимые работы, на приемку запасов с транспортов и на окончательную догрузку угля. Угольные погрузки, обыкновенно происходившие дней через десять, а иногда и чаще, составляют одно из самых ужасных воспоминаний нашего плавания.

"Ушаков", согласно тактическому формуляру мог вместить 400 с небольшим тонн угля. На деле же принимали более 600. Ради этого, кроме заполнения всех угольных ям, набивались мешками командирская столовая, погреб под командирским салоном, заваливался на высоту двух аршин весь ют, а затем еще груды мешков складывались всюду в свободные места батареи и жилой палубы.

Расход угля на броненосец при обычном 8-9-узловом ходе (при двух котлах) не превышал 30 тонн в сутки.Таким образом, эти корабли береговой обороны, главным недостатком которых считался их малый запас угля, оказывались снабженными топливом на три недели экономического хода, т. е. почти на 4000 миль. Если бы в действии были все четыре котла, то и тогда угля хватало бы на 12 суток, т. е. на 3500 миль 14-узлового хода.

Казалось бы, что все это прекрасно, но были здесь и свои отрицательные стороны. Страдая хроническим недостатком русского кораблестроения-перегрузкой, наши корабли, благодаря такому запасу угля и полному боевому запасу, в сущности, оказались совершенно лишенными бортовой брони, которая целиком уходила в воду. Но когда мы встретились со второй эскадрой, то наша перегрузка казалась пустяшной по сравнению с низкой осадкой ее кораблей.

Начав говорить о погрузках угля, я хочу нарисовать картину той страшной, неимоверно тяжелой работы, которую приходилось выполнять в эти дни нашей команде.

Количество угля, принимавшегося у нас за одну погрузку, колебалось между 200-400 т. Все время перехода океаном погода нам благоприятствовала, и среди океана мы имели возможность несколько раз производить погрузку прямо с транспортов, которые швартовались борт о борт с броненосцами.Команда, работавшая обыкновенно хорошо, успевала в первые часы, в зависимости от условий и удобства погрузки, принимать по 30-40 тонн в час.

Но работа в раскаленном трюме парохода, переноска на себе тяжелых корзин под лучами немилосердно палящего тропического солнца-все это быстро подрывало силы людей. Нас, офицеров, обыкновенно распределяли по трюмам, к стрелам лебедок и к угольным ямам. И я должен сказать, что пробыть четыре часа в этой атмосфере, дышать насыщенным угольной пылью воздухом-было очень тяжело.

А ведь мы в это время не выполняли никакого физического труда-так что предоставляю читающему эти строки самому судить, что должны были испытывать матросы, занятые при подобных условиях десять, а то и двадцать часов этой изнурительной, каторжной работой. А что в это время делалось внутри броненосца- просто не поддается описанию.

Закрытые люки и иллюминаторы, глухие обвесы-все это создавало внизу такую духоту и настолько подымало температуру, что многие из офицеров, даже не причастных к погрузке, предпочитали сидеть наверху среди мешков с углем, а не задыхаться в каютах и кают-компании.

Но всего хуже и тяжелее было то обстоятельство, что после подобных погрузок, после угольной грязи, въедавшейся в тело и забивавшей поры не было даже пресной воды, чтобы вымыться, т.к. ее мы должны были жестко экономить.

Жалко бывало смотреть на команду, толпящуюся около душа из соленой забортной воды и более размазывающую по телу грязь, нежели отмывающую ее, так как мыло в ней совершенно не растворяется. Немногим лучше приходилось и офицерам, но у нас все же была пресная вода в умывальниках, да, кроме того, вестовые обыкновенно ухищрялись по секрету от старшего офицера раздобыть для своего барина лишнее ведерко пресной воды.

И лишь тогда можно было в виде огромнейшей роскоши получить пресную ванну, когда у борта стоял наш благодетель “Строганов”, дававший воду в изобилии.

Да, не из приятных эти "угольные" воспоминания, и как грустно, что все огромные труды, понесенные за долгие и тяжелые месяцы плавания наших эскадр, все эти усилия пропали совершенно даром!

Пришедшие в Меербат транспорты за время перехода из Джибути, перекрасили, и они заметно изменили свой вид. Это сделали из-за того, что еще во время следования отряда по Суэцкому каналу все отличия наших пароходов оказались записаны японским агентом, который нам попался в Порт-Саиде.

Простояв назначенные адмиралом два дня, вечером 31 марта мы снялись с якоря и направились в Индийский океан, совершенно не зная, каким из проливов пройдем Зондский архипелаг. Почти все время океанского перехода мы не встречали никаких судов, так как оказались далеко от большого судоходного пути, и, лишь начиная с меридиана Коломбо, нам показались 3-4 парохода.

Время, свободное от погрузок или перегрузок угля, посвящалось боевой подготовке команды. Машинная команда в своем деле была на высоте, вынеся такой огромный и тяжелый путь. Усталые, изнуренные невыносимой жарой в машине и кочегарках люди выходили наверх после вахты и нигде не могли найти себе места для самые важные и насущные познания.

Каждый из обучающихся, за самым редким исключением, умел зарядить свою пушку, навести ее через простой и оптический прицелы и произвести выстрел, сделав самостоятельно установку прицела и целика. Объяснялись также все предосторожности при стрельбе и показывались способы исправления мелких повреждений. Вообще на нашем отряде нельзя было пожаловаться на недостаток обучения и теоретической подготовки людей, которые с большой охотой занимались у орудий не только в часы уроков, но и в свободное время.

И все же это далеко не то, что нужно для успешного ведения боя, не то, что в изобилии было у японцев и чем они нас победили! Ни командиры, ни офицеры, ни комендоры (наводчики) не имели у нас не только большой, но хотя бы мало-мальски достаточной практики в стрельбе на большие дистанции и в боевой обстановке, то есть с разумным маневрированием. Как на черное дело, смотрели у нас на флоте на стрельбу. Результаты таких взглядов теперь на лицо.

У японцев же дело обстояло не так. У них была необходимая практика, и, как потом мы узнали, была в самых широких размерах. Небогатов ,здраво смотревший на это, понимал, что совсем без практики и во время боя стрельба будет никуда не годной, что без умения стрелять и в то же время управлять этой стрельбой и кораблем весь боевой запас будет даром выброшен в море. А потому он не поскупился на некоторое число снарядов из запаса и проделал две боевые стрельбы.

Во время этих стрельб каждая башня сделала по шестнадцать боевых выстрелов, и я уверен, что даже это незначительное число выстрелов принесло нам несомненную пользу. Кроме того, что комендоры и артиллеристы убедились в полной исправности своих пушек и установок, прислуга получила практику в действительном заряжании больших орудий, которое до стрельбы производилось лишь примерно.

Я помню, как волновался перед первой стрельбой и с какой спокойной уверенностью в артиллерии шел в бой после этих двух стрельб, и надо отдать справедливость в том, что за целый день непрерывного боя 14 мая они действовали отлично.

Я уже говорил выше, что после первой стрельбы в Аденском заливе адмиралом было обращено самое серьезное внимание на исправность дальномеров и на обучение дальномерщиков. Для этого по выходе из Меербата мы производили ежедневно утренние и вечерние часы отдыха на раскаленном корабле. И вот, приткнувшись где-нибудь в коридоре, они забывались на несколько часов мертвым сном, а затем опять вниз, опять на свою тяжелую работу…

В дальнем плавании. Звучит команда: ”Свистать всех к вину ”.

Однако тяжелый физический труд имел и свою положительную сторону, отвлекая людей от излишних мыслей. И так все работали изо дня в день целые три месяца, в течение которых мы имели всего двадцать неходовых суток. Но эти дни стоянок не только ни для кого не были днями отдыха, а напротив, они целиком проходили в усиленной работе по всевозможным погрузкам и приемкам, а для машинной команды всегда находилось еще какое- нибудь дело.Кроме своих вахт, машинистам приходилось работать и для судовой артиллерии, исправляя ее мелкие повреждения. Занятия же, о которых я упомянул выше, велись исключительно для подготовки людей к бою.

У всех орудий как в башнях, так и в батарее, кроме своей штатной прислуги, обучались еще по две смены. Эти смены состояли из прислуги мелкой артиллерии из строевой, а отчасти также и машинной команды. Занятия с ними велись согласно объявленной в приказе программе, сообразуясь с которой людям давались послеобеденные особые занятия, которые длились целые месяцы и происходили при следующей обстановке.

По сигналу флагмана "начать определение расстояний" крейсер "Владимир Мономах" тотчас же отделялся от эскадры и уходил в ту или иную сторону, удаляясь на 80-100 кабельтовых.

В это время дальномеры всех кораблей непрерывно определяли расстояние до "Мономаха", и в момент подъема, а затем спуска условного для каждого корабля флага как на этом судне, так и на крейсере записывалось взаимно и одновременно измеренное расстояние. Проделав по 5-6 таких наблюдений для каждого броненосца, "Мономах" возвращался к отряду и по пути поочередно обменивался со всеми судами показаниями определений.

Следя за этими сигналами, адмирал сразу видел степень точности наблюдений каждого судна. Продуктивность этой работы не замедлила сказаться в результатах боевой стрельбы, которую мы произвели в океане в середине апреля.

Кроме наблюдений флагманского артиллериста, следившего за ходом стрельбы с палубы "Свири", три совершенно уничтоженных и один подбитый щит свидетельствовали об успешности этой стрельбы. И весьма вероятно, что корабли третьей эскадры могли стрелять в бою лучше второй, не имевшей, по словам ее офицеров, такой практики в стрельбе на большие расстояния.

А что же мы видим у наших врагов, а затем и победителей -японцев! Покончив с Артуром, уничтожив всю его эскадру, они самым деятельным образом начали готовиться к встрече и истреблению нашей второй эскадры, пользуясь замедлением ее прихода. Деятельность их хорошо и рельефно характеризуется словами одного из японских командиров, который раньше довольно часто бывал на судах нашего флота и хорошо знаком с порядками, жизнью и организацией службы.

“Мы,- говорил он после боя русским офицерам,- конечно, не могли ожидать такой полной победы, такого быстрого и окончательного уничтожения вашей эскадры, но в успехе своем мы все же не сомневались.

Сравните, что делали вы и как мы готовились к встрече с вами. Вы вышли наскоро достроенные и снабженные, делали огромные и трудные океанские переходы, пока не достигли Мадагаскара. Только там началось фактическое обучение экипажей вашей эскадры. Не берусь судить о том, как велось обучение именно на второй эскадре, но ведь я хорошо знаком с постановкой этого дела на русских кораблях, на которых я бывал.

Я читал и слышал рассказы о ваших прежних командирах и адмиралах, которые были знатоками и фанатиками морского и главным образом парусного дела.В ваших кают-компаниях я нередко слышал громкие слова и упоминания имен Нахимова, Корнилова, Бутакова. Но современные ваши моряки, насколько я мог судить, далеко не похожи на всех этих выдающихся людей. Пресловутый ли ваш ценз тому виной или что-либо другое, но только редко в ком из своих русских соплавателей замечал я искреннюю любовь к морю и морскому делу, желание работать, продолжать свое образование.

И особенная ленность, распущенность и халатность к службе проявлялась среди молодежи, по большей части предававшейся кутежам, а не работе.

Был у вас редкий выдающийся человек Макаров, но разве ценили его у вас! Многие ли из ваших офицеров были знакомы с его произведениями, с теми принципами морской войны, которым он учил? Нет. А у нас его книги переведены на японский язык, его тактика изучалась, и по его же тактике мы вас и разбивали.

Возьмем ваших командиров! Многие ли из них во время учений по боевому расписанию сами руководят делом и, обходя свой корабль, знакомятся с его действительной боевой готовностью, с его недочетами и проверяют знания офицеров и нижних чинов?

Нет. А почему? Да потому, что, во-первых, ваши командиры зачастую уже старые больные люди, выплавывающие свой ценз и мечтающие о немедленной по окончании его отставке, а во-вторых, все вы, господа русские, большие баре и сибариты. А кроме того, так как у вас до сих пор для получения командования кораблем требовалось лишь выполнение известного плавательного ценза, то на ответственных местах нередко оказывались люди, не соответствующие времени, и вы это сами доказали во время войны целым рядом перемен в командном составе вашей артурской эскадры.

У нас же на это смотрят иначе. Раз офицер не заявил о себе знаниями, опытностью и другими достоинствами, ходу по службе иметь он не будет и поневоле очистит место для людей, более способных и дельных. И в противоположность вам, адмирал Того как начал войну, так ее блестяще и закончил, причем никого из его помощников сменять по неспособности не пришлось, что доказывает полную уместность стоящих у руководства людей.

Что же касается этого несчастного для вас Тсу-Си мского боя, то не говорю уже о невыгодном строе, в котором вы его начали и непонятной окраске ваших судов. Ведь в то самое время, как вы поражали мир своими океанскими переходами целой эскадрой, мы неустанно готовились к борьбе с ней.

Вот вы сами говорите, что совсем не стреляли, а мы израсходовали за это время до пяти боевых комплектов снарядов, а затем еще успели, где надо, поставить новые пушки. Наводчики же наши великолепно натренировались, что и доказали во время боя…"

Горько, невыносимо горько было слышать русским офицерам все это из уст японца и тем более, что сказанное г. Н-о было справедливо. Невыгодный строй явился следствием недостаточной практики, а черная окраска назначалась для скрытия сгг минных атак ночью…

Уклонившись от своего рассказа, я не могу не упомянуть здесь о желательности крайне полезной меры, которая обеспечит наш флот хорошими наводчиками.

Еще в бытность слушателем артиллерийского офицерского класса я читал отчет командующего летом 1898 года артиллерийским отрадом. В своем отчете адмирал указывал на то, что верный глаз, быстрая оценка обстоятельств и меткая стрельба есть далеко не всем присущая способность. А потому необходимо для обладания постоянным числом отличных стрелков-наводчиков выделять и привлекать к дальнейшей многолетней службе комендоров, зарекомендовавших себя выдающимися стрелками. Денежные затраты, вызванные этой мерой сторицей окупаются пользой, которую принесут в будущем бою хорошие комендоры.

Но сейчас спокойно и невозмутимо наш отряд шел по глади точно заснувшего океана, и лишь жара, невыносимая жара тропиков мучила всех немилосердно.

Утром 11-го или 12-го апреля адмирал вдруг застопорил машину и потребовал к себе всех командиров. Часа через полтора командиры вернулись на свои суда, и отряд двинулся дальше, а немного позже Миклуха собрал у себя офицеров и сообщил нам следующее: на только что состоявшемся совете адмирал сообшил. что по имевшимся у него сведениям японцы по всему Зондскому архипелагу имеют наблюдательные посты и что в проливах возможно присутствие японских миноносцев и даже подводных лодок. А так как все равно пройти нам надо, то адмирал и решил идти кратчайшим путем, то есть через Малаккский пролив.

И вот, взявши курс на северную оконечность Суматры, мы находились утром 14-го апреля милях в полутораста от ее западного берега, где и решили погрузить уголь. Погода вьщалась на редкость хорошей – полный штиль и отсутствие зыби.

Вообще надо сказать, что плавание отряда шло до такой степени гладко и удачно, что мы совершенно серьезно начали верить в "небогатовское счастье". И на этот раз с раннего утра к каждому из кораблей подошли транспорты, ошвартовались борт о борт, и обычная угольная страда закипела. Принимать нам пришлось свыше 300 тонн угля, и затянувшаяся погрузка закончилась лишь около часу ночи.

15 числа корабли, не успевшие загрузиться углем, продолжали его приемку, а остальные занялись пополнением с транспортов своих боевых запасов, а также принимали консервы, расход которых в море был весьма велик. 16-го апреля отвели на капитальную чистку и приборку судна и на мытье людей. После долгого тропического плавания и постоянных работ по перетаскиванию угля из одного помещения в другое все ощущали настоятельную потребность отмыть въевшуюся в тело угольную грязь.

Ровно в полночь в судовой церкви была отслужена торжественная заутреня. И радостное чувство, всегда сопутствовавшее этой пасхальной службе, на этот раз невольно смешалось с острым ощущением тоски от сознания своей оторванности от всего родною и заброшенности среди пустыни океана.

Насколько позволили обстоятельства, в кают-компании после заутрени все же устроили кое-какое скудное разговение. На другой день были спущены катера и кают-компании обменивались между собой визитами и поздравлениями. А 18-го апреля началось движение вперед.

С рассветом разбросанные корабли подтянулись в колонну, транспорты заняли свои места, и ровно в 8 часов утра с подъемом флага мы тронулись к выходу из Индийского океана, столь милостиво относившегося к нам за весь долгий переход. Еще с ухода из Либавы на “Ушакове”, как и на прочих судах отряда был заведен порядок ежедневного полного приготовления броненосца к отражению минных атак. И где бы мы не находились, у берегов ли или же среди океанского простора, все равно за полчаса до захода солнца билась неизбежная "дробь-атака", все переборки задраивались, башни поворачивались на траверзы, а остальные пушки ставились в должных направлениях, причем один борт назначался дежурным.

Теперь же с приближением к Малаккскому проливу все предосторожности усилили, и ни один огонек, ни один забытый иллюминатор не выдавал даже на близком расстоянии мерно движущейся во тьме длинной линии броненосцев и транспортов. Около полуночи мы проходили мимо Пуловея. Ночь была захватывающая по своей красоте, тихая, темная, а на небе, засыпанном звездами, сверкал чуждый нам Южный крест. Справа мелькали огоньки маяков, и то появлялись, то снова исчезали еле приметные светлые точки береговых огней… И вдруг с берега пахнуло сильным ароматом цветов и каких-то пряных растений…

В кают-компании. "За победу"

Слабый ветерок порывом донес до нас этот одурманивающий аромат и быстро пронес его дальше, но, помню, долго стоял я словно очарованный, и обыкновенно тяжелая вахта “собачка” на этот раз не доставляла ничего, кроме наслаждения.

Около трех часов из-за Пуловея показался какой-то большой, по всему борту ярко освещенный пароход. Он лег с нами одним курсом, затем обогнал и как-то странно, в один миг исчезли все его яркие огни, и когца через час рассвело, то его и следа не оказалось. Плавание Малаккским проливом было очень интересно, благодаря живописным его берегам. Сначала пролив очень широк, но постепенно сужается, так что путь лежит между хорошо видимыми зелеными берегами* Особенно красив левый берег Малакки, весь покрытый густыми чащами пальм и других тропических растений, доходящих местами до самой воды. После целого месяца пребывания в открытом океане картины зеленых зарослей в высшей степени приятно ласкали плаза.

Ночью на 20 апреля нас застигла страшной силы тропическая гроза, которой разразилась наконец масса туч, каждый вечер собиравшихся с заходом солнца на горизонте и расходившихся к рассвету, несмотря на прорезывающие их по ночам гигантские молнии. Но в эту ночь небо не поскупилось и окатило нас таким ливнем, что все наши кильватерные огни моментально скрылись из виду, и мы чуть друг друга не растеряли.

А эти кильватерные огни помещались в коробках с такой узкой прорезью, что стоило впереди идущему судну рыскнуть в сторону на 30 градусов от курса, как огни его тотчас же скрывались от идущего сзади.

И много напряженных минут пришлось из-за этого вынести вахтенным начальникам "Ушакова", так как на идущем впереди броненосце управление во время похода было неудовлетворительное, и Миклуха постоянно сражался с "тамошней публикой", разнося ее при помощи своего излюбленного огромного рупора-мегафона.

Три дня шли мы Малаккским проливом и в ночь на 21 апреля должны были миновать наиболее интересное и важное место, а именно проскочить мимо Сингапура. Как сейчас помню этот наш полный интереса и оригинальности прорыв. Ночь была хотя и звездная, но очень теплая, ветер дул прямо в лицо. Во втором часу ночи один за другим стали открываться огоньки пригорода Сингапура, и пока лишь яркое светлое зарево показывало место еще невидимого, но освещенного города.

Корабли подтянулись ближе друг к другу, дан был одиннадцатиузловой ход, и в абсолютной темноте, с потушенными верхними кильватерными огнями, руководствуясь лишь еле приметными нижними, бесшумно скользили по черной гаади воды их черные силуэты, оставляя лишь змеившийся за кормой фосфорический след. Но вот обогнули поворотный бакан, и слева показался весь блистающий, залитый яркими огнями Сингапур, а с обеих сторон мигали огоньки стоявших на рейде судов.

Если бы в это время кто-нибудь осветил нас лучом прожектора, то, вероятно, получилась бы чрезвычайно эффектная картина четырех броненосцев ("Мономах" шел в это время позади линии транспортов), идущих в полной боевой готовности, с длинными, торчащими за бортами пушками, повернутыми на траверзы башен.

Нас было так плохо видно даже на самом близком расстоянии, что одна большая джонка с огромным чернеющим парусом промелькнула у самого борта и, кажется, чуть не послужила причиной повторения Гулльского инцидента в сингапурских водах. По крайней мере я слышал, что на одном из кораблей по ней сделали выстрел, и лишь счастливая осечка спасла на этот раз от нового "инцидента".Но никто нас не осветил, и мы беспрепятственно продолжали свой путь в полной готовности натолкнуться на всякий неожиданный сюрприз со стороны японцев тотчас же по выходе из безопасных территориальных вод пролива. Около семи часов утра к отраду приблизился маленький колониальный голландский крейсерок и, став на правом траверзе "Николая", пошел рядом с нами.

Вскоре после подъема флага адмирал сигналом приказал провести учение ’’изготовление корабля к бою”, и в это же самое время слева (к северу) от нашего курса показались дымки, а затем три друг за другом идущих рангоута. Мы, конечно, решили, что это поджидающие нас японцы, и через пять минут изготовились к бою вплоть до раздачи индивидуальных перевязочных пакетов.