Крымская эпопея[25]

Крымская эпопея[25]

Перед началом наступления (апрель – май 1920 г.)

21 марта 1920 года генерал Деникин, при обстоятельствах, доходивших до глубокого трагизма и всем достаточно известных, передал по прямому проводу из Феодосии о передаче им всей власти генералу Врангелю. Пожелав новому Главнокомандующему успеха в деле воссоздания Родины, генерал Деникин в тот же день на английском миноносце покинул пределы России.

Генерал Врангель вступил в исполнение обязанностей Правителя и Главнокомандующего Вооруженными силами Юга России.

Отклонив ноту Великобританского правительства, предлагавшего посредничество в вопросе о заключении мира с большевиками, новый Главнокомандующий в отданных по армии и флоту приказах выразил уверенность, что он сумеет вывести армию из тяжелого положения «не только с честью, но и с победой».

Одновременно с этим в целом ряде речей, произнесенных в Севастополе и в других городах Крыма перед представителями печати и всевозможными депутациями, генерал Врангель обещал в вопросах, касавшихся внутреннего устроения Крыма и России, руководствоваться демократическими принципами и широко раскрыть двери общественности.

Была провозглашена беспощадная борьба с канцелярщиной и рутиной. Началась стремительная замена одних лиц и учреждений другими. Фактически, впрочем, дело свелось лишь к калейдоскопической перемене фамилий и вывесок, а зачастую даже только последних.

Был упразднен знаменитый «ОСВАГ», составивший целую эпоху в период политики Особого совещания, но вместо одного «ОСВАГа» расплодилась чуть ли не дюжина маленьких «осважнят», представлявших в подавляющем большинстве случаев скверную карикатуру своего родоначальника.

Началась какая-то лихорадка с подачей на имя главнокомандующего докладных записок проектов и (конечно!) смет, доказывавших необходимость учреждений новых органов осведомления, пропаганды и т. п.

Политические авантюристы всех рангов и калибров, эксминистры Особого совещания, голодные, оказавшиеся на мели осважники, случайные репортеры вчерашних столичных газет, – все эти дни и ночи напролет сочиняли обеими руками рецепты спасения России.

В середине апреля, когда казначейство ВСЮР выдавало одной рукой последние миллионы потрясающих «ликвидационных» отважному персоналу, оно же другой рукой должно было вскармливать новых младенцев того же, увы, происхождения.

Умер «ОСВАГ», но вместо него в Севастополе и на местах работали: – пресс-бюро, редаготы, инфоты, осоготы, политотделы и т. д., и т. д., а на свет божий из куч проектов выглядывали тройками и пятерками «телеграфные агентства», какие-то «секретные отделы» под литерами (были и такие), журналы толстые, журналы тощие, газеты ежедневные, еженедельные, понедельничные, воскресные, народные, казачьи, рабочие – какие хотите.

Нечего, разумеется, пояснять, что почти весь «отважный персонал» перекочевал в «новые» учреждения и органы осведомления.

Вся эта публика наперегонки торопилась использовать искреннее расположение нового Главнокомандующего к печати, атакуя все пороги дворца и чуть ли не вагоны штабного поезда на ходу.

Кредиты на пропаганду и «осведомление» грозили достичь гомерических размеров. Ведомство г-на Бернацкого возопило о милосердии и осмотрительности. Целый ряд «новорожденных» оказался лишенным необходимого питания.

Началась безобразная борьба за право на собственное существование. Каждый из «новорожденных» пытался изо всех сил признания его за собою и не стеснялся в выборе средств и способов, как бы половчее подставить ножку своему соседу.

Несомненно, генерал Врангель очень быстро понял, с кем имеет дело, и попытался исправить ошибку. Но людей, которые могли бы помочь ему найти надежный путь к такому исправлению, не было. Персональная чехарда и «ликвидация» не давали, в сущности, никаких результатов.

В частности, последние сводились лишь к бесконечным «перебежкам» ликвидируемых под новую вывеску, и были специалисты, которые ухитрялись менять свою кожу по несколько раз в течение одной весны, укладывая ликвидационные во все четыре кармана.

Независимая пресса в количестве двух с половиной газет и общественные круги по-прежнему держались особняком, и никакие соблазны, вроде льготного или дарового получения бумаги, не помогали.

Отчаявшись в возможности поставить дело рациональным образом, генерал Врангель разрешил его в конце концов чисто по-кавалерийски, отдав свой известный приказ о том, что пропаганда вовсе, по-видимому, не нужна, и пусть-де население судит о власти по делам ее.

Редаготы, инфоты, осоготы и иже с ними исчезли с лица земли. Все было заменено опять одним институтом, Отделом печати при начальнике гражданского управления, тем же самым бессмертным «ОСВАГом», роковым творцом внутренней политики на территориях ВСЮРа.

Не хватало только подходящего руководителя, но и тот вскоре объявился в лице молодого петербургского чиновника Немировича-Данченко, назначенного, как уверяли злые языки, на этот пост исключительно благодаря «очень подходящей фамилии».

Я не случайно отмечаю, прежде чем перейти непосредственно к дневникам, те факторы, которые доминировали с первых дней в области крымской внутренней политики. Всем отлично известна и памятна та фатальная роль, какую сыграла «осважная» политическая идеология в доновороссийский период гражданской войны.

И уже в силу хотя бы одного этого обстоятельства нельзя умолчать, что «осважный» микроб, самый страшный и, как показала практика, смертельный, не оставил Южно-Русских вооруженных сил. Даже потрясения последних месяцев 1919 года, даже новороссийская катастрофа не вытравили его до конца.

Спрятавшись в самых потайных клеточках организма, он уже с апреля открыто обнаружил себя, принявшись за прежнюю работу, отравляя только что как будто начавшийся процесс оздоровления ядом все той же неизменной лести, прислужничества, не допуская даже мысли о возможности свободной критики действий власти, одурманивая здравый рассудок явно бессовестными измышлениями о соотношении и положении сил своих и противника.

На этой-то именно благодатной почве и расцвела позже махровым цветом пагубная «чебышевщина», считавшая своим верноподданнейшим долгом петь только дифирамбы, смотреть только сквозь розовые очки, говорить только об обреченности противника, видеть только первоклассные позиции там, где люди знаний и опыта не видали ничего, кроме скверных канав, и т. д., и т. д.

Крым могли бы, быть может, спасти честные храбрецы, когда-то имевшие мужество говорить всю правду о неизбежности определенного исхода операции, порученной адмиралу Рождественскому, но на «последнем клочке Русской земли» в 12-й час оказались, увы, в непосредственной близости к Главнокомандующему не они.

И когда надо было бить вовсю тревогу по поводу «укрепленности» Перекопа; когда, может быть, надо было по примеру противника выкинуть решительные лозунги, до призыва «все на постройку укреплений Перекопа!» включительно; когда, может быть, надо было криком кричать о сотнях замороженных трупов, которые доставлялись с фронта в санитарных «теплушках»; словом, когда в правде и честной, разумной патриотической тревоге было все спасение, – казенные оптимисты продолжали свое извечное чуть ли не «шапками закидаем».

Дальше читатель найдет документальные подтверждения вышесказанного, пока же я считаю своим долгом просто отметить лишь живучесть того микроба, который успел сесть на корабли на Новороссийском рейде в кошмарные мартовские дни прошлогодней весны.

Конечно, несправедливо было бы олицетворять его в одном г-не Чебышеве, имя которого выше упомянуто как имя наиболее яркого выразителя определенной гибельной идеологии. Лично мне довелось видеть бывшего вдохновителя роковых идей Особого совещания лишь три раза: два раза в частном доме и последний раз в Константинополе, благополучно высадившимся с первого же прибывшего из Севастополя иностранного миноносца и устроившимся там начальником какого-то очередного осведомительного бюро.

Никогда в жизни я не имел никаких абсолютно ни личных отношений, ни столкновений с этим человеком, и, определяя сорт и род процветавшего в Крыму особого казенного патриотизма его именем, я руководствуюсь только фактами и документальными данными.

Значительно благополучнее обстояло к началу наступления дело с реорганизацией и перевоспитанием (до известной степени) самой армии. Здесь, в течение крайне незначительного промежутка времени, была закончена с огромной энергией и настойчивостью бесконечно трудная работа по приведению армии в боеспособное состояние.

Разрозненные, потерявшие после Новороссийска и «сердце» и веру толпы солдат, казаков, а нередко и офицеров были вновь сведены в определенные войсковые соединения, спаянные между собой и общей дисциплиной, и доверием к командному составу.

Разгул, хулиганство и бесчинства, наблюдавшиеся в первые дни по прибытии армии в Крым, были пресечены. И были пресечены, несомненно, тем подъемом, который сумел создать своими выступлениями и приказами генерал Врангель, а также теми элементарными мероприятиями по оздоровлению армии, которые стали проводиться решительно в жизнь.

Нечего, разумеется, говорить, что под этими мероприятиями меньше всего следует подразумевать фонарную деятельность некоторых генералов, отправлявших на фонари и трамвайные столбы офицеров и солдат старейших добровольческих полков чуть не за каждое разбитое в ресторане стекло, где эти часто вовсе не присяжные дебоширы, а просто несчастные, отчаявшиеся в эти дни люди искали в вине забвения и дурмана.

Деятельность генерала Кутепова в этом направлении достигла в апреле таких размеров, что вызвала решительный протест представителей Симферопольского земства и города Симферополя, заявивших, что население лишено возможности посылать своих детей в школы по разукрашенным генералом Кутеповым улицам.

Но как бы там ни было, справедливость требует отметить, что стихийная разнузданность, царившая в тылу в начале весны, к концу ее была сведена почти на нет.

20 мая, за три дня до выхода из Крыма, генерал Врангель приказал широко опубликовать следующих два приказа (точнее – приказ и обращение):

«Приказ

Правителя и Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России

20 мая 1920 года, № 3226, г. Севастополь.

Русская армия идет освобождать от красной нечисти родную землю. Я призываю на помощь мне русский народ.

Мною подписан закон о волостном земстве и восстанавливаются земские учреждения в занимаемых армией областях.

Земля казенная и частновладельческая сельскохозяйственного пользования распоряжением самих волостных земств будет передаваться обрабатывающим ее хозяевам.

Призываю к защите Родины и мирному труду русских людей и обещаю прощение заблудшим, которые вернутся к нам.

Народу – земля и воля в устроении государства.

Земле – волею народа поставленный Хозяин.

Да благословит нас Бог!

Генерал Врангель.

2-й, озаглавленный:

«Воззвание

Слушайте, русские люди, за что мы боремся:

За поруганную веру и оскорбленные ее святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе Хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти Родину.

Генерал Врангель».

Приказ и обращение произвели, бесспорно, сильное впечатление.

Много толков и споров вызвало, правда, толкование слова «хозяин», но последовавшие вскоре дополнительные тексты аналогичных обращений к населению, где это слово определенно уже трактовалось как выборная, общепризнанная народная власть, охладили значительно одних и успокоили других.

В ночь на 24 мая обновленная, реорганизованная армия перешла в решительное наступление, веря, что идет не на безумное, заранее проигранное дело, а ради спасения Родины, во имя самой, быть может, мировой цивилизации, поддержка которой ей, во всяком случае, обеспечена не в одних только платонических комплиментах визитеров из Парижа.

С этой уверенностью тысячи молодых, цветущих жизней ринулись неудержимо вперед через валы древнего Перекопа и Сивашские озера.

Дальше предоставляю место своим дневникам.

Первая поездка (23 мая – 20 июня 1920 г.) Выход из Крыма

28 мая

В 10 часов утра опубликовано официальное сообщение о взятии Мелитополя.

В полдень узнал о серьезной нашей неудаче в районе Новоалексеевки.

Отряд красных атаковал внезапно это селение, занятое Чеченской бригадой генерала Ревишина. Штаб бригады частью изрублен, частью увезен на автомобилях во главе с самим Ревишиным. Двое его сыновей-мальчуганов хотели сесть с отцом в автомобиль, но красные их выбросили, спаслось лишь 7 человек. Положение восстановлено только сейчас.

Дроздовцы и марковцы продолжают нести очень серьезные потери. По сведениям из штаба корпуса Кутепова, корпус за три дня наступления потерял до 23 % своего состава. Кроме того, мы потеряли 4 бронеавтомобиля, компенсировав, впрочем, эту потерю хорошим, исправным бронепоездом, захваченным Слащевым.

До вечера – упорные бои.

В 4 часа дня Главком уехал в своем составе в Севастополь. Ставка осталась. За Главкома – Шатилов.

Вечером ротмистр С., Ал. К. и я вспоминали, в связи со слухами о шпионаже в ставке, историю «Строев – генеральный штаб – ротмистр князь К.».

Еще из эпохи Деникина и Тихорецкой.

Узнал любопытные подробности: оказывается, свыше 80 % офицеров генерального штаба действительно на службе у советской власти. Строев был у них авиоглавом. Опустился он под Тихорецкой в наше расположение, несомненно, по ошибке, так как наши «акции» в те дни с неудержимой быстротой катились уже к Новороссийску и никаких надежд на исправление дел у Строева быть не могло.

Да и он сам не скрывал происшедшей ошибки. Несмотря на это, когда его привели в поезд Ставки и ввели в вагон оперативного отделения, некоторые офицеры Генштаба (коллеги, кажется, по выпуску) встретили его оживленными восклицаниями, а капитан Г. даже бросился ему на шею. Делу был придан такой вид, будто Строев опустился к нам нарочно.

Ротмистр князь К. (офицер для поручений при генерале Деникине), ошеломленный происшедшим, допустил несколько очень резких выражений по адресу Генштаба. Об инциденте доложили генералу Деникину, указав, что Строев опустился нарочно. Генерал Деникин тотчас же уволил 70-летнего князя К. без прощения. Позже вина Строева была доказана.

…Договорились до того, что и теперь в Ставке «что-то неладно». История с ревишинской бригадой очень подозрительная, хотя могло выдать само население. Чеченцы с места в карьер принялись за старое – за грабежи.

31 мая

2 час. дня. Радио о занятии красными Киева. Скверно дело. Если у поляков так пойдет дальше, то… стоило ли нам выходить из Крыма?.. Полное «аннулирование» наших успехов; повторение прошлогодней истории, когда думали соединяться с Колчаком.

Вечером беседовал с нашим офицером-перебежчиком, лично известным генерал-квартирмейстеру.

Откровенно говорит, что в конечном итоге мы едва ли можем рассчитывать на победу. Слишком разогрет классовый антагонизм (у нас, конечно, пропаганды ни на полушку!), слишком велико численное превосходство.

Настроение вечером скверное. Все время в голове Киев.

Красные обстреливают Мелитополь. Безрезультатно.

2 июня.

Утром слушал показания наших офицеров-перебежчиков и агентов разведки, бывших у красных.

Впечатление самое безотрадное.

Говорят, никаких восстаний на юге сейчас нет (а наши газеты-то, а «Великая Россия» пекут их, что твои блины!). Об особенных насилиях над простым населением тоже ничего не слышно.

О нашей армии население сохранило везде определенно скверные воспоминания и называет ее не Добрармией, а «грабьармией». На Кубани и в Новороссийске сдалось в общей сложности 10 000 офицеров.

Почти все якобы живы. Советская власть будто бы прилагает все усилия, чтобы привлечь их на свою сторону. Многие уже служат в Красных армиях. Ведущих, впрочем, агитацию против большевиков беспощадно расстреливают.

Днем слышал опять жалобы на грабежи и бесчинства казаков. Тащат везде лошадей. Командиры частей ничего не могут поделать, хотя были даже случаи, что стреляли из револьверов.

Главком, между прочим, приказал немедленно устранять от должности командиров частей, где обнаружены бесчинства.

4 июня

Главнокомандующий впервые ездил в освобожденный Мелитополь. Прибыл под вечер и со станции проехал на автомобиле в церковь. На улицах было немало народа. Многие кричали «ура», хотя большинство населения все еще не верит своему избавлению и, опасаясь возвращения красных, боится даже открыто высказываться.

Слышавшие речь Главкома, которую он произнес с паперти к народу, утверждают, что он очень резко говорил об еврейском засилии и обещал вырвать народ из рук евреев.

8 июня

Утром Главком принимал главного военно-морского прокурора Ронжина и громко возмущался грабежами казаков. Главком требовал беспощадной расправы над всеми начальниками частей, не сумевшими справиться с грабителями. О полковнике Н. и, кажется, о Г. было сказано: «Повесьте их там…»

Через час был прием донского атамана. К этому времени на перроне появилась как раз группа крестьян с жалобами на донцов. Все на почве самовольных «реквизиций» коней. Разыгрывается целая трагедия. Обезлошаденные после Новороссийска донцы считают своей первейшей задачей в новом походе добыть себе коня.

Главком через хорунжего П. предложил крестьянам обратиться непосредственно к атаману. Адъютант атамана есаул Ж. долго и угрюмо читал их прошения.

Мелитопольский период

10 июня

В 9 часов утра Главнокомандующий уехал на фронт к Слащеву.

Приехавшие со штабом разбрелись по городу, отстоящему от станции на три версты. Пробуем определить отношение населения, крестьян – конечно, оно далеко от «осважно»-восторженного. Очень далеко. Если не обманывает первое впечатление, отношение просто безразличное – как к очередной новой власти.

А сколько этих властей уже перевидало население?! Да и любить нас пока как будто не за что: о земельном законе три четверти населения не имеет еще и представления, а вот цены на продукты с нашим приходом вскочили во много раз. К тому же с места в карьер объявили мобилизацию. Интересно знать, какие она даст результаты.

Несомненно, это крайний шаг, на который заставила нас решиться острая необходимость: армия, в особенности 1-й (Добровольческий) корпус, тает с жуткой быстротой и, разумеется, только по «Великой России» etc. мы совершаем не отчаянно, быть может, рискованный поход, а какой-то триумфальный Spaziergang [26]. Эти господа или ничего не смыслят, или негодяи. Среднего ничего быть не может.

Сегодня вышел здесь 1-й номер нашей полувоенной газеты «Голос фронта». Цена пятьдесят рублей. Неделю тому назад советские «Известия» в 4 больших страницы продавались здесь по полтора-два рубля за номер. Отпечатан на лоскутке бумаги и бессодержателен, как и вся наша казенная пропаганда. Население от такой цены шарахается в сторону.

О внутренней политике и о тыле

Еще 11 апреля, вскоре после принятия на себя обязанностей главнокомандующего, генерал Врангель в беседе с сотрудником одной из газет («Вечернернего времени») обрисовал программу своей предстоящей деятельности в области внутренней политики. Беседа эта была циркулярно передана всей печати, чем, так сказать, закреплялось ее декларационное значение.

В беседе этой генерал Врангель решительно подчеркнул: «При разрешении вопросов внутренней жизни я намерен обращаться к помощи общественности». И далее: «Политика будет внепартийной. Я должен объединить все народные силы.

Значительно будет упрощено мною управление страны, а сотрудники будут выбираться не из людей партий, а из людей дела. Не будет разделения на монархистов и республиканцев, а приниматься будут во внимание лишь знание и труд».

Спустя некоторое время после этого заявления во главе Южно-Русского кабинета был поставлен статс-секретарь д.т.с.[27] А.В. Кривошеин, ведомство внутренних дел (с отделами просвещения и печати) было поручено д.с.с.[28] Тверскому и ведомство земледелия – тайному советнику сенатору Глинке. При этих трех лицах состоял значительный штат видных петербургских чиновников дофевральской эпохи.

В какой же мере и степени согласовалась деятельность всех этих лиц с программой, торжественно объявленной генералом Врангелем?

Краеугольным камнем этой программы, как известно, генерал Врангель считал земельный закон. Никто не станет оспаривать значения этой реформы, о достоинствах или недостатках которой говорить здесь не место.

Но как же, каким образом проводилась в жизнь эта важнейшая реформа?

Еще за три недели до распубликования земельного закона в газетах появилось «интервью» с сен. Глинкой, высказывавшим свои взгляды на значение реформы. Интервью в кавычках, так как de facto это была довольно обширная статья, собственноручно от начала до конца написанная г-гом Глинкой.

Статья была передана в Симферополе одному доверенному лицу с просьбой распространить копии ее в печати под видом интервью. Это было исполнено, хотя и не до конца. Дело в том, что цензура наложила решительное вето на самые эффектные места «интервью».

Эффект же заключался в априорном утверждении министром земледелия мысли, что цена всей реформе, собственно говоря, медный грош до тех пор, пока она не будет санкционирована «всеобъемлющей царской властью» и доколе не будет на Руси «ее державного хозяина». Эти два ярких места вышли в газетах плешивыми, т. е. попросту были вычеркнуты цензурой.

Не касаясь совершенно вопроса о том, насколько тактично было, после декларации генерала Врангеля, предопределять форму правления, не разбирая также, насколько остроумно это было даже с точки зрения интересов самих монархистов, нельзя здесь не обратить внимания вот на что.

Главнокомандующий во всеуслышание заявляет, что в его правительстве не будет людей партий, но будут лишь люди дела.

Ровно через две недели после этого министр, член правительства, высказывает суждения, имеющие как будто более чем условное отношение к делу.

Но и это еще полбеды. Суждения высказаны министром, представителем высшей государственной власти, и, следовательно, казалось бы, обязательны для всех органов этой власти. Так нет же – рядовой провинциальный цензор преспокойно черкает их карандашом, а читающая публика, шутя, восстанавливает выброшенное.

Я нарочно привел именно этот эпизод, чтобы наглядно иллюстрировать тех лебедя, рака и щуку, которые запряглись с самого начала везти злополучный воз крымской внутренней политики.

К этому должно добавить, что игра со словом «хозяин» была в те дни особенно рискованна. В политической части штаба уже было составлено за подписью Главнокомандующего особое обращение к населению, где это слово было набрано шрифтом, превышавшим шрифт остального текста во много раз.

Неясность этого обращения и всевозможные толки, зародившиеся вокруг него, как я уже упоминал, заставили генерала Врангеля – в более поздних своих выступлениях – разъяснить это слово как понятие о всенародной выборной власти.

Положительно бесподобно обстояло дело с распространением закона по его издании.

Казалось, вся логика вещей с абсолютной очевидностью показывала, что закон необходимо обратить в свой главный козырь. Казалось, что деревня будет ознакомлена во всех деталях с земельной реформой.

Фактически же дело свелось к напечатанию (в далеко не достаточном количестве экземпляров) самого текста закона со штампом: «Цена 100 рублей». Это – после бесплатной советской пропаганды, после стоимости советских газет в 1,5–3 рубля за номер.

Не поручусь за достоверность, но в Ставке утверждали, что инициатива этой платной пропаганды принадлежит не более и не менее, как г-ну Кривошеину и что будто бы генерал Врангель был против этого. Как бы там ни было, но это не могло быть проделано без ведома высшей власти.

В результате население не только не было проникнуто сознанием о благах и выгодах реформы, но в подавляющем большинстве случаев даже не имело о ней сколько-нибудь достаточного представления.

Правда, казеннокоштная печать, во главе с «Россией», уверяла, что работа идет полным темпом, что население видит в генерале Врангеле чуть ли не второго царя-освободителя и т. д., но все это было бесконечно далеко от истины, крупицы которой, если они и были, тонули в облаках фимиама.

1—4 сентября, уже на пороге осени, во время поездки генерала Врангеля по всей линии фронта, лица, его сопровождавшие, могли убедиться, как мало сделано фактически на местах, как слаба вера крестьян в долговечность закона, какой незначительный процент населения осведомлен о нем и как сплошь да рядом неудачны и рутинны действия чиновников, разъяснявших и проводивших реформу по-своему – со всей неизбывной волокитой и формалистикой.

И, несмотря на всю лесть и ложь, окружавшие его, гененерал Врангель все же догадывался иногда об истине и в такие минуты выходил из себя.

Для того чтобы не быть в своих заключениях голословным и для того чтобы показать, каково было истинное положение вещей и отношение к нему генерала Врангеля, я позволю себе привести лишь краткую выдержку из своего дневника, содержащую запись характерно-эпизодического события, о котором в свое время говорили в Ставке немало. Вот она:

«2 июня

В 5 часов вечера Главнокомандующий беседовал с генерал-квартирмейстером в его вагоне по поводу проведения в жизнь земельного закона. Деятельность Тверского и его ведомства приводит главкома в отчаяние. Какие-то разъяснения или толкования этого закона, допущенные Тверским, вызвали целые громы и молнии.

Обращаясь к генералу Коновалову, Главнокомандующий положительно кричал своим громовым голосом на весь поезд генкварма[29]: “Где же мне взять честных, толковых людей? Где они, Герман Иванович?! Где их, наконец, найти?! Где?!”»

Переходя к вопросу об общем положении в печати, как к фактору, наиболее ярко характеризующему всякую внутреннюю политику, должно заметить, что оно было в Крыму далеко не равноправным.

Существовавшие органы печати могут быть разделены на три категории: военный официоз, каковым считался «Военный голос» и отчасти прекрасная казачья газета «Сполох» в Мелитополе; независимая печать («Крымский вестник» и «Юг России» и в течение короткого промежутка времени несколько других газет); казеннокоштная печать (вся остальная).

Военный официоз – в лице «Военного голоса» – считался таковым лишь номинально, если считать, что задачи официоза не ограничиваются печатанием казенных объявлений и приказов. Фактически редакция его в лице генерала Залесского вела бесконечную упорную борьбу против загромождения трех четвертей каждого номера сотнями приказов о производствах в следующий чин и объявлениями о торгах на гнилую интендантскую картошку.

Не было никакой возможности убедить власть имущих, что бессмысленно и преступно тратить ежемесячно миллионы на печатание перечней фамилий, коща проще и много дешевле печатать периодически эти перечни в отдельных выпусках. Беспокойная деятельность генерала Залесского привела в конечном итоге к освобождению его от редактирования «Военого голоса» с почетным, впрочем, формально повышением.

Лишь преемнику его, генерального штаба полковнику Пронину, удалось придать газете вид действительно газеты, а не исходящего журнала наградной части.

Печать, не получавшая казенных субсидий, была предоставлена, в смысле преодолевания всех технических затруднений (бумага, краска, шрифты), сама себе. Ей был предоставлен один лишь удел – бесконечная борьба с глупой, злобной цензурой. Деятельность крымских цензоров – сплошной сборник веселых анекдотов.

Последнее время убеждать в чем-либо цензоров никто не пытался. Газеты просто «ловчили», стараясь как-нибудь провести приставленных к ним церберов.

Один из редакторов дошел до того, что, получив от цензора разрешение на помещение выдержек из иностранных органов печати, снабжал все сомнительные заметки ссылкой «Л. П.», что должно было обозначать название какой-то грузинской газеты, в действительности же означало начальные буквы слов «ловко провел».

Иногда конфликты между цензурой и печатью принимали острый характер.

В этом отношении любопытна история столкновения Арк. Аверченко с Тверским и Данченкой.

Тверской закрыл газету «Юг России» (издание сотрудников «Русского слова»), во главе которой стоял А. Т. Аверченко.

Закрытие было объявлено временным – на три, кажется, недели, в виде кары за неисполнение правил цензуры.

Так как единственным материалом, прошедшим в газете без цензуры, была коротенькая хроникерская заметка о приезде кого-то из чинов французской миссии, помещенная по просьбе этой миссии, то редакция сообщила о происшедшем французам.

Те выразили свое крайнее недоумение, каким образом при демократическом кабинете г-на Кривошеина возможно что-либо подобное.

Одновременно А. Т. Аверченко посетил генерала Врангеля, которому поднес свою последнюю, как раз вышедшую книгу со следующей надписью (воспроизвожу на память): «В знак моего глубокого уважения лично к Вам прошу Вас принять на добрую память мою лебединую песнь. После закрытия моей газеты не могу оставаться в Крыму и уезжаю за границу».

Генерал Врангель приказал генералу для поручений генералу А. посетить Аверченко, благодарить его за книгу и сообщить, что им уже отдан приказ о разрешении «Югу России» выходить вновь.

Приказ был действительно отдан, но… власти, возглавлявшиеся г-ом Тверским, ухитрились оттянуть исполнение его еще на два дня.

Спустя день или два генерал Врангель лично беседовал с Аверченко у себя во дворце. Вскоре после беседы стало известно об отставке Данченко.

Таково было положение «своекоштной» печати.

Не в пример ей казеннокоштная печать находилась на положении кота на масленице.

К ее услугам были все виды легальных и нелегальных субсидий.

В двух словах субсидии эти сводились главным образом к следующему: к выдаче бесплатно бумаги, к гарантированию обязательными подписчиками, к реквизиции типографий или машин, к снабжению деньгами.

Первый способ был самым распространенным. Последующие три были уделом наиболее ловких и способных «издателей».

За исключением двух-трех отмеченных выше газет, вся остальная печать жила на счет ведомства г-на Тверского, а иногда и на разные специальные суммы.

Нельзя сказать, чтобы среди этой печати вовсе не было сколько-нибудь чистоплотных изданий. Исключения, конечно, были, но en masse [30] вся голодная стая на редкость малопочтенных господ редакторов-издателей этих газет изощрялась только в том, как бы заслужить благоволение начальства, а иногда даже того или иного генерала.

Были газеты «кутеповские», «слащевские» и т. д. Из всей этой газетной братьи я считаю своим долгом выделить одну газету, пользовавшуюся широкой поддержкой казны, но никогда, кажется, не занимавшуюся прислужничеством и каждением фимиама. Это – симферопольский «Крестьянский путь».

Не зная совершенно, кто работал в этой газете, я все же не могу не выделить ее руководителей из числа всех остальных. Независимо держалось и «Вечернее время» Б. А. Суворина, подвергавшееся несколько раз конфискациям и штрафам.

Сплошным олицетворением лести и прислужничества была, бесспорно, чебышевско-шульгинская «Великая Россия», пользовавшаяся особым благоволением генералаВрангеля и сыгравшая, как и при генерале Деникине, фатальную роль своим специфическим оптимизмом до последней минуты.

Едва ли можно представить себе без особого полета фантазии те гомерические цифры, определяющие суммы расходов, в которых выражались траты на содержание всей этой равняйсь-прессы. Сомнительно, чтобы дело ограничивалось одними миллионами, когда издания лишь одного г-на Чебышева и через него устраивавшиеся поглощали единовременно миллионные ссуды.

Все эти колоссальные траты на содержание органов пропаганды могли бы, разумеется, иметь свое оправдание, если бы они производились: а) на издание газет, доступных по крайней мере для массы населения, и б) при условии принятия на себя издателем обязательств выпускать и распространять их в достаточном количестве.

Что же было в действительности?

Всем, жившим в Крыму, отлично известно, что 1) цены на газеты возросли к осени до одной тысячи рублей за номер в половину нормального листа (при цене советских 1,5–3 рубля) и 2) семь восьмых их читались за чашкой утреннего кофе, так как были написаны языком, едва ли доступным для простого народа. Все это поразительно напоминало прошлогоднюю пропаганду исключительно в залах и буфетах 1-го класса.

Еще великолепней обстояло дело с распространением этих органов. По официальным сведениям, затребованным Ставкой в июне, все получавшиеся ежедневно на фронте газеты распределялись следующим образом:

1-й корпус – 485 экз.

2-й корпус – 565 экз. (через день)

Конный – 330 экз.

Донской – 270 экз.

Всего, следовательно, 1650 экземпляров![31] На весь фронт. На всю армию со штабами! Если вычесть из этого количества добрую половину, оседавшую в канцеляриях, у писарей и т. д., то станет понятным, почему люди, сидевшие в окопах, получали харьковские и московские газеты раньше севастопольских, а в деревнях в августе расклеивались майские номера.

О какой-нибудь налаженности экспедиторского аппарата говорить не приходится вовсе.

Служба связи штаба Главнокомандующего распределяла, как умела, получавшиеся в аптекарских дозах оттиски земельного закона, кое-какие (раза два, кажется) прокламации, газеты, но, в сущности, прав был генерального штаба полковник П. – начальник связи штаглава, говоривший: «При чем мы тут?.. Почему это я должен возиться еще с газетами?..»

Особого распределительного органа не существовало.

И на это-то все тратились те десятки и сотни миллионов, которых было и без того в обрез.

В некоторых случаях усердие казеннокоштной печати не зкало предела.

«Махно – разбойник», – говорила власть, и газеты были полны описаниями зверств махновцев.

«Махно – народная стихия», – решали вдруг силу имущие, и… г-н Бурнакин выступал с передовой «Да здравствует Махно!»

Кстати о махновцах. Был момент, когда Ставка на этих господ была в большой моде. В реальном отношении все расчеты на повстанцев дальше дававшихся им заданий по порче путей и мостов не могли идти.

Несколько раз, во время стоянки поезда генерала Врангеля в Мелитополе, в поезд приезжали группами по 3–4 человека более чем сомнительные камышовые «батьки» в кожаных тужурках, подпоясанные то алыми, то зелеными шарфами и обязательно до зубов вооруженные целыми коллекциями автоматических пистолетов.

«Батьки» шагали из доставлявших их штабных автомобилей прямо через дверцы, вызывая своим видом крайнее смущение у чинов Генштаба, советовавшихся конфиденциально, «подавать им руку или нет». Все чувствовали себя определенно неловко; и ни та ни другая сторона друг другу слишком не доверяли.

Повторяю, что реальное значение их (если исключить фантастические перспективы) было совершенно ничтожным.

Однако газеты г-на Данченко в своем повстанческом упоении доходили до того, что носились как с писаной торбой даже с теми «батьками», о которых в штабе уже имелись лаконические телеграммы: «приговор над таким-то приведен в исполнение тогда-то». Так было с весьма, если не ошибаюсь, модным осенью «атаманом» Володиным, казненным по приговору военно-полевого суда за будто бы доказанное пособничество большевикам.

Наконец, верхом чьего-то усердия и верхом наглости были явно вымышленные сводки штаба Махно, усердно печатавшиеся всей усердной прессой. В «сводках» сообщалось о занятии Махно Екатеринослава, Синельникова, Лозовой, Кременчуга, Полтавы и чуть ли не Харькова.

Сводки демонстрировались в Севастополе на Нахимовском с экрана, собирая целые толпы бессовестно околпачиваемого люда. Излишне, само собой, говорить, что никакой связи с мифическим штабом Махно у нас не существовало. Безобразие было прекращено лишь по решительному требованию генерала Коновалова.

Так завязывался с каждым днем все туже и туже узел лжи, лести, самообмана. Эта ложь, лесть и самооколпачивание в особенности были наиболее гибельными в истории изображения взаимоотношений генерала Врангеля с поляками и с так называемыми союзниками. Иллюзии в этой области оказались таким же смертельным ядом, как и доброхотное чебышевское строительство Перекопских твердынь.

Третья поездка (17–26 августа 1920 г.)

Кубанский десант

Еще самые первые дни наступления, как отмечалось в записи моей от 25 мая, вырвали из боевого комплекта Добровольческого корпуса (позже – 1-й армии) свыше 23 % всех людей, причем погибло и выбыло из строя более половины кадрового командного состава.

Начиная с этого времени старые добровольческие полки находились в беспрестанных почти боях. Были части, отдыхавшие в резерве меньше недели, были не знавшие даже этого. Полки таяли с быстротой, не находившейся ни в какой пропорции с притоком мобилизованных внутри Крыма и в Северной Таврии.

К началу июля свыше 80 % боевого солдатского состава было пополнено из среды бывших пленных красноармейцев. Дрались они, правда, по отзывам очевидцев, отлично, но легко себе представить, насколько соответствовал такой способ пополнения идейной и правовой стороне дела.

Все это, как и полагалось, тщательно скрывалось. По «Великим Россиям» etc. выходило, что потери нес один противник, а у нас, как это описывается в старой французской эпиграмме (составленной на донесения великого князя Николая Николаевича-старшего), у нас после каждого боя рождался еще «маленький казак» (petit kosar).

Этот «маленький казак», эта обязательная, всенепременная прибыль, вместо неполагающегося убытка, преподносились неизменно казеннокоштной прессой населению Крыма. Так же точно информировалась и за граница.

«Панических воплей» о страшных жертвах, которые несет героически армия, о долге тех, кто сочувствует армии, пополнить эти жертвы, воплей, которыми наполнялись в нужные минуты советские газеты, в Крыму слышно не было.

Да их и не могло быть: всякая попытка правдиво описать быт фронта пресекалась железной лапой цензуры, ряды которой сплошь почти состояли из анекдотических персонажей. Все должно было обстоять гладко и по принципу: «Никаких происшествий не случалось».

А происшествия, полные неизбывного трагизма и самопожертвования, шли своим чередом. Ряды бойцов таяли и таяли.

Увы, эта жуткая истина вскрывалась в редких шифрованных депешах, отправлявшихся с фронта на имя лиц высшего командного состава, депешах, бывших достоянием немногих.

В одной из таких депеш генерал Кутепов еще в середине лета телеграфировал непосредственно генералу Врангелю о полном почти уничтожении кадрового состава добровольческих полков, о пополнении их исключительно пленными красноармейцами, о низком культурном уровне присылаемых на укомплектование из тыла офицеров.

Генерал Кутепов обращал внимание Главнокомандующего, что такое положение вещей грозит самыми серьезными последствиями, и решительно настаивал на немедленном отправлении из Крыма всех подлежащих мобилизации, требуя суровых и беспощадных мер воздействия против уклоняющихся.

Телеграмма генерала Кутепова не была единственной.

Но командование, связанное по рукам и ногам непрекращающимися боями, лишено было фактически возможности изменить создавшееся положение.

Части несли потери все большие и большие и перебрасывались в разные места фронта все чаще и чаще.

Становилось ясным, что такая стратегия тришкина кафтана рано или поздно до добра не доведет, если… не вывезет какое-нибудь отчаянно смелое «авось».

Таким «авось» и были по очереди операции – Кубанская, Заднепровская и последняя на территории Северной Таврии.

Первая же из них обещала теоретически необходимые, как воздух и вода, пополнения, не говоря уже о других широких заманчивых перспективах.

Почти до самого дня отправки кубанского десанта эта теория подкреплялась, к сожалению, еще и радужными, но… абсолютно неточными разведывательными данными. Эти-то данные позволили в свое время командному составу армии считать Кубанскую операцию – операцией нормального, в условиях гражданской войны, порядка, а не авантюрой.

Определение ее как авантюры вызывает и сейчас решительные протесты со стороны многих специалистов военного искусства.

Предоставляем читателю, сделав свои выводы, принять ту или другую точку зрения. Со словом «авось», упомянутым выше, в отношении его к Кубанской операции, не должно во всяком случае связывать понятия о бесспорной авантюре.

Перехожу к фактической стороне дела.

9 августа Полевая ставка Главного командования прибыла из Севастополя в Керчь для непосредственного руководства Кубанской операцией.

Промежуток времени от начала высадки десанта до 17 августа не отмечен, к сожалению, в моих дневниках, так как при выезде Ставки я находился вне Севастополя и приехал в Керчь лишь 17-го утром.

Что же произошло в этот промежуток времени?

Записываю со слов лица, отлично осведомленного во всем происшедшем и занимавшего видное положение в Ставке. Главные силы десанта, как известно, вышли из Керчи. Выходу предшествовала самая откровенная шумиха, открытые разговоры и чуть ли не газетные статьи.

Кубанские казаки отправлялись в десант со всем скарбом и в некоторых случаях даже с семьями, уверенные, что отправляются «по домам». С ними на судах находились члены Рады, краевого правительства, атаман и видные кубанские общественные деятели. Самые элементарные требования, касающиеся охранения военной тайны, были забыты.

Доходило до того, что офицерам и солдатам, уроженцам Кубани, была предоставлена возможность открыто переводиться в части, предназначавшиеся для десанта. Все это, конечно, очень мало походило на ту обстановку, в которой отправлялся в свое время 1-й десант генерала Слащева, когда военная тайна была обеспечена до последней минуты.

При таких условиях главные силы десанта, преодолев незначительное сопротивление противника, высадились в бухте Приморско-Ахтарской на северо-западном берегу Кубани. Почти одновременно менее значительные отряды под командованием генералов Харламова и Черепова высадились: первый – на Таманском полуострове, второй – в районе Анапы.

Общее командование главными силами было поручено генералу Улагаю. В его распоряжении находилась конница под командой генерала Бабиева и Шифнер-Маркевича и пехотные части под командой генерала Казановича. Приморско-Ахтарская была объявлена главной базой десанта. В ней разместилась оперативная часть штаба генерала Улагая.

Сам генерал Улагай, во главе конного авангарда, стремительно двинулся в общем направлении на Тимашевскую, стремясь возможно скорее завладеть этим важным железнодорожным узлом. С ним же находился и начальник штаба всей группы генерал Драценко.

Конница генерала Бабиева, разбив слабые отряды красных под Брыньковской и отбросив их на северо-запад, двинулась так же стремительно на Брюховецкую. Генерал Казанович со всей пехотой двинулся по линии железной дороги на Ольгинскую – Тимашевскую, т. е. занял своими силами центр или, точнее, вытянулся по медиане равнобедренного почти треугольника, вершиной которого была Приморско-Ахтырская.

Справа от него двигался быстро на Гривенскую генерал Шифнер-Маркевич.

Для защиты главной базы – Приморско-Ахтырской – было оставлено лишь слабое прикрытие и отряд военных судов.

Красные, учтя быстро всю обстановку и дав конным отрядам Бабиева, Улагая, Шифнер-Маркевича и пехоте Казановича отойти на значительное расстояние от базы, ударили смело со стороны левого крыла группы, т. е. с той стороны, где находился Бабиев.

Противник без всякого труда занял снова Брыньковскую и стал легко распространяться на юг в направлении железной дороги Приморско-Ахтарская – Тимашевская, угрожая отрезать всю десантную группу от базы и оперативного отделения. Сделать это было тем легче, что генерал Бабиев, оттеснив в первый раз красных в районе Бринковской, не оставил здесь никаких сил, которые охраняли бы пути на базу и могли бы принять удар противника со стороны озерных дефиле.

В это время части его были уже в районе Брюховецкой, генерал Улагай, пройдя Тимашевскую, рвался уже на екатеринодарское направление, Шифнер-Маркевич был уже у Гривенской, и, наконец, Казанович подходил к Тимашевской.

Получив донесение о наступлении красных, генерал Драценко приказал генералу Бабиеву немедленно повернуть назад и восстановить положение. До этого момента напор красных сдерживался спешно выделенной группой юнкеров. Генерал Бабиев вернулся, отбросил опять красных и снова, не оставляя никакого серьезного заслона, пошел на Брюховецкую. Повторилась прежняя история.

Противник снова нажал, юнкера, неся громадные потери, отошли к Ольгинской. Железнодорожная магистраль, связывавшая десант с базой, оказалась под непосредственной угрозой. В базе поднялась паника. Вдобавок всего красная флотилия Азовского моря, хорошо вооруженная поставленной на суда артиллерией, воспользовалась необъяснимым до сих пор уходом наших военных судов и, подойдя к Приморско-Ахтарской, открыла энергичный огонь.

Оперативное отделение (управление обер-квартирмейстера десантной группы генерала С.) было вынуждено спасаться бегством. Обратный путь морем на Крым был отрезан, да о нем и не приходилось думать, так как штаб без остального десанта бежать не мог, а последний зарвался уже за Брюховецкую – Тимашевскую. Всякая нормальная связь была потеряна еще раньше; да вопрос, еще, впрочем, существовала ли она вообще в этой операции с самого начала.

Пришлось спешно составлять громадный железнодорожный состав с целью попытаться прорваться в район Тимашевской на соединение с командующим группой генералом Улагаем, начальником штаба генерала Драценко и главными силами.

Вместо 6 вагонов, в которых умещался штаб, пришлось тащить свыше сорока, так как надо было вывозить из базы жен, детей, семьи и пр. тех, кто собрался в десант «со всеми удобствами».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.