Годы испытаний

Годы испытаний

Период с 1949-го по 1953 год запомнился сталинской охране, даже ее рядовому составу, как годы испытаний, поскольку в этой организации по крайней мере до 1943 года, царили относительный мир и спокойствие. Если, конечно, не считать отставки и ликвидацию многих руководителей высшего и среднего звена, ставших среди безопасников обыденным явлением. Однако в последующие четыре года жизнь даже рядового состава охраны стала весьма тревожной, поскольку никто не знал, что происходит или может произойти в следующий момент.

Причиной подобной нестабильности являлись одновременно несколько важнейших факторов: внезапная смерть в конце 1948 года предполагаемого преемника Сталина Жданова и начавшаяся после этого борьба за власть среди подчиненных Хозяина; напрямую отразившаяся на верхнем эшелоне сил безопасности, а также постоянно растущая раздражительность, злобность и непредсказуемость Сталина стремительно терявшего свои физические и духовные силы и дряхлевшего буквально на глазах. Кульминацией явилась смерть диктатора, когда борьба за власть перешла в открытую стадию, что не могло не пошатнуть сами основы такой организации, как Охрана.

Что касается Абакумова, то после смерти Жданова он оказался в очень трудном положении, за которым неумолимо последовало его падение и ликвидация.

Хотя Абакумов вряд ли заслуживает особых симпатий, однако следует признать, что он оказался единственным из всех, допущенных Сталиным и Поскребышевым в высший эшелон службы безопасности после грандиозных чисток, кто не имел ни политических связей, ни амбиций. Его основной заботой являлась защита Сталина и его режима, а также исполнение всех прихотей Грузина (которые передавались ему напрямую или через Поскребышева) и, разумеется, беспокойство о собственном благополучии. В противоположность Абакумову все остальные были выдвиженцами Берии или Жданова, что обуславливало их верность в первую очередь этим фигурам второго плана, а не Сталину.

Стараясь избавиться от подобного разделения лояльности среди личного состава сталинской службы охраны, Абакумов убедил вождя и Поскребышева, что куда лучше поставить во главе ГУО даже тупоголового Власика, чем Кузнецова. Более простодушный Жданов, которому было далеко до коварного Берии, не высказал никаких возражений на перевод Кузнецова в секретариат партии. Он явно считал, что его отношения со Сталиным (особенно после женитьбы сына Жданова на дочери последнего) не требуют таких мер предосторожности, как внедрение в ближайшее окружение Грузина своего агента.

Однако Берия, будучи отлученным от власти своими ядерными проблемами, отлично осознавал необходимость следить за каждым маневром, планируемым или осуществляемым Сталиным и Поскребышевым. Но тут Абакумов совершил непростительный в тактическом плане промах, почти с пуританской гордыней отвергая любые попытки сближения со стороны обеспокоенного Берии. Когда Сталин назначал Абакумова на пост главы МГБ, он предупреждал его о возможных происках Берии, и теперь тот действовал в соответствии с этими наставлениями.

Сталин и Поскребышев велели Абакумову обзавестись большим количеством современных подслушивающих устройств и установить их в квартирах, кабинетах и на телефонных линиях каждого члена Политбюро, высокопоставленных офицеров Советской. Армии, а также более мелких сановников. Вся полученная через подслушивающие устройства информация ежедневно доводилась до сведения Поскребышева, который, в свою очередь, докладывал ее Сталину. На основе материалов этих подслушиваний вождь впоследствии осуществил перетряску партийного и государственного аппарата. Некоторая часть этой информации, зачастую вырванная из контекста и «подкорректированная», была потом использована, чтобы отправить на смерть Кузнецова, Вознесенского и некоторых других.

В «старые добрые дни», когда Берия вместе с Меркуловым заправляли госбезопасностью, Лаврентий Павлович всегда лично знакомился с материалами прослушивания до того, как доложить о них Сталину и Поскребышеву. Он и теперь неоднократно пытался возобновить подобную практику с Абакумовым, но ему это ни разу не удалось. Последнему даже пришлось солгать Берии, что с подслушиванием уже покончено. Подобные отказы и отговорки приводили Лаврентия Павловича в страшную ярость. Таким образом, оставалось лишь вопросом времени, когда более хитрый Берия возьмет верх над по-своему преданным вождю, но крайне непредусмотрительным Абакумовым.

Ростки этого процесса показались уже после смерти Жданова. «Информация» о его отравлении поступила от работницы кремлевской больницы Лидии Тимашук. Обладая медицинской ученой степенью, она работала всего лишь медсестрой, на самом деле являясь информатором оперативного отдела ГУО. Тимашук доложила, что врачи Жданова лечили его не теми препаратами, что и послужило причиной смерти.

Первый свой донос Тимашук сделала еще при жизни Жданова. Абакумов немедленно начал расследование, которым руководил лично, но допустил грубую — и фатальную — ошибку, не доложив об этом Поскребышеву или Сталину. Абакумов арестовал профессора-медика, якобы имевшего отношение к «отравлению». А когда несчастный отказался сознаваться в своей «вине», поместил его в одиночную камеру Лубянки. Абакумов также связался с начальником личной охраны Жданова, который доложил ему, что «эта баба (Тимашук) просто чокнутая». Несколькими днями позже профессор, и без того больной человек, подхватил пневмонию и умер в застенке. По чистому совпадению одновременно с ним умер Жданов, и Абакумов закрыл Дело, объяснив своим сотрудникам: «Мы должны закрыть следствие, иначе всем нам не сносить головы». И тут он не преувеличивал. Прослужив в высшем руководстве госбезопасности достаточно долго, Абакумов хорошо понимал, что над ним стояли группировки и высокопоставленные лица, которым могло бы не понравиться слишком тщательное расследование. Он также допускал вероятность того, что Поскребышев и (или) Сталин, действуя-через независимый и всемогущий оперотдел ГУО, могли отделаться от Жданова по причинам, не входившим в его компетенцию.

Почти одновременно с закрытием дела Жданова Абакумов стал своего рода невинной жертвой в очередной сваре за власть, затеянной на этот раз Маленковым, очередным сталинским фаворитом, который сменил покойного Жданова. Дабы утвердить свои позиции «престолонаследника», этот человек наиболее перспективный из питомцев секретариата Поскребышева нанес молниеносный удар. Его первоочередными жертвами, разумеется, стали сторонники Жданова. Лидирующими среди них оказались Кузнецов и Вознесенский. Последний также являлся выпускником «секретариата» и лауреатом Сталинской премии за теоретические труды по экономике. И конечно же необходимо было убрать весь ленинградский аппарат Жданова.

Очевидно, Сталин всецело поддерживал и одобрял действия Маленкова, наслаждаясь зрелищем очередной свары за власть. Дочь вождя Светлана (хоть у нее иногда нелады с хронологией) позднее описывала, как ее отец с холодным равнодушием велел не пускать Кузнецова на обед, отлично зная, что этот верный пес его личной охраны входил в число приглашенных.

Такая продуманная грубость диктатора послужила все равно что приказом шефу МГБ. В соответствии с этим и, несомненно, удовлетворяя собственную жажду мести, Абакумов лично арестовал Кузнецова. Взятие под стражу производилось в кабинете Маленкова. Кузнецова казнили в феврале 1949 года.

Ликвидации Вознесенского предшествовало его смещение со всех партийных и государственных постов. Арестован он был лишь несколько месяцев спустя после этого ритуала и в 1950 году расстрелян. Вследствие падения Вознесенского репрессиям подвергся и его брат, Александр Вознесенский. Занимая пост министра образования РСФР, Александр был также ректором Ленинградского университета, по иронии судьбы носящего имя Жданова.

Наиболее сложным поручением Маленкова, с которым справился Абакумов, была судебная инсценировка, известная под названием «ленинградское дело», или, говоря проще, ликвидация всего ждановского аппарата северной столицы.

Корни этого позорного судилища тянулись в 1948 год, когда еще при жизни Жданова, второго человека в стране, было задумано перенести столицу РСФСР вместе со всеми партийными учреждениями из Москвы в Ленинград. Сторонниками этого переезда были Родионов и Власов, соответственно председатели Совета Министров и Президиума Верховного Совета РСФСР, а также Вознесенский, Кузнецов, Петр Попов, первый секретарь Ленинградского обкома, и другие члены, ждановского аппарата. Настаивая на том, что это положительно скажется на эффективности деятельности как республиканской партийной организации, так и правительства РСФСР, они опирались на тот факт, что Украина и Белоруссия, а также другие союзные республики имели свои собственные столицы.

Александр Ильич Ульянов, старший брат Ленина, казнен через повешение 8 мая 1887 г. за покушение на жизнь царя Александра III

Нетрудно представить, как Маленков принялся виться вокруг почти семидесятилетнего диктатора и вливать ему в ухо яд лживых доносов о замыслах ждановских фаворитов. Скорее всего, Маленков упирал на то, что перенос столицы СССР заставит потускнеть славу Сталина, как властелина всего Советского Союза, и привлечет повышенное внимание мирового сообщества к Ленинграду и русским, а не к Москве, где правил Сталин.

Конечно, это лишь предположение, однако факт остается фактом — Маленкову удалось пробудить в Сталине гнев против соратников Жданова, чье предложение он назвал «троцкистским» и приказал провести расследование.

Эту позорную обязанность Маленков поручил Абакумову, который, стараясь угодить требованиям своих хозяев, рьяно принялся за фабрикацию «дела ждановцев». Все происходило в обстановке строжайшей секретности, и крайне сомнительно, чтобы за закрытыми дверями судов соблюдались необходимые формальности. Эти суды стали как бы отзвуками чисток тридцатых годов в миниатюре, однако без официальных заявлений, характерных для того мрачного времени.

В результате инсценировки, проведенной Абакумовым под руководством Маленкова, Поскребышева и под наблюдением Сталина, все ждановские партийные и государственные лидеры Ленинграда были полностью уничтожены. Чистка коснулась и других регионов. Более остальных пострадала Москва, где первый секретарь Московского комитета партии Георгий Попов, водивший дружбу со Ждановым, был отстранен от должности и заменен Хрущевым. Из без малого трехсот попавших под чистку ждановцев большинство было послано на смерть.

Весной 1949 года, почти сразу по завершении «ленинградского дела», Маленков подкинул Абакумову еще одну работу. На этот раз ему предстояло заняться евреями, этими извечными козлами отпущения русских царей, комиссаров и их преемников. Под руководством Поскребышева Абакумов раскопал, а точнее, сфабриковал так называемый «еврейский заговор», устроенный «безродными космополитами», который якобы доказывал, что они действовали Как агенты международного сионизма и израильского правительства по всему Советскому Союзу. Уничтоженные в результате этой фальсификации евреи в большинстве своем являлись невинными жертвами. Они просто угодили под шальные пули огня, направленного по главной мишени, по Молотову, известнейшему из уцелевших сталинских ветеранов и потенциальному препятствию Маленкова к вершинам власти. Жена Молотова, Полина Жемчужная, и его заместитель на посту министра иностранных дел, Соломон Лозовский, оба были евреями. Проще всего оказалось найти повод для ареста жены Молотова, потому что до этого она выступала с предложением создать Еврейскую автономную республику в Крыму и переселить туда всех евреев Советского Союза, включая и тех, кто проживал в фиктивной Еврейской автономной области на Дальнем Востоке.

Полину Жемчужную выгнали из партии, лишили всех гражданских прав (хотя о каких правах можно говорить при советской системе) и Отправили в один из самых ужасных исправительно-трудовых лагерей Крайнего Севера, в Воркуту. (Хотя позднее она была переведена в менее режимный лагерь в Казахстане.) Несмотря на множество позорных пятен на совести Молотова, он, к своей чести, не последовал общепринятой тогда практике и не отрекся от собственной жены. В результате в марте 1949 года Молотова, невзирая на прежние заслуги, «освободили» от обязанностей министра иностранных дел. Он продолжал числиться первым заместителем Председателя Совета Министров, но всего лишь номинально. Судебный приговор, вынесенный его жене, поставил крест и на его карьере, что опытный функционер прекрасно понимал. С этого времени Молотов даже не утруждал себя посещением своего рабочего кабинета, не говоря уж об активном участии в партийных и государственных делах. Человека, чье имя дало название «коктейлю Молотова», вошедшего во все мировые языки, не моргнув глазом, просто смели с пути, как и тысячи других.

И лишь единственно для сравнения с участью репрессированных ждановцев и евреев стоит вкратце упомянуть о судьбах их Охранников. Однако это наглядно иллюстрирует, почему период с 1949-го по 1953 год являлся для Охраны «годами тяжких испытаний». Стоило Сталину снять с должности какого-нибудь партийного туза, как его охранники тут же лишались работы и в большинстве случаев переводились в органы безопасности в провинции. Но если хозяина не просто увольняли, но и арестовывали и сажали в тюрьму, тогда вслед за ним в заключение отправлялся начальник его охраны, а телохранителей рангом пониже рассылали по отдаленным районам Сибири. И не было ни одного случая, чтобы служба безопасности перешла по наследству от одного иерарха к другому. После ареста Кузнецова руководитель его охраны тоже последовал в тюрьму. Неизвестно, был ли он также расстрелян, но исчез бесследно. Расправились и с охранниками Вознесенского. А вот охрану Жданова, поскольку, по официальной версии, умер он «естественной смертью», частично распихали по другим подразделениям госбезопасности, а частично перевели на службу в Москву. Нескольких охранников, шоферов и кое-кого из обслуги оставили при жене и сыне Жданова. Сосланной в лагерь жене Молотова тоже позволили взять с собой нескольких сотрудников охраны (что не доводилось до сведения Сталина). Трудно себе представить, чтобы они отправились в Воркуту добровольно…

Репрессии против евреев продолжались ускоренными темпами, захватив даже значительную часть 1952 года. Они послужили своеобразным фоном для очередного акта борьбы за власть среди обеспокоенных прихлебателей дряхлеющего Сталина. Главным результатом этой свары явилось постепенное, но весьма уверенное возвращение во власть Берии. К 1950 году этот самый влиятельный из всех когда-либо существовавших коммунистических руководителей госбезопасности сумел добиться назначения своего главного соратника, Меркулова, главой могущественного Министерства госконтроля.

Поступая так, Берия заодно убирал с пути руководившего этой организацией Мехлиса, главного довоенного «чистильщика» Красной Армии и старого преданного лакея Сталина и Поскребышева. Таким образом Лаврентий Павлович снова проторил себе путь к управлению аппаратом госбезопасности. Вскоре после этого успешного шага Берия лично информировал прессу, что сотрудник охраны Рюмин, проводивший по поручению Абакумова расследование смерти Жданова, переведен в министерство Меркулова.

Тогда это выглядело невинным, не заслуживавшим внимания переводом. Но в дальнейшем стало ясно, что подобная служебная перестановка не только отрицательно сказалась на работе слаженной и опытной охраны Сталина, но и некоторым образом приблизила смерть диктатора.

Поскольку Рюмин был законченным бюрократом типа царских чиновников, описанных в гоголевском «Ревизоре», прекращение Абакумовым следствия по делу об отравлении Жданова до самых глубин задело его мелочную бюрократическую душонку. Он едва не сгорал от нетерпения продолжить начатое. И вот такая возможность, похоже, представилась, когда его перевели в штат Меркулова. Преднамеренно ли Берия перевел Рюмина в Министерство госконтроля, чтобы помочь ему расстаться с грузом знаний о расследовании смерти Жданова, или же Рюмин добровольно доложил об этом Меркулову и (или) Берии после своего перехода в ведомство Меркулова, неизвестно. Несомненно лишь одно — такой мелкий бюрократ, занимавший всего лишь чин подполковника госбезопасности, должен был иметь мощное прикрытие, возможно, самого Берию, чтобы решиться написать — не говоря уже о том, чтобы послать, — в середине лета 1951 года письмо Сталину.

В этом письме Рюмин обвинял Абакумова в том, что он закрыл расследование по отравлению Жданова и утаил сам факт его проведения. И через несколько часов последовала расправа. Абакумова, как раз собиравшегося покинуть кабинет Поскребышева в Кремле после обычного вечернего доклада, арестовали сотрудники оперотдела Охраны. Его отвезли на Лубянку и поместили в одиночную камеру. Вместе с Абакумовым забрали семь его заместителей и еще несколько десятков старших офицеров. Начальник личной охраны Абакумова, подполковник Кузнецов (просто однофамилец ставленника Жданова), был взят под стражу несколькими днями позже, и его обвинили в недонесении о «преступных деяниях» своего хозяина.

Любопытно отметить, что выдвинутое в то время обвинение против Абакумова заключалось в том, что он, руководя расследованием по «ленинградскому делу», не распознал врагов народа, что практически приравнивалось к государственной измене. Но никаких упоминаний о следствии по делу Жданова не прозвучало, поскольку это могло помешать дальнейшим планам Сталина.

Как и следовало ожидать, арест Абакумова и его сотрудников вызвал среди рядового состава Охраны серьезные опасения, а затем и нешуточную тревогу. В сентябре 1951 года Хрущеву было поручено успокоить партийных деятелей Охраны и разъяснить им ситуацию. В своей речи этот коротышка слово в слово повторил выдвинутое Сталиным обвинение против Абакумова и его офицеров, заключавшееся в том, что они проявили преступную халатность и не распознали среди аппарата северной столицы врагов народа. Однако мало кто из Охраны принял на веру процитированные Хрущевым слова Сталина. Большинство осталось при убеждении, что Абакумов попал под топор с подачи Берии, который искал возможность отомстить ему за ряд своих уволенных ставленников. Но все согласились с побочными обвинениями против Абакумова в его аморальном поведении и растрате государственных средств. Им ли было не знать о бесчисленных любовницах своего шефа и казенных деньгах, которые он тратил на их содержание.

Через несколько дней после падения Абакумова Берия предпринял попытку ковать железо, пока оно горячо. Он предложил Сталину доверить Меркулову пост главы госбезопасности. Однако диктатор, интуитивно не доверявший Берии, отверг эту кандидатуру и назначил генерал-лейтенанта Сергея Огольцова г— единственного из заместителей Абакумова избежавшего ареста — исполняющим обязанности начальника госбезопасности.

Тогда Берия, желая любыми средствами взять реванш, стал напирать на преступления Абакумова, сетуя по поводу плачевного состояния, в котором оказалась служба государственной безопасности под его руководством. В результате Сталин согласился назначить комиссию по расследованию не только деятельности Абакумова, но и всего аппарата госбезопасности в целом. В состав этой комиссии вошли Берия, Маленков, Булганин и Игнатьев. В декабре 1951 года, после начала работы следственной группы, Огольцов был отстранен от должности, а МГБ возглавил Игнатьев, до того времени подвизавшийся в должности инспектора (чиновника нижнего звена) ЦК КПСС. А настоящий босс, временно вернувший себе милость Хозяина Берия, помог ему обзавестись заместителями, которые, разумеется, являлись его собственными ставленниками.

Однако наиболее деятельным заместителем Игнатьева был донесший на Абакумова «эксперт» по делу Жданова Рюмин. Сталин, у которого к тому времени развился настоящий психоз, если не надвигающееся безумие, счел Рюмина и его «разоблачения» неожиданной удачей. Со временем он прочистил мозги покорному и, несомненно, насмерть перепуганному Рюмину и заставил его принять деятельное участие в фальсификации расширенного варианта дела о смерти Жданова. Эта новая версия незамедлительно превратилась в «заговор врачей», ложь, утверждавшую, что ряд врачей — количество их постоянно возрастало — был замешан в отравлении Жданова и Щербакова, прежнего секретаря ЦК, точно таким же способом они якобы намеревались поступить со Сталиным и некоторыми членами Политбюро, а также руководителями Советской Армии. Разумеется, большинство из этих «злодеев», ни в чем не повинных врачей, были евреями, имевшими несчастье угодить под очередной русский погром.

В соответствии с этой чудовищной фальсификацией была награждена орденом Ленина агент Охраны медсестра Тимашук. Ее награждению сопутствовала хвалебная кампания в советской прессе. Однако остается только гадать, по собственному ли почину действовала эта женщина, давшая толчок кровавой мясорубке 1948 года, или она выполняла указания Сталина, подготавливая тем самым почву для другого, куда более изощренного дела, чем убийство Кирова.

Поскольку Сталин твердо решил превратить «заговор врачей» в большой показательный процесс, как в былую эпоху чисток, до его объявления прошло довольно много времени, потребовавшегося на предварительную работу. Должно быть, арестованные врачи оказались сильными духом людьми, раз их так долго не могли сломить. Несколькими годами позже, разоблачая «культ личности», об этом упоминал Хрущев, который процитировал обращенные к Игнатьеву (И Рюмину) слова диктора: «Если вам не удастся выбить признание у этих докторов, то мы укоротим вас на голову». Вооружившись, подобным напутствием и используя средства, которые лучше не описывать, эта пара заставила врачей наконец сознаться.

Тем временем комиссия Берии трудилась не покладая рук. Она обнаружила, что Охрана обходится государству в три миллиарда рублей в год, в связи с чем было рекомендовано в целях экономии сократить руководителей нескольких отделов госбезопасности. Но, не ограничиваясь только этим, комиссия предложила основательно урезать охрану Сталина и таким образом взять вождя под контроль. К этому времени диктатор был настолько увлечен подготовкой «заговора врачей», что не смог отреагировать адекватно.

В результате Берия «вычистил» Охрану, ту самую организацию личной безопасности, которую Сталин, находясь в здравом рассудке и твердой памяти, довел практически до совершенства. Десятки генералов и полковников бросили в застенки или перевели на новое место службы, в лагеря. От первоначальных семнадцати тысяч человек, служивших в Охране, осталось всего семь тысяч. Большинство уволенных Берия перевел в другие организации госбезопасности, придерживая их в резерве до того времени, когда ему подвернется случай захватить власть.

Остальных он полностью реорганизовал. Отдел регулировки уличным движением попал под начало милиции. Управление снабжения, занимавшееся собственными подсобными хозяйствами и скотобойнями для потребностей партийных чинов, вернули частично Министерству торговли, а частично Главному управлению снабжения госбезопасности. Принадлежавшие Охране колхозы и совхозы передали в ведение Министерства сельского хозяйства. Вездесущие люди в штатском, некогда так примелькавшиеся на главных магистралях Москвы во время передвижений Сталина и его заместителей в Кремль и обратно, попали в подчинение госбезопасности, в отдел службы наблюдения.

Перед тем как окончательно урезать число телохранителей Сталина, Берия открыто заявил группе высших чинов Охраны, получивших новые должности в столице: «Для чего нам три тысячи агентов в штатском на улицах Москвы? Или вы считаете, что спустя тридцать пять лет со времени революции найдется хоть кто-то, кто захочет убить нашего дорогого товарища Сталина? Товарища Сталина любят все. Поэтому нет необходимости держать такую большую охрану».

Далеко не все руководители Охраны остались довольны проведенными сокращениями, но молча повиновались Берии. Таким образом, когда сокращения закончились, личная охрана Сталина, Охрана № 1, ослабла практически наполовину; оставшаяся обеспечивать безопасность диктатора группа офицеров, возглавляемая всего лишь майором, оказалась не только малочисленной, но и малоопытной. Перемены не коснулись только состава той части Охраны, которая обслуживала личное хозяйство диктатора.

В начале мая 1952 года, в самый пик кампании Берии, примерно двести пятьдесят офицеров, уволенных из Охраны, собрались у здания отдела кадров госбезопасности в надежде получить новое назначение. Только немногим бывшим охранникам Берия назначил пенсию. Остальным же было предложено отправляться служить в отдаленные лагеря Сибири.

Большинство из тех, кому не посчастливилось выйти на пенсию, совершенно не понимали истинную подоплеку всей кампании, затеянной Берией. Поэтому вскоре они снова собрались перед зданием госбезопасности на площади Дзержинского. Блокировав подъезд, которым пользовался Игнатьев, они потребовали, чтобы он вышел к ним. Испуганный министр позвонил Берии, и тот посоветовал шефу МГБ извиниться и успокоить протестующих, переписав их фамилии якобы для определения будущего назначения. Так закончилась первая в истории демонстрация российских телохранителей, обеспечивавших безопасность лидера государства. На следующий день их всех собрали в отделе кадров и спокойно повторили прежнее предложение — Сибирь. В течение недели все они исчезли из Москвы.

А в мае 1952 года комиссия Берии доложила Сталину не только о тех относительно мелких прегрешениях, как-то: растраты Абакумова или баснословная стоимость Охраны. Она также сообщила, что Абакумов не являлся единственным, кто не донес об «отравителях», поскольку Власик с Поскребышевым тоже знали об этом.

Разумеется, наговор на эту парочку самых преданных лакеев диктатора был хорошо продуман. Однако Берия пошел на этот тщательно взвешенный риск, полагая, что душевное состояние Сталина близко к тому, в котором некогда пребывал Иван Грозный, и что подозрительность диктатора позволит ему (Берии) разлучить вождя с его самыми преданными псами.

Все вышло по-задуманному. Сталин, будучи сам великим лжецом и посему умевший моментально распознавать чужое вранье, потерял былое чутье. Он пришел в неописуемую ярость, обозвав Поскребышева «собутыльником Власика; продавшимся за пол-литра», а Власика — «пьяницей и дармоедом». Оба немедленно были уволены. Затем подозрительность Горца обернулась Против главы медицинского управления Кремля профессора Петра Егорова и своего давнего личного терапевта Владимира Виноградова, которых он велел арестовать, Следующими жертвами сталинского гнева пали сотрудники его личной охраны, которых он также окрестил «дармоедами», а ее руководителей, Ракова, Розанова, Линько и Горышева ликвидировал, завершив тем самым разрушение собственной службы безопасности, чем оказал Берии неоценимую услугу.

Власик, бывший преданнейший сторож дверей скромного некогда кабинета своего хозяина, был не просто уволен, но и исключен из рядов партии и отправлен в Свердловск — даже не начальником, а заместителем начальника исправительно-трудового лагеря.

Когда Власик уезжал на Урал, провожать его пришла целая группа офицеров. Среди них находился и сын Сталина Василий, давний собутыльник Власика. Василий, как обычно, был пьян и, когда состав отошел от перрона, выкрикнул: «Они убьют его, они хотят убить его!» Под «ними» он подразумевал членов Политбюро, а под «ним» своего отца.

Компания офицеров, которая вместе с Василием провожала Власика, была уволена сразу же по возвращении на свои рабочие места в здание на Лубянке.

С Поскребышевым обошлись менее сурово. Для начала его поместили под домашний арест на собственной даче в Подмосковье, под охраной людей Игнатьева и Берии.

В середине лета 1952 года Власик, который лишь немногим был младше своего хозяина и к тому времени стал совершеннейшей развалиной, тайком покинул Свердловск и отправился в Москву. Он предпринял попытку повидаться с Поскребышевым, однако охранявшие дачу сотрудники Берии не пустили его. Тогда Власик направился в Кремль, в надежде встретиться со Сталиным. И снова его прогнала охрана. Позже его забрали прямо у кремлевских ворот и отправили на Лубянку. Две недели спустя Власик скончался в ее стенах от «болезни».

Немного погодя после смерти Власика Поскребышева освободили из-под домашнего ареста и вернули в Кремль. Но это вовсе не означало, что Сталин смягчился или передумал. Своим возвращением Поскребышев был обязан тому единственному факту, что никто, кроме него, не обладал необходимой квалификацией, чтобы помочь диктатору подготовить назначенный на октябрь 1952 года XIX съезд партии и подобрать состав Политбюро.

Изгнание Власика и его заместителей вместе с ослаблением — благодаря стараниям Берии — власти и эффективности Охраны повлекло за собой последнюю при жизни Сталина реорганизацию личной службы безопасности. Весной 1952 года ГУО прекратило свое существование. Его заменили другой организацией — Управлением охраны. При этом ликвидировали Охрану № 1 и Охрану № 2, что фактически означало — теперь у Сталина не оставалось особой индивидуальной защиты, а только та, что была у других членов Политбюро и прочих партийных иерархов. После смещения Власика и его заместителей глава МГБ Игнатьев в течение нескольких месяцев лично исполнял обязанности начальника кастрированной Охраны. Позже эта выхолощенная Охрана получила собственного шефа, полковника госбезопасности Мартынова, который до того бессменно возглавлял службу охраны здания ЦК КПСС. Еще находясь при главной партийной резиденции, Мартынов близко познакомился с такими тузами второго плана, как Хрущев и Маленков. Именно по рекомендации последнего и, разумеется, с одобрения Берии Игнатьев и назначил Мартынова начальником того, что осталось от Охраны.

Сталин не стал возвращаться к услугам Поскребышева (которого к тому времени, должно быть, уже не переваривал), чтобы тот заново организовал его личную службу безопасности. Он также опасался полагаться на Мартынова и других начальников, возглавлявших Охрану к концу его правления. Вместо этого диктатор решил вернуться к испытанному варианту давних дней — к кремлевской комендатуре. Однако Грузин не доверился коменданту Кремля Спиридонову, справедливо полагая, что тот водит тесную дружбу с Маленковым и Берией. Вместо этого он вручил себя заботам его заместителя Косынкина. Умственными способностями Косынкин ненамного превосходил тупоголового Власика, зато настолько фанатично был предан Сталину, что едва не целовал следы его ног.

В октябре 1952 года состоялся XIX съезд партии. Сталин все еще был в состоянии держать под контролем и его, и переизбранное Политбюро, влив в этот орган свежую кровь. Он справлялся со всеми проблемами, невзирая на плохое здоровье, ослабление умственных способностей и допущенную ошибку, позволившую фактически распустить Охрану, потому что, выражаясь фигурально, по-прежнему на целую голову возвышался над своими подчиненными, которые осмеливались лишь на не более чем молчаливое недовольство за его спиной.

Вскоре после съезда последнее детище Сталина, «заговор врачей», с помощью которого он намеревался раз и навсегда вычистить ряды своих приспешников, было доведено до совершенства. Рядовой состав Охраны, не посвященный, естественно, в суть фабрикации, лишь догадывался, что аресты медицинского персонала Кремля являлись только видимой частью айсберга. В отличие от них, Берия и Маленков через Игнатьева знали об этом деле все и были не на шутку встревожены. Особое беспокойство вызвал тот факт, что фамилии Берии и Маленкова отсутствовали в списках партийных иерархов, которые, согласно следствию, должны были быть «отравлены» «врачами-вредителями». Это означало — Сталин исключил их из ближайшего окружения и теперь они находились в смертельной опасности.

В январе 1953 года «дело врачей», больше года находившееся в производстве, наконец-то было завершено и о нем раструбили по всему миру. Одни сочли его за тонко замаскированный удар по Израилю; другие — за прелюдию к волне антисемитизма в государствах-сателлитах Советского Союза, и лишь некоторые из западных обозревателей сделали правильное предположение, разглядев. в нем пролог к очередной сталинской чистке.

Сразу после объявления о «заговоре врачей» произошло относительно незначительное, но достаточно символичное событие. Бывший начальник охраны Жданова, находившийся в Москве в своего рода отставке, под тщательным надзором (тот, что назвал Тимашук «чокнутой бабой»), неожиданно исчез из столицы. Через несколько недель интенсивного розыска, проведенного людьми Рюмина, его обнаружили в Сталинграде и принудительным порядком вернули в Москву, прямо на Лубянку. То, как заткнули рот одному из немногих честных людей, имевших отношение к «ленинградскому делу», не прошло мимо внимания сталинских приспешников и усилило их тревогу.

Аккомпанемент подконтрольной советской прессы вскоре прояснил суть одного из аспектов «заговора врачей». Средства массовой информации в первую очередь атаковали госбезопасность, якобы проморгавшую «заговор». Конкретные имена не назывались, но даже люмпен-пролетариям стало ясно, что Берия вместе со своими соратниками оказались в страшной опасности, поскольку это они руководили органами госбезопасности, когда врачи задумывали свое «вредительство».

В результате двойного предупреждения — не включение в список подлежащих «отравлению», а также атаки прессы на госбезопасность — Берия произвел последнюю в эпоху Сталина реорганизацию Охраны. Маскируясь под чисто административные меры, Берия окончательно перевел оперотдел, агентов в штатском и комендатуру Кремля из подчинения Охране под начало МГБ.

Во главе Охраны он вместо Мартынова поставил игнатьевского полковника Николая Новика, опытного контрразведчика.

Практически единственным значительным шагом, предпринятым Новиком за его относительно краткое пребывание на новом посту, явилась отправка группы офицеров в Китай для ареста российского доктора, лечившего Мао Дзэдуна. Этот несчастный обвинялся не только в причастности к «заговору врачей», но и в попытке отравить самого китайского лидера.

Если не считать развязанной в прессе кампании против врачей и оплошавшей госбезопасности, над Кремлем и всей страной в течение месяца, последовавшего после объявления о заговоре, наступило что-то вроде затишья перед бурей. Затем, 17 февраля 1953 года, поступило сообщение, что генерал Косынкин, заместитель коменданта Кремля и единственный из оставшихся высших чинов Охраны, которому Сталин мог доверять, внезапно скончался от «сердечного приступа». В тот же самый день в высшем командовании армии произошли более чем серьезные перемены. Генерала Штеменко, занимавшего пост начальника штаба Вооруженных Сил Советского Союза, сменил маршал Василий Соколовский. Во время войны Штеменко, бывший тогда начальником оперативного отдела Генерального штаба, работал в непосредственном контакте со Сталиным, и диктатор не только полностью доверял ему, но и искренне был привязан к этому генералу. Смещение Штеменко имело чрезвычайно важное значение для тандема Берия — Маленков, а особенно для их прихвостня Булганина, также не включенного в списки «жертв отравления». Одновременно с заменой Штеменко на Соколовского из Генеральное го штаба убрали людей Охраны, заменив их офицерами армейской контрразведки.

Так завершился процесс, который лишил Сталина персональной службы безопасности, если не считать оставленных для ширмы младших офицеров Охраны в его кремлевском Кабинете и дома. Все это было хорошо продуманным и ловким маневром: арест Абакумова, смещение Власика, дискредитация Поскребышева, постепенное сведение на нет Охраны и подчинение ее МГБ, «сердечный приступ» Косынкина, замена Штеменко и ликвидация последнего контроля над Генеральным штабом со стороны Охраны. Определенно не стоит забывать и об увольнении личного врача диктатора, явившемся следствием контроля МГБ над персоналом кремлевской больницы. Получив под свое начало Вооруженные Силы и госбезопасность, «соратники» Сталина наконец-то оказались в седле. По иронии судьбу, все это было проделано при попустительстве и едва ли не содействии вождя, что свидетельствовало о полной утрате Грузином способности управлять советской империей. Иван Грозный, так восхищавший Сталина, даже будучи совсем безумным, до самого конца управлял машиной террора, в то время как Грузин сложил оружие преждевременно.

Пять дней спустя после смерти Косынкина нападки в прессе по поводу «заговора врачей» оборвались так же внезапно, как и начались. Что остановило этот выпестованный Сталиным проект, неизвестно. Уцелевшие «соратники» вождя воздержались от раскрытия деталей. Непосвященными в них оказались те сотрудники выхолощенной Охраны, которые позже бежали на Запад. А телохранителей, бывших при Сталине до самых последних дней, уже нет в живых, чтобы пролить свет на это темное дело.

Однако логично предположить, что сразу же после снятия Штеменко и ликвидации Косынкина прихлебатели диктатора решились выступить против него. Они отлично понимали, что ради спасения собственной шкуры Необходимо как можно скорее прекратить дело по «заговору врачей», иначе им грозило предстать перед судом, поодиночке или единой группой.

Но события приняли иной оборот. Один из охранников, обеспокоенный тем, что Сталин долгое время не выходит из своих апартаментов, собрался с духом и заглянул в кабинет диктатора. Там он увидел сидящего за столом потерявшего сознание Сталина. Охранник немедленно забил тревогу и, как положено, оповестил всех членов Политбюро.

Однако больного диктатора перевезли — в обстановке строжайшей секретности — на его дачу в Кунцево, на окраине Москвы, не раньше чем на следующее утро. Как только Сталина доставили туда, немедленно был собран консилиум врачей. Будучи функционерами МГБ, в профессиональном отношении они стоили не больше, чем Тимашук. Никто даже не побеспокоился пригласить Виноградова. Как и следовало ожидать, «доктора» из МГБ не смогли (или не захотели?) помочь парализованному Сталину. Поэтому позже вызвали министра здравоохранения, который совершил последние медицинские формальности. Официально Иосиф, Виссарионович Джугашвили (Сталин) скончался 5 марта 1953 года.

С его смертью «время испытаний» личной охраны советских лидеров подошло к концу. Однако оставались еще долгие месяцы тревог.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.