Современный блокадный дискурс

Современный блокадный дискурс

Героизм и трагедия остались основными составляющими официального дискурса блокадной памяти и до нынешнего времени. Однако в постсоветский период появились возможности открыто говорить о том, о чем раньше приходилось умалчивать. И все-таки живая память блокадников хранила трагические воспоминания, которые теперь все больше звучат на радио, в документальных фильмах, публикуемых воспоминаниях. Полтора года назад в Музее обороны и блокады Ленинграда прошла выставка, на которой были представлены документы НКВД о судебных процессах над уличенными в каннибализме. Тема каннибализма и трупоедения присутствует и в газетных публикациях, и, поднимая ее, газеты обращаются к воспоминаниям свидетелей блокады: «Во дворе нашего дома была траншея-щель по пр. Шаумяна, 2, куда мы прятались от обстрелов. Помню, там было темно, сыро и жутковато, и все же мы прятались при сильных обстрелах. Однажды, попав туда, я села на что-то мягкое, а когда обстрел закончился и посветлело, то увидела, что мы сидим на трупе, он был завернут в одеяло. Трупы в то время были везде, даже прямо на улице около нашего дома, голые они лежали с уже вырезанными мягкими местами» (из воспоминаний Лидии Кононовой, актрисы Театра музыкальной комедии; см.: Я плакала 1999). То же касается и случаев мародерства или спекуляции: «Мы вернулись в Ленинград. Наша квартира была незаконно занята маленькой женщиной, нажившей в блокаду на мучной мельнице. Мы вошли в нашу квартиру — и ахнули! Это был просто антикварный магазин или музей: картины, хрусталь, бронза, скульптуры, мебель, даже почему-то стоял зубоврачебный кабинет с бормашиной — чего только не было!.. Мой отец спокойно и деловито стал выкидывать с помощью брата-композитора все чужое, нечестно нажитое добро на лестницу» (из воспоминаний кандидата искусствоведения Эвелины Томсинской; см.: Невыдуманные рассказы 1999).

Именно в постсоветское время наблюдается большой всплеск интереса к воспоминаниям блокадников, то есть к их живой памяти, к тому, что долгое время эта память хранила и не могла высказать. Воспоминания блокадников все чаще и чаще печатают в газетах, в сборниках. Обращение к их памяти стало наглядным свидетельством наличия разрыва между сложившимся дискурсом и памятью свидетелей. «Устная история подставляет общественности зеркало, в которое бывает страшно заглянуть. А дискурсивная потребность в таком зеркале возникает в тот момент социальной истории, когда резко возрастает необходимость выровнять баланс между искаженной версией официальной истории и коллективным или групповым опытом переживания этой истории» (Мещеркина 2003:351).

К сожалению, цель обращения к этой памяти — не всегда исключительно «терапевтическая». Память о блокаде активно используется как орудие в нынешней политической борьбе, к которой непосредственное отношение имеют и современные журналисты. Иногда память о блокаде используется ими как аргумент для критики прежнего тоталитарного режима — трагическая судьба ленинградцев в блокадные дни ставится в вину сталинской власти, не сделавшей возможного для того, чтобы этого не случилось, и эта критика доводится иногда до утверждения о сознательном желании Сталина погубить Ленинград. В таких случаях в воспоминаниях блокадников журналисты ищут чаще всего наиболее «горячие» факты. Сотрудники телекомпании НТВ-Петербург, приехавшие снимать репортаж о проекте Европейского университета «Блокада Ленинграда в индивидуальной и коллективной памяти жителей города», прежде всего захотели снять рассказ блокадницы о публичных казнях немецких военачальников, происходивших после войны в Ленинграде.

Иногда журналисты обращаются к блокадной памяти с целью критики нынешней власти — тогда в центре их внимания оказывается образ обездоленного блокадника, и акцент делается на сегодняшнем материальном положении тех, кому пришлось пережить столько трагического (см. например: Ничье старичье 2001).

В эпоху, начавшуюся приблизительно с 1962 года, когда тема трагического вошла в блокадный дискурс, интерес к живой памяти свидетелей тоже был достаточно велик. Издавались сборники воспоминаний, «Блокадная книга» была написана на основе как дневников, так и устных свидетельств, записей разговоров Д. Гранина и А. Адамовича с блокадниками. Значительная часть разрыва была преодолена еще тогда, когда власть позволила частично «выпустить пар», но напряжение еще оставалось — в какой-то мере оно не ушло и с исчезновением цензурных запретов и табуированных тем. Люди, которые получили сейчас возможность рассказать о том, что помнили, но раньше не могли описать открыто, возможно, преодолели разрыв между памятью о своем опыте и официальной версией истории блокады. Но открытым остается вопрос: есть ли сейчас в официальном дискурсе место воспоминаниям тех блокадников, чей опыт не описывается в рамках истории блокады как исключительно героической борьбы?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.