Ельня

Ельня

На Днепре русские снова вынудили нас остановиться. Яростный артобстрел не позволял саперам навести мосты. Мотопехотинцы снова и снова пытались закрепиться на другом берегу, используя штурмовые лодки. Сначала в бой бросали отделения, потому уже роты. В конце концов им все же удалось создать плацдармы в ходе боев с применением ручных гранат и штыков. Саперы в принципе могли приступать к возведению мостов, но русские обстрелов не прекращали. Мало-помалу у реки собралась почти вся дивизия. И каждый день задержки с форсированием реки был на руку врагу.

Усевшись под деревьями, мы с любопытством наблюдали слаженную работу саперов. Каждое движение рассчитано, каждый элемент оказывался на своем месте.

– Желаете отведать? – осведомился Лойсль, держа в руках жареную курицу. Я обратил внимание, что руки его давно не видели мыла. Но разве это уже имело значение? Мы уже успели отвыкнуть от многих вещей.

– Разжиревшие, ленивые ублюдки! – бросил кто-то из саперов, проносивших мимо тяжеленные бревна для сооружения моста.

– Кому какая служба досталась! – отпарировал Бела.

* * *

Ближе вечеру батальон перебрался через наведенный мост на другой берег и продолжил наступление.

Надо сказать, что все шло неплохо до самой Ельни – но там такое началось! Русские перевели дух и снова пытались контратаковать нас. Мы сумели пробиться через этот город, и наконец наступила желанная пауза. Роты окапывались. Командный пункт батальона расположился близ дороги южнее Ушаково. Нам тоже было приказано окапываться. Мы удивленно взирали на гауптштурмфюрера Бахмайера. Что-что? Нам нужно было окапываться? Он нас, случаем, не разыгрывает? Нет, Бахмайер нас разыгрывать не собирался. Недовольно бурча, мы приступили к работе. Куда ни посмотри, было тихо и безмятежно. Солнышко пригревало, а колыхаемые ветром неубранные поля наводили на раздумья. Но как же мы ошибались! Едва мы успели воткнуть лопатки в землю, как иваны обрушили на нас первый залп. Даже связисты лихорадочно вырыли огромный окоп, чтобы укрыть передвижную радиостанцию. Тут уж и мы заработали как надо.

Я еще не закончил рыть свой окопчик, как меня вызвали в штаб дивизии. Я был страшно доволен, что удалось легальным способом отвертеться от досадной работы – однако скоро выяснится, что пресловутая «досадная работа» ничто в сравнении с тем, что мне предстояло. Несколько минут спустя я уже мчался по извивавшейся между полями ржи дороге. Высокие колосья по обеим ее сторонам затрудняли видимость. Внезапно из-за не очень крутого поворота, поднимая облако пыли, на бешеной скорости выскочила штабная машина. Я нажал на тормоза, но опоздал. Удар! И как парашютист, я грохнулся на капот штабного авто.

Набрав в грудь побольше воздуха, я хотел выплюнуть всю брань, которую знал, но тут заметил офицера связи батальона унтерштурмфюрера Шрамма. Это был не совсем подходящий объект, чтобы выместить на нем досаду. К тому же на гражданке Шрамм преподавал в средней школе. Все произошло как раз наоборот: это он принялся отчитывать меня, на радость своему улыбавшемуся во весь рот водителю. Разумеется, это я оказался во всем виноват – начальник, как известно, ведь всегда прав. К счастью, мотоцикл мой отделался не очень глубокими вмятинами и царапинами. В конце концов, обменявшись мнениями по поводу этого инцидента, мы разъехались.

Минуя окопы и траншеи мотоциклетного батальона, я выехал на дорогу Ушаково – Ельня. Артиллерия русских, определившись с выбором цели, обстреливала перекресток дорог. Но вдруг умолкла. Видимо, ненадолго. Я решил воспользоваться краткой передышкой, выехал на дорогу и на сумасшедшей скорости понесся в сторону Ельни. Прибыв в штаб дивизии, я тут же сдал на руки донесения, а в обмен получил объемистый конверт, предназначавшийся для передачи в штаб батальона.

Вдруг все вокруг уставились на небо. Я уже собрался заводить машину, но остановился. В небе происходило нечто! В ослепительно-голубом небе шел воздушный бой. Пятерка русских бомбардировщиков попыталась следовать на запад. Со стороны солнца русские были атакованы парой истребителей люфтваффе. Иваны, отчаянно маневрируя, пытались уйти от атаки. Внезапно один из бомбардировщиков запылал как спичка. Истребители снова атаковали авиагруппу русских. Их бомбардировщик стал уходить в крутое пике, но пилот истребителя дал по нему залп, и секунду спустя русский самолет, превратившись в огненный шар, развалился на части. Третий – врезался в землю. Два последних самолета повернули на восток. Бой закончился. Русские зенитчики, занявшие позиции близ Ушаково, изо всех сил пытались выручить своих товарищей, но нашим пилотам удалось уйти, совершив противозенитный маневр. И оба «Мессершмитта», покачивая крыльями, сделали круг почета в небе над Ельней. Я снова вскочил на мотоцикл – нечего глазеть, в конце концов, я не в кино!

По пути в батальон я встретил несколько грузовиков пехотного моторизованного полка «Великая Германия». Они действовали на участке у нашего левого фланга. Приятно было ощущать рядом поддержку такой части! Они на самом деле были элитной частью, и в этом мы убедились еще в Югославии.

Следуя указателям, я свернул с дороги и снова оказался на уже знакомой дороге, тянувшейся через поле ржи. Ко времени моего прибытия мои товарищи уже закончили окапываться. Ганс отрыл окопчик и для меня. Впрочем, земля здесь и так была изрыта свежими воронками от русских снарядов – иваны не сидели сложа руки, пока меня не было. Постепенно я убеждался, что все это – лишь прелюдия к главному, чему предстояло свершиться здесь.

В последующие дни нам пришлось позабыть об отдыхе. Русские не давали нам житья танковыми и пехотными атаками, обстрелами, бомбардировками. Проблемы Лойсля были связаны как раз с артобстрелами – они мешали ему готовить еду. Только он разложит костер, чтобы отварить несколько картофелин или сварганить супчик, русские тут как тут – огонь из всех калибров! Тогда Лойсль изобрел новый способ приготовления картошки – он ее пек над костром, насадив на кончик штыка. И не обращал ни малейшего внимания на рвавшиеся в считаных метрах снаряды, все ему было нипочем, если дело касалось жратвы.

– Лойсль, дурачина ты эдакий, немедленно в окоп! – кричали ему.

– Только когда картошка будет готова! И ни секундой раньше!

Едва он договорил, как буквально рядом с ним прогремел взрыв. Лойсль, взлетев на несколько метров в воздух, рухнул головой вниз прямиком в собственный окоп – только сапоги торчали наружу.

Я похолодел. Неужели?..

Но нет – ноги в сапогах зашевелились, потом исчезли в окопе, а еще пару секунд спустя из окопа показался и сам наш повар-любитель. Чертыхаясь, он отряхивал прилипшую к обмундированию грязь, а потом в припадке злости он пнул свой любимый котелок, укрепленный на вбитом в землю железном пруте над костром. Потом, чуть опомнившись, стал собирать рассыпавшиеся по земле картофелины. Мы тоже опомнились от испуга, и всех нас охватил приступ истерического хохота. Смеялся даже унтерштурмфюрер Хильгер, мысленно похоронивший одного из своих бойцов. Нет, этот Лойсль бы ходячей шуткой, лучше не скажешь! Но потом, когда русские подтянули на этот участок свежие дивизии, нам было уже не до смеха. Тогда мы все поняли, что времена «молниеносных» наступлений миновали. Русские предпринимали по нескольку атак ежедневно, упорно продвигаясь вперед.

Однажды одна из атак русских застала меня в расположении 2-й роты. Я, правда, успел нырнуть в ближайший окопчик, где уже засел один из стрелков. Быстро схватив свою винтовку, я вступил в бой. А что мне еще оставалось? Мы своими глазами видели, как несколько советских офицеров, судя по всему, комиссаров с пистолетами в руках, гнали своих солдат в атаку. Бог ты мой – сколько же их здесь? Тьма! После пятой по счету атаки наступило нечто вроде затишья перед очередной бурей. Это позволило мне вскочить на мотоцикл и вернуться на командный пункт. В тот же день явились наши пикирующие бомбардировщики и нанесли удар по позициям русских. После этого на участке батальона стало намного спокойнее, но ненадолго – противник вскоре подтянул новые силы.

Однажды утром – это было в двадцатых числах июля 1941 года – я должен был отправляться выполнять очередной приказ. Сначала мне предстояло заехать в расположение 1-й роты. Я решил воспользоваться возможностью и встретиться с Вилли, несколькими днями ранее переведенным в 1-ю роту. По пути я повстречал одного унтершарфюрера, добиравшегося до командного пункта, и тот рассказал мне, что на рассвете русские предприняли атаку. Отделение Форстера, где служил Вилли Швенк, погибло все. То есть они сражались (в буквальном смысле) до последнего солдата. И у их окопов были навалены груды тел атаковавших красноармейцев. Ни один солдат противника так и не сумел прорваться. Этот унтершарфюрер, друживший с командиром погибшего отделения, до сих пор не пришел в себя. И разговор со мной только разбередил раны – он, быстро попрощавшись, отправился по своим делам.

Какое-то время я пребывал в ступоре – стоял, окаменев, возле мотоцикла, не в силах сесть и поехать. Нет, не могло быть такого! Не могло! Наш жизнерадостный Вилли, у которого всегда и для всех была припасена очередная шутка, который, случалось, и не вписывался в нашу весьма разношерстную роту, настоящий товарищ, и вот теперь он… погиб? Собравшись с силами, я решил все-таки съездить на место его гибели. Солдаты 1-й роты уже убрали тела погибших. Вилли лежал под брезентом бок о бок с другим мотоциклистом-посыльным – Олдебёрхесом родом из Северной Силезии. Олдебёрхес часто заезжал в нашу роту.

Мне вспомнился Кирхдорф, когда Вилли упросил меня поменяться с ним отпуском. И я тогда ведь пару секунд все же колебался. Это и понятно – какому солдату не хочется побывать дома, если есть такая возможность? Вилли никогда этого не забывал и очень много мне помогал. Я ценил его как товарища, как солдата. И теперь он мертв! У меня все в душе перевернулось. Безмолвно отдав дань памяти, я сел на мотоцикл и уехал оттуда.

Вилли был вторым из нашей компании друзей после Хубера, обретшего вечный приют где-то между Минском и Березиной. Ельня потребовала много жертв. Роты скукоживались до размеров взводов и даже отделений. Участь, постигшая отделение Форстера, потрясла нас.

Теперь всем до единого было ясно, что Россия – очень крепкий орешек, который с ходу не разгрызешь. Там, в Ельне, нам суждено было расстаться с последними юношескими иллюзиями. В тот день весь батальон погрузился в молчание. Не хотелось говорить. Ни о чем. Так подействовала на нас гибель взвода Форстера.

Позже был издан приказ по корпусу[6]:

«Штаб командования 46-го моторизованного корпуса

10 августа 1941 года

ДНЕВНОЙ ПРИКАЗ ПО КОРПУСУ

После интенсивных оборонительных боев северо-восточнее Ельни отделение Фостера 1-й роты мотоциклетного батальона (дивизии СС «Дас Райх»), которому была поставлена задача осуществлять фланговую оборону роты, было обнаружена в следующем состоянии:

– командир отделения унтершарфюрер СС Форстер… убит пулей в голову;

– № 1 пулеметного расчета роттенфюрер СС Клайбер с прижатым к плечу пулеметом с полным магазином патронов – убит пулей в голову;

№ 2 пулеметного расчета штурманн СС Бушнер и

№ 3 пулеметного расчета штурманн СС Шима – оба убиты в своем окопе с винтовками на боевом взводе в руках;

– мотоциклист-посыльный штурманн СС Олдебёрхес – убит у своего мотоцикла.

– мотоциклист-посыльный штурманн СС Швенк – убит в своем окопе.

Пытавшиеся прорвать здесь оборону солдаты противника погибли все до единого, их тела расположились полукругом у фронта обороны отделения Форстера.

Бойцы Форстера продемонстрировали всем, какой должна быть оборона.

Склоняем головы перед их героизмом.

Я ходатайствовал о внесении фамилий перечисленных бойцов в «Почетный список бойцов германской армии».

Командующий корпусом

(подпись)

генерал танковых войск фон Фитингоф-Шель».

Низкий грудной голос Лэйл Андерсон звучал в наушниках: «…wie einst Lili Marlene».

– Ребята, – обратился я к своим товарищам-связи-стам. – Вы пока живы!

И буквально тут же прогремели два разрыва снарядов. Я инстинктивно пригнулся и, поскольку был в наушниках, их проводом потянул за собой и радиоприемник. Тут же сорвав их с головы, я бросился к своему окопу. И тут второй залп – русские явно засекли КП батальона. Я вжался в землю, словно предчувствуя очередной взрыв. И тот не заставил себя долго ждать – в нескольких метров грохнуло так, что у меня зазвенело в ушах. Подняв голову, я заметил разбросанные части радиоприемника, а там, где я только что слушал Лэйл Андерсон, зияющий кратер воронки. Уложило всех, кроме радиста, который, завернувшись в одеяло, спал у своей передвижной радиостанции. Исчез куда-то и роттенфюрер Рихтер, дежуривший у радиоприемника, – он, кстати, и одолжил мне наушники. Видимо, «Лили Марлен» стала последней в жизни песней, которую он слушал. Русский снаряд разорвал его на кусочки, разбросанные вокруг, – хоронить было нечего!

Вернер – новичок среди нас, мотоциклистов-посыльных, – усадил в коляску раненого и повез его на перевязочный пункт. Бахмайер, чтобы хоть как-то прийти в себя после только что пережитого кошмара, сделал изрядный глоток водки из фляги. Он часто стал прикладываться в последние дни. Водка у него никогда не кончалась, откуда он ее доставал, одному Богу известно. Нам, во всяком случае, не докладывал. Отерев губы, он рявкнул:

– Проклятый бардак!

Пьяным он не казался. Во всяком случае, пьяным в стельку его еще никто не видел, но что-то изменилось в этом человеке с тех пор, как мы оказались здесь, в России. Может, предчувствовал, что отсюда ему уже живым не выбраться? Бахмайер всегда был человеком закрытым, ограничивавшимся рамками чисто служебного общения с нами. Но угрюмым его никак нельзя было назвать, тем более грубияном. Он даже делился с нами присланным в посылках из дома съестным, мы, правда, тоже в долгу не оставались. И в боевом охранении Бахмайер стоял, как все остальные смертные. Видимо, просто не все люди на этом свете могут просто так, запросто раскрыть душу другим…

Артиллерийский обстрел усиливался, и приходилось удивляться, как это обошлось без новых трагических событий. Разве что загорелся блиндаж, в котором находились командир вместе с адъютантом. Хильгер дал команду:

– Подготовить машины!

Огневой шквал буйствовал уже где-то далеко в тылу. Мы без труда добрались до мотоциклов. Машина Никеля стояла без дела – этот боец только что прибыл к нам. А у Белы спустило заднее колесо. Я вздохнул с облегчением, видя, что мой старый добрый BMW цел и невредим. Я запустил двигатель. И – о чудо! – машина завелась с полоборота.

Оттуда, где находилась 3-я рота, доносился шум боя. Черт возьми, ну и достается же этим ребятам! Мысли мои вновь вернулись к Гансу, которого перевели в 3-ю роту вместо Никеля. Расставались мы с грустью. В конце концов, я знал его дольше всех остальных. Еще призывниками мы падали мордой в грязь по знаку нашего роттенфюрера Зубяка. Я отчетливо слышал разрывы ручных гранат. А когда донеслось это русское «Ураааа!», от которого стыла кровь в жилах, Клингенберг скомандовал:

– Всем в окопы, винтовки и гранаты наготове!

Произнесено это было все тем же равнодушно-холодным командным тоном, будто мы были не в бою, а на занятиях. Бросив мотоциклы, мы разбежались по окопам. И снова это ненавистное «Ура!». Сжимая в руках карабины маузера, мы не переставая думали о наших товарищах из 3-й роты. Вряд ли мы представляли собой грозную силу: трое или четверо бойцов из взвода связи, водители штабных машин и еще горсточка мотоциклистов-посыльных – вот и весь последний резерв.

Русские сумели прорвать оборону на участке 3-й роты и сейчас дышали нам в затылок. И не было нужды быть офицером, чтобы понять это. Мы напряженно вглядывались туда, где сражалась 3-я рота. Я коротал время, пересчитывая пуговицы на мундире – выживу или нет? Вот идиот! Встряхнувшись, я взглянул на Никеля и Лойсля. Они тоже лежали, вцепившись в винтовки (карабины), и на лицах их был написан страх. То есть ничем от меня не отличались.

Шум боя по фронту усиливался, но вскоре наши пулеметы тарахтели куда сильнее, чем русские. Один взрыв, другой, и… тишина. Вскоре прибыл белый как мел боец 3-й роты и доложил обстановку нашему командиру. «Русские численностью до батальона атаковали 3-ю роту, прорвали оборону 2-го взвода и устремились дальше. Бойцы гауптштурмфюрера Тиксена сумели закрыть брешь и уничтожить врага, прорвавшегося к командному пункту роты», – донеслись до нас его слова.

Если изложить все в двух словах, это был самый ответственный и самый тяжелый бой, в котором участвовала рота мотоциклистов. И Кришан со своими бойцами в очередной раз выручили нас. Клингенберг, жестом подозвав Никеля, отправился вместе с ним в 3-ю роту.

Едва наступило затишье на участке 3-й роты, как бой закипел на участке 2-й роты. Артиллерийский обстрел нашего участка также усилился. День начался совсем нехорошо! А вообще, если говорить серьезно, такое понятие, как «день», постепенно видоизменялось – здесь под Ельней мы понемногу теряли ощущение времени. «Недели две точно прошло», – утверждал Лойсль. Четырнадцать дней без отдыха, не ополоснув водой лицо, не говоря уже о мытье, в постоянной готовности нырнуть в окоп или отправиться на мотоцикле к черту на кулички. Вот чем стала для нас Ельня!

Унтерштурмфюрер Хильгер отправил Лойсля во 2-ю роту. Мне предстояло добираться до штаба дивизии, а потом до тыловиков. Шпис должен был заняться похоронами погибших связистов.

Проселочная дорога, та самая, где я чудом избежал гибели во время столкновения с автомобилем офицера связи батальона, изменилась до неузнаваемости. Мне приходилось изворачиваться как угрю, чтобы не въехать в очередную воронку от снаряда. Артогонь продолжался. Более того, он усиливался по мере приближения к главной дороге. У пересечения проселочной дороги с главной я остановился и огляделся, пытаясь выяснить обстановку. Я стоял на небольшом возвышении, откуда было относительно хорошо видно пехотинцев, продвигавшихся по другой стороне дороги. Это были бойцы полка «Великая Германия», смело и решительно контратаковавшие русских и вынудившие их к отходу.

Пора было ехать дальше. Я следил за интенсивностью обстрела и, когда огонь русских ослабевал, устремлялся дальше. За огромными воронками я различал тела погибших, мертвых лошадей, покореженную технику. Справа от дороги был знак «Внимание! Дорога простреливается противником!». Русские часто в упор расстреливали одиночные автомобили. Патронов и снарядов они не жалели – видимо, недостатка в них в Красной армии не было.

В штабе дивизии я пробыл недолго, после этого проехался по Ельне. Этот город также страшно изменился за прошедшие несколько дней. Сплошные развалины, мертвые, вокруг безлюдье. Я проехал мимо немецкого военного кладбища – длинные ряды могил были лучшим свидетельством тому, какой ценой далась нам Ельня. Еще 20 километров, и я спустился к Болтутино – там разместились наши снабженцы.

Едва я успел приехать на место, как меня тут же окружили солдаты. В этих краях тоже кое-что произошло с тех пор, как я побывал здесь в последний раз. Тяжелые грузовики приходилось постоянно перемещать с одного места на другое. Изрытая воронками земля говорила о том, что и обозники отнюдь не всегда в безопасности. Передав шпису необходимые распоряжения, я стал искать моего приятеля Эвальда. Он рассказал мне, что утром здесь был настоящий ад – дальнобойная артиллерия противника уничтожила несколько грузовиков, были раненые и убитые.

Чувствовалось, что Эвальд что-то недоговаривает. Сославшись на занятость, он исчез за стоявшими поблизости в беспорядке грузовиками.

Ну вот, теперь его и не поймаешь, с досадой подумал я. Но Эвальд вскоре вернулся, притащил сигарет, шоколада и персонально мне – банку сельди. Я тоже спешил, поэтому, не медля ни минуты, заправил машину у цистерны и уехал. Ельня была под обстрелом, но мне дико повезло – я пробрался через город без происшествий. Над участком батальона словно занавес, из жалости скрывающий ужасы, повисла завеса густого, желтовато-серого дыма. Русские били из всех имевшихся в их распоряжении калибров.

Чутье подсказывало мне: «Не будь дураком! Не езжай дальше! Выжди, пока прояснится обстановка!» Но мог ли я сидеть и выжидать? Ведь у меня в полевой сумке лежал толстый конверт, который необходимо было доставить в штаб батальона! Нет, если сейчас засесть здесь, чем это обернется? Внезапно на ум пришел Швенк и все отделение Форстера. И о чем я только раздумываю? По газам и вперед!

Поездка на КП батальона была сущим адом, поверьте. Я не слезал с мотоцикла, я падал ничком на землю, а если усаживался вновь, так это больше походило цирковые кульбиты – я вскакивал в седло, как лихой кавалерист-наездник. Если артобстрел не позволял ехать дальше, я останавливался и пускал в ход «дополнительный рацион» Эвальда. Вечером унтерштурмфюрер Хильгер зачитал доставленный мной дневной приказ по дивизии. Все, что я из него вынес, так это то, что против нас на фронте противник сосредоточил значительно превосходившие нас по численности силы. Перечислялись несколько стрелковых и механизированных дивизий и полков – приводились даже их номера. Сомнительно, чтобы наша дивизия в одиночку смогла устоять перед таким чудовищным натиском. И я весьма скептически расценивал наши перспективы на удачную контрнаступательную операцию. Эти мысли не давали мне покоя до позднего вечера. Потом я завернулся в свою шинельку и проспал в окопе до следующего выезда.

– Вставай и готовься. Мы через час отходим, – известил меня унтершарфюрер Бахмайер, делая очередной глоток шнапса.

Этот приказ прозвучал в моих ушах «Одой к радости». Произошло это 31 июля 1941 года. Время, прошедшее с нашего отъезда из Кирхдорфа, наложило неизгладимый отпечаток на нас: многие из тех смеющихся солдат, которых забрасывали цветами восторженные жители Кирхдорфа, обрели вечный покой на необозримых полях под Ельней или же на солдатском кладбище в самом городе…

Показалась длинная колонна пехотинцев вермахта. Их командир в звании майора доложил Клингенбергу. Вскоре они стали занимать некогда наши позиции. Мы запустили двигатели и отъехали. Никель, мотоцикл которого восстановлению не подлежал, снова получил матчасть – на тыловиков надавили как следует, они и выделили ему средство передвижения. Клингенберг с

Хильгером, отправившие свой штабной автомобиль подальше в тыл в целях его сохранности, теперь получили его обратно.

Наша небольшая колонна остановилась у командного пункта дивизии. Гауптштурмфюрер Клингенберг доложил командующему дивизии. Тем временем мы, проехав дальше, определили место новой дислокации тыловых подразделений дивизии. Наш путь проходил через территорию, не затронутую сражениями. Зеленые луга, сосны, невзрачные, но чистые деревеньки и бескрайнее синее-синее небо – все это казалось просто чудом после ужасов нескольких последних недель. Вскоре мы спустились в низину и увидели озеро и деревню рядом. Подъехав ближе, мы поняли, что это никакая не деревня, а довольно обширное поместье. Это и был наш конечный пункт!

Мы были рады за наших товарищей в ротах. Вот удивятся, когда прибудут сюда и увидят всю эту красоту! Идиллия! Эти бойцы две недели не вылезали из окопов. Легко вообразить, чем для них окажется возможность просто спать под крышей дома, в тишине, не нарушаемой воем снарядов и мин. Местные жители, стоя в дверях домов, с любопытством глазели на нас. Бела, знавший пару слов по-русски, попытался с ними заговорить. Вскоре выяснилось, что все его попытки излишни. Какой-то дед говорил по-немецки. Он побывал в немецком плену в Первую мировую войну и был рад похвастаться перед односельчанами своими знаниями. Тут подъехала 1-я рота мотоциклистов и от адъютанта получила инструкции относительно размещения личного состава рот.

Наши функции на этом заканчивались. Мы сразу же побежали к реке, разделись донага и плескались в воде. Несколько местных жителей – мужчин и женщин – стояли на берегу, наблюдая за нами. Как же все-таки здорово искупаться в свежей, прохладной и чистой воде.

Пришло время вылезать, а наш Лойсль так и остался стоять по пояс в воде. Видите ли, стеснялся присутствующих. А местные только похохатывали, в особенности женщины.

Наконец кто-то из наших сжалился над Лойслем и швырнул ему в воду трусы. Только тогда уроженец Швабии, дрожа от холода, решился выйти на берег.

Постепенно подъезжала одна рота за другой. Деревня заполнялась нашим солдатами. Мы бросили жребий – кому быть дежурным у мотоциклов. Вернер проиграл. А остальные забрались на сеновалы.

На берегу этого изумительного озера мы провели два беззаботных дня. Степень нашей расслабленности можно было определить хотя бы по тому, что мы совершенно спокойно воспринимали занятия с унтершарфюрером Бахмайером – повторяли тактические знаки, ориентирование по компасу и так далее. Это было не просто так – дело в том, что в наше подразделение прибыло пополнение, не знавшее очень много из того, что необходимо было знать. Но когда унтерштурмфюрер задумал прочесть нам лекцию на тему «Миф ХХ столетия» (книга Альфреда Розенберга, идеология нацизма), мы четко, ясно и убедительно доказали ему, что, дескать, необходимо приводить в порядок технику.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.