Герой Саламина

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Герой Саламина

Жизнь подходила к концу. Старика уже не радовали восходы и закаты, а бессонные ночи казались бесконечными. Все происходящее рядом давно потеряло для него свой смысл, а в душе оставались лишь воспоминания о былом.

Но именно теперь, когда казалось, что все самое главное в жизни уже минуло безвозвратно, волею рока старик был внезапно поставлен пред страшным выбором: возглавить нашествие на собственное Отечество или, набравшись мужества, самому положить конец своему бренному существованию. Старик был эллином, а потому избрал второе. На последний пир он собрал друзей и врагов, как тайных, так и явных. Он лично заколол черного жертвенного быка. Сладкий дым — богам, жареное мясо — людям. Гости, шумно гомоня, разлеглись у обильных столов. Когда все смолкли, старик наполнил до краев чашу вином.

— Друзья мои! — сказал он. — Пришел час, когда я должен проститься с вами. Я сам назначил его себе! Ибо не могу вернуться домой захватчиком! А потому прощайте и возрадуйтесь за меня!

После чего залпом опустошил свою чашу. Ноги старика тотчас подкосились, и он замертво рухнул прямо на заставленный яствами стол.

— Фемистокл мертв! — повскакивали пораженные происшедшим гости. — Он велик даже в своей смерти!

Это случилось весной 459 года до новой эры, в дни, когда на родине умершего в Афинах уже вовсю цвели оливки.

Плутарх так описал смерть великого героя: «Когда восставший, при содействии афинян, Египет, продвинувшиеся до Кипра и Киликии эллинские триеры и господствующий на море кимон побудили царя (персов. — В.Ш.) вступить в борьбу с эллинами, дабы помешать им еще более усилиться для борьбы против него, тогда уже пришлось и двинуть войска и рассылать военоначальников, а к Фемистоклу в Магнесию начали являться посланцы с царским повелением заняться эллинскими делами… Но Фемистокл не хотел вести войну… более всего от стыда, пробужденного в нем воспоминаниями о славе своих подвигов и о былых трофеях, он пришел к наилучшему решению — завершить свою жизнь достойным концом. Принеся жертву богам, созвав друзей и простившись с ними, Фемистокл, как гласит о том общая молва, выпил бычьей крови, по мнению же некоторых, принял быстродействующий яд и скончался в Магнесии, прожив 65 лет, из которых большую часть провел за государственными делами и в руководстве на войне. А царь, узнав о причине и роде его смерти, еще более дивился этому человеку…»

Таков был конец великого героя, но ведь этому предшествовала долгая по тому времени жизнь и подвиги, о которых и сегодня помнит человечество.

Сохранились сведения, что отец Фемистокла Неокл вел в Афинах весьма скромный образ жизни, а мать была родом из небольшого городка Галинарнасса. С детских лет Фемистокл был полон страстных порывов, желания быть первым всегда и во всем. Даже в часы досуга он, как правило, не играл с остальными детьми, а сочинял торжественные речи в защиту своих товарищей перед учителями. Философ Анасагор, отличая маленького Фемистокла, говорил:

— Из этого юнца вырастет либо великий гений, либо великий злодей, но ничтожеством он не станет никогда!

Мальчик откровенно мечтал о власти, и отец, боясь за его будущее, взял его однажды с собой в порт. Показав на брошенные без призора на берегу старые триеры, он сказал ему:

— Вот так народ относится к деятелям, которые становятся ему не нужны!

Мальчик меж тем внимательно рассматривал мертвые остовы.

— Какое преступление столь небрежно относиться к тому, что может принести богатство и славу! — сказал он изумленному отцу.

Не менее глубоким было и его высказывание в момент победной эйфории от известия итогов Марафонского сражения. В то время, когда все радовались одержанной победе и кричали, что Марафон — это конец всем нашествиям на Элладу, маленький Фемистокл лишь печально говорил всем:

— Это не конец нашим бедам, а лишь начало долгой борьбы, и главные сражения все еще впереди!

Как и все молодые афиняне, Фемистокл знакомится с азами морского дела, но неудовлетворенный общими сведениями, он изучает основы мореплавания самостоятельно, а изучивши, делает свой собственный вывод, который повергает видавших виды мужей в полное изумление:

— Будущее Афин только на морях и только в будущем морском могуществе! Нам нужен огромный и сильный флот, и мы обязаны его создать!

— Но где взять на все это денег? — спросили его на очередном собрании граждан.

Но Фемистокла застать врасплох было не так-то легко.

— Мы делим между собой доход от Лаврийских серебряных рудников. Откажемся от дележа, а на серебро выстроим себе сотни и сотни триер! Будет у нас торговый флот, будут и деньги! От врагов же нас спасут не каменные стены города, а деревянные борта наших триер! — ответил он озадаченным отцам города.

Мнения граждан разделились. Одни горячо поддерживали своего молодого соотечественника, другие, наоборот, ругали его, как самонадеянного выскочку и болтуна. И все же в конце концов большинство проголосовало за смелое предложение юного Фемистокла. Итак, первый шаг к созданию будущей великой морской державы был сделан, ведь на серебро с рудников можно было уже в короткие сроки построить около сотни триер. Казалось, что этого уже вполне достаточно для будущего благоденствия Афин. Но Фемистокл и не думал останавливаться на достигнутом.

— Мы сделали лишь первый робкий шаг к своему господству над морями! — неустанно внушал он недоверчивым горожанам. — Будет непростительной ошибкой, если мы остановимся сейчас на полпути! Пойдемте же дальше!

Из записок Ксенофонта: «С того времени, мало-помалу, завлекая и толкая сограждан в сторону моря, он доказывал, что на суше им не справиться даже с соседями, с помощью же морских сил они могут отразить варваров и стать затем во главе Эллады. Таким образом, Фемистокл превратил афинян из стойких гоплитов… в корабельщиков и мореходов. Злоречивые же языки говорили, что, вырвав, таким образом, из рук сограждан копье и щит, Фемистокл приковал народ к корабельным скамьям и веслам».

А Фемистоклу и этого было мало. Авторитет молодого политика стремительно рос, а вместе с ним множились и его планы. Теперь ему было уже мало лишь простого увеличения числа строящихся кораблей.

— Сборище триер, пусть даже самое огромное — это все равно лишь сборище, но не флот! — говорил он теперь при каждом удобном случае во всеуслышание. — Теперь надо создавать настоящий боевой флот!

В скором времени как-то само собой, несмотря на свою молодость, энергичный и честолюбивый Фемистокл встал во главе строящегося афинского флота. И хотя официально такой должности в городе не существовало, для граждан его предводительство над всеми судами стало чем-то самим собой разумеющимся.

Перво-наперво Фемистокл выкрал секреты строительства лучших в то время самосских корабельных мастеров, не пожалев для этого золота. Тогда же Фемистокл самолично съездил в Коринф и за огромные деньги пригласил в Афины тамошнего корабельного мастера Аминокла, которого историческая наука считает изобретателем легких и быстроходных боевых триер.

Вскоре на афинских верфях началась массовая постройка знаменитых самосских самен — судов с обрубленными носами в виде свиного рыла, пузатых и глубокосидящих. Такие суда были быстроходны и поднимали большие грузы.

— Вот, — сказал согражданам Фемистокл, — когда в Пирейской бухте закачались на пологих волнах первые десятки пузатых самен. — Я даю вам готовый торговый флот. Грузите товары и обогащайтесь! Я же теперь займусь созданием флота военного! Каждый состав городского совета должен для начала оставлять после своего правления двадцать новых триер! Только так мы сможем защитить свою морскую торговлю!

Нельзя сказать, что все у Фемистокла шло так гладко, как ему хотелось бы. Врагов и недоброжелателей у него хватало всегда с избытком. Это хорошо видно даже из жизнеописания нашего героя, составленного Плутархом. Афиняне вовсю пользовались трудами своего энергичного «адмирала», но признавать за ним вполне очевидные заслуги отнюдь не спешили. Воистину, нет пророка в своем отечестве! Обвинения же против Фемистокла выдвигались порой до смешного мелочные.

— Ты не умеешь настраивать лиру и играть на арфе, а это непременная черта всех истинно образованных людей! — бросали ему упреки в лицо.

— Да, я не умею этого делать, — невозмутимо отвечал флотоводец. — Но наш город, который еще недавно был слабым и никому не известным, я делаю великим и могущественным! А на арфах пусть поиграет кто-нибудь из вас, я ж буду лучше слушать!

Каждый год с ранней весны и до поздней осени Фемистокл проводил все свое время в порту и в море. Уж кто-кто, а он понимал, что невозможно создать настоящий боевой флот, не познав всех тонкостей морского дела. Первые плавания и первые боевые столкновения с пиратами научили Фемистокла очень многому. Не гнушался афинский флотоводец и бесед со стариками кормщиками со всех уголков Средиземноморья. Особенно дотошно допытывал он всегда финикийцев — лучших моряков того времени. На презрительные ж насмешки своих сограждан отвечал:

— Не с варварами я пью дружеское вино, а с самыми просвещенными из всех мореходов!

На берегу Пирейской бухты были выстроены обширные мастерские, закуплены искусные рабы-плотники. Во главе строительства был поставлен мастер Аминокл, которому Фемистокл всецело доверял и поддерживал повсеместно. Масштабы и темпы кораблестроительных работ были беспрецедентны! В одной мастерской изготовлялись мачты и кили, в другой — весла, в третьей, палуба и обшивные доски. Такого судостроительная практика того времени еще не знала! Фемистокл начал первым стандартизировать кораблестроение, ибо все его суда были совершенно одинаковыми и собирать их он мог за несколько дней! Кроме этого любые боевые повреждения могли быть исправлены в самые кратчайшие сроки. Для этого все заготовки делались с большим запасом наперед, а затем тщательно хранилось. Это было настоящей технической революцией в древнем судостроении! Уже одного этого было бы достаточно, чтобы имя Фемистокла вошло в анналы мировой истории.

Но Фемистокл смотрел дальше в будущее. Поняв, что обычная трехрядная галера-пентекотера уже давно исчерпала свои мореходные и боевые возможности, он немедленно занялся поисками нового эффективного типа боевого корабля.

— Если мы хотим быть настоящими хозяевами моря, мы должны увеличить скорость хода и маневренность, оставив прежними общие размеры! — не раз втолковывал он своим друзьям-единомышленникам.

— Но как это сделать? — вопрошали те.

— Этого, увы, я сам пока не знаю! — отвечал им Фемистокл. — Но решение я все же найду!

И он сдержал свое слово. Решение проблемы пришло, как это часто бывает, совершенно случайно. Ответ на нее подсказали… пираты. Их изобретение было до гениальности просто: вдоль каждого борта на уровне планширя с внешней стороны они устанавливали выносной брус с уключинами, отстоявшими от борта на метр и называемым аутригером. Аутригеры позволяли уменьшить размеры триер, увеличив их скорость и маневренность. Теперь афинский флот стал пополняться исключительно «фемистокловыми триерами» — лучшими боевыми кораблями той эпохи, мастерски изготовляемых искуснейшим Аминоклом. Тайна постройки триер хранилась по приказу Фемистокла в строжайшей тайне. Причалы с боевыми судами прикрывались заборами и навесами. На зиму триеры затаскивали в крытые ангары. Пройти в военный порт мог тоже далеко не каждый даже из афинских граждан. Охрана верфи насчитывала, без малого, полтысячи воинов, имевших самые строгие инструкции.

Решив вопрос с кораблями, афинский флотоводец вплотную занялся подготовкой их экипажей. Здесь проблем тоже хватало. Раньше повсеместно гребцами на триеры брали только рабов. Слов нет, гребля — работа не из легких. Да и рабы обходились куда дешевле, работая лишь за еду. Но на рабов в случае войны надежды было мало, зачастую они не только отказывались грести в самый ответственный момент, но при первом удобном случае переходили на сторону врага. А потому Фемистокл решил привлечь для гребли на галерах афинскую молодежь. Это новшество Фемистокла было встречено первоначально с негодованием почти всеми.

— Мы не гребцы, мы воины! — кричали оскорбленные в своих лучших чувствах афинские юноши.

— Прежде всего вы афинские граждане! — увещевал их Фемистокл. — И если сегодня Отечеству нужны именно гребцы, то вы станете именно ими!

Терпеливо, призвав на помощь все свое красноречие, день за днем флотоводец объяснял согражданам причины своего непопулярного решения и в конце концов смог убедить большинство афинян в необходимости послать своих сыновей на триеры.

По замыслу Фемистокла, свободные граждане стали гребцами двух первых верхних рядов весел, так называемых транитов и зигитов. В нижнем ряду, где было наиболее душно и тяжело грести, трудились таламиты, нанимаемые за деньги в соседних городах-полисах. Больше иных туда шли нищие платейцы.

Совсем недавно, несколько лет назад, ученые-историки сделали ошеломляющее открытие. Оказывается, Фемистокл изобрел настоящее «ноу-хау», которое сразу же обеспечило афинскому флоту огромное преимущество перед всеми остальными флотами Средиземноморья.

Все началось с того, что на одно из древнеафинских ваз периода Фемистокла историки обратили внимание на изображение гребцов галеры. Все они были выгравированы в разных позах, которые демонстрировали цикл гребка в различных его стадиях. Однако позы гребцов показались ученым весьма странными, и они решили обратиться к специалистам по гребле. Каково же было всеобщее удивление, когда при изучении рисунков оказалось, что во флоте Фемистокла использовали одно из самых последних достижений академической гребли — специальные салазки, сидя на которых гребцы перемещаются при гребке вперед и назад, распределяя тем самым нагрузку не только на руки, но на спину и ноги. Вместо салазок Фемистокл и его соратники, правда, использовали мешочки, пропитанные оливковым маслом, которые гребцы привязывали к ягодицам. Но принцип был тот же самый. Специалисты считают, что «ноу-хау» Фемистокла сразу же обеспечило увеличение скорости хода в полтора раза, а также возможность гораздо большее время держать максимальную скорость за счет более рационального расходования силы гребцами.

Позднее это изобретение Фемистокла было по каким-то причинам забыто… на целых две тысячи лет, пока в 60-е годы XX века о нем вновь не додумались тренеры гребных спортивных команд.

Думается, что, успешно испытав пропитанные маслом мешочки, Фемистокл сделал все возможное, чтобы эта техническая новинка как можно дольше оставалась в секрете. Возможно, что секретность и явилось основной причиной, что некоторое время спустя новая техника гребли была «забыта» и утрачена на долгие тысячи лет…

В корне изменил Фемистокл и саму организацию флота. Раньше, до него, суда строили самостоятельно сорок восемь округов-навкрариев. Каждый навкрарий строил и содержал одно судно. Фемистокл положил этому конец. Отныне забота о флоте возлагалась на правительство Афин — совет Пятиста.

Теперь ежегодно в море из Пирея выходили в море на триерах до трети всей молодежи. И результаты не заставили себя ждать. Прошло всего несколько лет, и не стало в Элладе более сильного и боеспособного флота, чем афинский. Замолчали сами собой и недруги Фемистокла.

Морская торговля так же быстро поставила Афины во главу всего средиземноморского купечества. Богател город, богатели и горожане. Теперь Афины уже на равных говорили с самой Спартой.

А незадолго до персидского нашествия Фемистокл одержал важную политическую победу, которая упрочила его и без того достаточно высокое положение в городе. Его главный многолетний недруг и соперник Аристид был не без участия самого Фемистокла подвергнут остракизму. Афинские граждане на глиняных черепках — остраконах — начертали его имя, желая, чтобы Аристид покинул Афины на десять лет.

Меж тем над Элладой сгущались тучи неотвратимого иноземного нашествия. Молодой и честолюбивый персидский царь Ксеркс желал смыть позор своего отца Дария от поражения при Марафоне и поставить, наконец, непокорных греков на колени. В великий завоевательный поход поднялись все подвластные Ксерксу земли, «дабы не умалить царского сана предков и совершить не меньшие, чем они, деяния на благо персидской державы». Помимо великой многоплеменной армии был собран и великий флот в тысячу двести галер с тремя тысячами «30-весельных, 50-весельных кораблей, легких судов и длинных грузовых судов для перевозки лошадей».

Для облегчения движения своих бесчисленных войск Ксеркс выстроил мост через Дарданеллы, а, облегчая движение флота, велел прорыть канал у мыса Акте.

Весной 481 года до новой эры армия Ксеркса двинулась в поход. Возле города Абидоса, что стоял на берегу Геллеспонта на большой равнине, Ксеркс сделал смотр своим войскам. Сидя на мраморном троне, он с удовольствием глядел на проходящее мимо него неисчислимое многоплеменное войско: персы и ассирийцы, бактрийцы и арабы, эфиопы и индийцы, саки и ливийцы, фракийцы и согдийцы и многие иные. Неподалеку от берега флот разыграл перед царем учебное сражение, в котором, конечно же, победили персы.

Персидский флот был фантастически огромен. Всего, согласно сообщению Геродота, в нем насчитывалось 1207 различных кораблей и судов, экипажи которых составляли более пятисот тысяч человек. Кроме этого еще сто двадцать кораблей выставили подвластные Ксерксу эллины из Фракии и с островов у Фракийского побережья. При этом он был весьма разнороден и разноязычен, наспех собран и плохо сплаван, а что еще более важно — слабо организован.

Разумеется, сегодня можно усомниться в подлинности цифр Геродота. Уж больно они не реальны для того давнего времени. Однако слова Геродота подтверждает и древнегреческий поэт Эсхил в своей поэме «Персы»:

У Ксеркса же (я знаю) было там судов

Больших до тысячи, а тех, что быстротой

Кичились, двести семь. Так сосчитали их…

О деятельности Фемистокла в начальный период персидского наступления достаточно подробно сказал Плутарх: «Когда перс уже шел к морю для похода на Элладу, а афиняне совещались, кого бы избрать стратегом, все, говорят, добровольно отказались стать во главе войск, устрашенные опасностью. Домогался же этой власти Эпикид, сын Евфемида, — демагог, сильный на словах, но слабый духом и падкий на деньги. У него были шансы получить большинство голосов, но Фемистокл, опасаясь, что дело будет вконец испорчено, если власть попадет в руки Эпикида, за деньги купил его честолюбие. Хвалят и расправу его с переводчиком, говорившим по-персидски, и по-элински, и приехавшим с посольством, которое прибыло от царя с требованием земли и воды: так как он осмелился эллинскую речь предоставить к услугам варваров, Фемистокл велел схватить его и, добившись соответствующего народного постановления, казнил его смертью. Одобрение вызвал и случай с зелейцем Арфмием. По предложению, внесенному в народное собрание Фемистоклом, последний, а с ним и дети его, и потомки были лишены всех прав за то лишь, что он привез эллинам золото мидян. Главнейшая же заслуга Фемистокла в том, что он добился прекращения войн в самой Элладе и примирил друг с другом города, убедив их оставить распри для совместной подготовки к войне… Приняв власть, он тотчас сделал попытку посадить граждан на триеры и убеждал их оставить город с тем, чтобы встретить варваров на море, как можно дальше от Эллады. Но так как большинство этому сопротивлялось, то он повел большое войско к Темпейской долине вместе с лакедемонянами, шедшими с намерением сразиться там же для защиты Фессалии: они не думали еще тогда, что последняя тяготеет к персам. Но после того как войско, ничего не сделав, отступило, и, вслед за переходом на сторону царя фессалийцев, перешли на сторону персов и все земли до самых границ Беотии, афиняне стали уже охотнее слушать то, что говорил Фемистокл относительно моря, — и вот, его шлют с флотом к Артемисию для охраны пролива. Здесь-то и произошло следующее: в то время как эллины требовали, чтобы во главе их стали Еврибиад и лакедемоняне, афиняне же, превосходившие числом судов всех прочих участников, вместе взятых, считали недостойным для себя подчиняться другим, Фемистокл, хорошо поняв опасность, сам уступил власть Еврибиаду, а афинян успокоил обещанием, что, если они покажут себя доблестными мужами на войне, он убедит эллинов, и последние добровольно предоставят им первенство на будущее время. Надо полагать, что этот именно поступок сделал Фемистокла главным виновником спасения Эллады и лицом, наиболее способствовавшим славе афинян, ибо они превзошли врагов мужеством, а союзников — благоразумием».

Тем временем, покинув город Ферму, персидский флот уже двинулся вдоль берега параллельно движению идущей в Грецию армии. Однако плыл он очень медленно. Отсутствие сведений о греках и плохое знание здешних вод заставили персов, в конце концов, остановиться и выслать вперед отряд, составленный из самых быстроходных кораблей под началом самого боевого предводителя. Десять кораблей правителя Кимы в Эолиде сына Фамасия Сандока поспешили вперед.

Когда-то Сандок, исполняя должность царского судьи, был подкуплен и вынес несправедливое решение. За это Ксеркс приговорил его к распятию, но затем помиловал. И вот теперь Сандоку предстояло оправдать милость своего властителя.

У острова Скиаф Сандок обнаружил три греческих триеры, стоявшие в передовом дозоре: трезенскую, эгинскую и афинскую. Завидев персов, греки в усиленной гребле помчались вспять.

— Они видели нас и знают теперь, что наш флот близок, а потому ни один из них не должен уйти и разнести всем нашу тайну! — объявил Сандок. — Мы должны изловить всех трех!

Сандок был неплохим мореходом. Умело сманеврировав, он отрезал немного отставшие трезенскую и эгинскую триеры, а затем после ожесточенной резни на палубах захватил обе.

Особенно ожесточенно сопротивлялся эгинский корабль под началом кормчего Асонида. Особенно храбро дрался воин Пифей, сын Исхеноя. Даже когда вся триера была уже захвачена, он продолжал биться в одиночестве и полностью окруженный, пока не был изранен и не упал. Мужество всегда вызывает уважение у достойного противника, а потому Пифея не добили, а наоборот, выходили и отправили в ставку Ксеркса, чтобы тот посмотрел на храброго грека. Остальных пленников согнали в кучу. Оглядев их, Сандок ткнул самого статного в грудь:

— Как тебя зовут?

— Леонт! — ответил пленник.

— Что значит твое имя?

— Лев!

— Ты нам подходишь! — ухмыльнулся победитель и повернулся к своему помощнику Аридолису. — Этот!

Несчастного тут же потащили в нос персидского корабля, где возвышалась статуя злобного бога Ваала, и там быстро закололи, принеся в жертву будущим победам. Остальных греков тут же обратили в рабов.

Меж тем несколько быстроходных персидских кораблей продолжали преследование последней афинской триеры. Начальствующий над ней афинянин Форм сколько мог уворачивался от преследователей, а когда это стало уже невозможно и персы замкнули кольцо окружения, он выбросил корабль на отмель и со всей командой скрылся на берегу. Торопясь, он добрался до мыса Артемисий, что в северной оконечности острова Эвбея, где собирался союзный греческий флот.

— Персидский флот уже миновал Скиаф! — сообщил Фемистоклу измученный дорогой кормчий. — Но я потерял в бою свою триеру!

— Такая новость стоит больше чем триера! — обнял Форма флотоводец. — Проси меня, о чем пожелаешь!

— Я прошу тебя дать мне и моей команде новую триеру и клянусь, что обязательно отобью у персов свой корабль!

— Просьбу твою исполнить легко! Ступай!

В тот же день на совете стратигов Фемистокл объявил:

— У меня хорошая новость! Персидский флот уже вплотную подошел к нашим берегам! Пора и нам изготовиться к достойной встрече!

Но стратиги были настроены иначе.

— Разве можем мы противостоять столь огромной силе! — кричали они Фемистоклу. — Пора уходить из этих вод!

Все попытки афинского флотоводца переубедить оробевших успеха не имели. Более всех ратовал за отход избранный верховным навархом Еврибиад.

— Я имею сведения, что персы плывут на нас тысячью кораблей, а еще двести пошли к нам в обход! — говорил он на совещании навархов. — А потому надо как можно скорее отходить во внутренние воды Эллады ближе к Пелопоннесу и сухопутному войску!

Греческий флот спешно снялся с якоря и отошел назад к мысу Халкида в южной части Эвбеи. Дальнейшему отходу воспротивился Фемистокл.

Афинскому наварху было в этот момент не легко. Помимо того, что ему приходилось все время вести переговоры и уговаривать не оставлять занимаемых позиций почти каждого из предводителей союзных корабельных отрядов, внезапно выявился противник его решений и в собственном афинском флоте. То был триерарх священной триеры Архител. Не торопясь схватиться с весьма влиятельным капитаном в споре, Фемистокл подспудно выяснил истинную причину недовольства триерарха. Как оказалось, Архител торопился отплыть от Артемисия лишь потому, что не имел средств для расплаты со своей командой. Предприимчивый Фемистокл тут же извлек выгоду из полученной информации. Через своих людей он нашел способ еще более озлобить подчиненных Архитела. И те, будучи голодными, в тот же вечер толпой набросились на своего триерарха и отняли у него ужин. Теперь, когда Архител от понесенного унижения окончательно пал духом, Фемистокл отправил ему от себя огромную корзину хлеба и мяса, а на дно положил и талант серебра. На словах же велел передать:

— Я желаю тебе приятного ужина, но на следующий день позаботься и о своих людях, в противном случае я обвиню тебя перед гражданами в том, что серебро в корзине получено тобою от врагов!

Разумеется, униженный и запуганный Архител тотчас внял совету наварха и уже на ближайшем совещании громко держал его сторону.

Меж тем передовой отряд Сандока из Кимы, усиленный уже до трех десятков кораблей, обследовал пролив, отделяющий остров Скиаф от материка. Некто Паммон из Скироса за хорошие деньги показал Сандоку опасную подводную скалу, лежащую как раз посреди пролива. Сандок тут же распорядился навезти на скалу камней и соорудить хорошо видимый знак. Только тогда он отправил корабль к главным силам, что воды у острова Скиаф обследованы, а греческие корабли, бывшие здесь, уничтожены. Персидский флот снялся с якорей и медленно двинулся вперед. Вскоре он достиг мыса Сепиада в Магнесийской области у города Касфанея. Здесь решено было устроить новую стоянку. Первые ряды кораблей бросили свои якоря-камни у самого берега, другие за ними немного мористее. Берег был узок, а потому скученность стоявших была огромной. Первая ночь стоянки прошла тихо. Зато на рассвете второго дня при совершенно ясном небе внезапно задул сильный восточный ветер, который местные жители, боясь за силу, уважительно именовали геллеспонтийским Поднялись волны, и спустя какой-то час на море уже бушевал жесточайший шторм. Все, кто понял вовремя о грозящей опасности и имел возможность пробиться к берегу, успели вытащить свои корабли на сушу. Но место там нашлось далеко не для всех. Остальных ветер и волны расшвыряли едва ли не на сотню миль. Трое суток бушевала стихия. Что только не предпринимали персы. Они читали священные заклинания и совершали ритуальные обряды, приносили человеческие жертвы ветрам и своим богам, когда же это не помогло, стали приносить еще более обильные жертвы богам греческим и нереидам, пытаясь таким образом переманить их на свою сторону, но все это помогало мало. Множество кораблей было выброшено на берег, немало и просто затонуло. Всего в течение страшного трехдневного урагана персы потеряли более четырехсот кораблей. Погибших людей никто никогда и не пытался подсчитать. Урон Ксерксу был нанесен весьма серьезный. Однако погибла все же малая часть огромного флота, и персидские морские силы были по-прежнему огромны и сильны.

Греков страшный шторм почти не задел. Предугадав по ряду характерных местных признаков его приближение, они успели укрыться в окрестных бухтах. Впрочем, сохранилось предание, что бога ветра Борея вызвали сами афиняне. Увидев же его приближение, они под руководством Фемистокла принесли ему обильные жертвы и попросили разгромить варваров, что Борей с превеликим удовольствием и сделал.

Тем временем огромная персидская армия медленно подошла к Фермопилам, где их давно поджидал маленький передовой отряд царя Леонида, которому предстояло как можно дольше задержать на этом рубеже врага, дав время собраться и подготовиться к отпору основному войску. Флот персов шел рядом с армией вдоль берега, высаживая десанты и уничтожая прибрежные селения.

Когда стража, несшая дозоры на вершинах эвбейских гор, известила греческий флот о постигшем персов несчастии, там началось настоящее веселье, словно после одержанной победы. По предложению тут же закололи нескольких быков в честь Посейдона.

— Вот видите, что не все так уж и плохо! Небо и боги нам помогают! А потому не станем их гневить и поплывем пока не поздно обратно к Артемисию! — не теряя времени даром, делал свое дело Фемистокл.

На этот раз уговорить стратигов вернуться к месту старой передовой стоянки оказалось не слишком сложно. Все пребывали в полнейшей эйфории.

— После таких потерь персам уже не подняться! Нам осталось теперь не драться, а добивать, так пойдем и добьем! — торопились все.

Уверенности прибавляло не только известие о почти полном уничтожении неприятельского флота, но и значительное пополнение собственного. За время стоянки у Халкиды союзный флот значительно увеличился. Грекам удалось собрать воедино немалые морские силы, хотя, в сравнении с персидской армадой, даже объединенный флот греческих полисов выглядел все равно довольно слабым. Афиняне выставили в общий строй сто двадцать семь кораблей, укомплектовав их как гражданами Афин, так и платейцами. Коринф выделил от себя четыре десятка триер, жители Мегары два. Халкидяне, у которых своих кораблей не было, прислали экипажи на двадцать афинских триер. Эгида дала восемнадцать боевых кораблей. Дюжину триер прислал маленький Сикион, десяток лакедемоняне. По нескольку кораблей (все, что могли!) отдали Эпидавр и Эритрия, Трезен и Стирея, Кеос и опунтские Локры. Почти три сотни боевых триер были собраны у мыса Артемисия у острова Эвбея. Еще более значительные морские силы спешно собирались сейчас по всей Аттике, но подойти они могли гораздо позднее. Их просто не успевали снарядить и укомплектовать, подготовить и снабдить.

Однако при всем единодушии в необходимости защиты Отечества среди союзников сразу же выявились серьезные разногласия. Несмотря на то что афиняне, по существу, составили ядро союзного флота, подчиняться им никто не желал. Давняя неприязнь к заносчивости и богатству Афин проявилась в этот момент, как никогда. Но деваться некуда, и афинянам пришлось уступить.

Во главе объединенных морских сил Греции был поставлен избранный большинством голосов спартанский стратег Еврибиад, сын Евриклида. Он не блистал особыми талантами, не слишком был сведущ и в морском деле, но устраивал представителей полисов тем, что не был столь амбициозен и требователен, как Фемистокл, а стремился все споры завершить миром и компромиссом. Пока это устраивало почти всех. Лучший же флотоводец всей Греции в столь решающий момент оказался практически не у дел. К чести Фемистокла, свое непризнание он воспринял стоически.

— Я готов быть полезным Отечеству в любом деле! — заявил он, смиренно выслушав известие о своем неизбрании на пост командующего. — Я готов вести в бой триеру и сесть гребцом на самое малое судно. Сегодня Родина в опасности, а потому каждый должен за нее сражаться, где ему укажут.

Как всегда в тяжкую годину, греки обратились за прорицанием к Дельфийскому оракулу. Ответ из Дельф пришел почти одновременно с известием о гибели персов в штормовых волнах. Он был таков: «Молитесь ветрам! Боги ветров — ваши могучие союзники!»

Эти слова особенно порадовали Фемистокла.

— Вот видите! — говорил он тем, кто еще в чем-то сомневался и озирался. — Даже оракул предвещает нам победу над врагами!

— А при чем здесь ветер? — спрашивали его недоверчивые.

— Ветер уже уничтожил часть персидского флота. Он же поможет уничтожить нам и остальное! — тут же разъяснил флотоводец. — Вперед на Артемисий!

— Вперед на Артемисий! — призывали своих гребцов кормчие триер.

— Вперед на Артемисий! — выкрикивали гребцы, налегая на весла.

Но на душе Фемистокла конечно же было неспокойно. Флот, созданию которого он отдал столько сил и лет, попал в руки довольно случайного и робкого человека, а он, готовящийся всю свою жизнь к достойной встрече захватчиков на море, оказался сейчас никому не нужным.

Спустя несколько дней с начала похода с передовых триер Еврибиаду доложили, что ими усмотрен персидский флот, стоявший на якорях под берегом у мыса Афет. Мачт было столь много, что казалось, они покрыли частоколом все море. Еврибиад занервничал, не зная, что ему предпринять дальше. Обнаруженный боеготовый персидский флот оказался для всех большой неожиданностью. Как оказалось, слухи о гибели персидского флота оказались более чем преувеличенными. Раздосадованы наравне с Еврибиадом были и другие греческие флотоводцы. Вновь начали искоса поглядывать на Фемистокла, явившегося инициатором возвращения к Артемисию. Никто толком не знал, что же теперь делать. Атаковать огромный персидский флот было чистым безумием, бежать тоже, оставалось ждать, но чего? Греки оказались в ловушке, которую сами для себя и создали. На бесцельно качавшихся триерах царило уныние и подавленность.

Триерархи на собранном совете высказались за немедленный уход.

— Но ведь это будет равносильно бегству! Сколько раз мы еще будем метаться к Артемисию и обратно! — возмутился, было, Фемистокл. — Как можно позволить себе такое, когда царь Леонид готовится принять смертный бой со всеми персидскими полчищами в Фермопилах?

— А разве будет лучше, что все мы здесь бессмысленно погибнем и погубим флот? — ответили ему вопросом на вопрос.

Жители Эвбеи просили Еврибиада не уходить сразу, а подождать хотя бы немного, пока они переправят семьи в глубь страны. Еврибиад лишь пожал плечами:

— На все воля Зевса! А я ничем помочь не могу!

Тогда вконец испуганные эвбейцы бросились к Фемистоклу:

— Ты наша последняя надежда! Спаси наши семьи! Спаси наших детей!

Многим позднее Геродот напишет, что островитяне вместе с просьбой преподнесли флотоводцу огромную по тем временам взятку, тридцать талантов серебра. Но так ли это было на самом деле, не знает в точности никто. Как бы там ни было, но Фемистокл, использовав весь свой огромный авторитет и влияние, добился решения о даче персам морского сражения у Эвбеи. И здесь, согласно Геродоту, не обошлось без интриги: «Фемистокл отдал из своих денег пять талантов Еврибиаду, сказав, что вручает свои личные деньги. Уговорив Еврибиада, афинянин был почти у цели, так как из прочих только коринфский военачальник Адимант не собирался оставаться у Артемисия. К нему-то и обратился Фемистокл, клятвенно заверяя:

— Если ты не бросишь нас на произвол судьбы, то я обещаю тебе больше подарков, чем ты можешь получить от мидийского царя за измену союзникам!

После этого он прислал Адиманту три таланта серебра. Так хитрый Фемистокл оказал услугу эвбейцам и, утаив оставшиеся деньги, сам не остался в накладе. Те же, кто брал денежные подарки, полагали, что их прислали из Афин».

Возвращение греков к Артемисию стало неожиданностью и для персов. Не зная об этом, начальник авангарда Сандок с пятнадцатью своими кораблями, заметив корабли эллинов, решил, что это свои и не боясь сблизился с ними. Каков же был его ужас, когда на мачтах триер он увидел флаги с пучеглазой совой — символ Афин. Все пятнадцать кораблей были немедленно окружены и пленены. Сам Сандок, храбро защищаясь, был убит. В плен попал его помощник Аридолис, тиран Алабанд, а также убитый горем Пенфил с Пафоса. Дело в том, что Пенфил привел к Ксерксу двенадцать кораблей. Одиннадцать были потоплены во время шторма, и вот теперь на последнем он и сам попал в руки греков. Захваченные корабли немедленно были включены в состав союзного флота, а пленников в оковах отправили в Коринф.

Тем временем персидский флот, сосредоточившись у Афет, наконец тоже обнаружил греков. Однако сразу нападать персы сочли неразумным. Время уже перевалило за полдень, и атаковать эллинов можно было лишь ближе к темноте, а это позволяло последним скрыться. Поэтому немедленно был принят совершенно иной план. Две сотни кораблей, отделившись от главных сил, отправились за островок Скиаф. Обогнув его, они прошли не замеченными мимо греческих триер и сосредоточились у мыса Каферия в южной оконечности Эвбеи. Предполагалось, что в тот момент, когда главные силы ударят на греков с фронта, южный отряд атакует неприятеля с тыла и тем самым довершит разгром. Слов нет, план был прекрасен, если бы не одно маленькое «но», которым так богаты войны всех времен. На персидских кораблях объявляли обещание Ксеркса, что каждый захвативший аттическую триеру получит из его рук богатый царский подарок.

Маленьким же «но» стал ныряльщик за морскими губками грек Скиллий из маленького приморского городка Сикиона. Скиллий был личностью для своего времени легендарной и по праву считался лучшим из ныряльщиков. Говорили, что он может нырнуть в одном конце Средиземного моря, а вынырнуть в другом. Многие твердо верили, что он водит дружбу с самим Посейдоном и, ныряя, отправляется к нему в гости. Буквально несколько дней назад он оказал огромную помощь персам. Ныряя, Скиллий поднял со дна много драгоценностей с потопленных во время шторма кораблей. Но ныряльщик не только нырял, а внимательно слушал и все разговоры вокруг. Когда же ему стало известно о плане нападения персов на греческий флот, то Скиллий ни минуты не раздумывая бежал на лодке к грекам и все сообщил Фемистоклу.

Немедленно собрали военный совет, на котором решено было, не привлекая внимания персов, оставаться на старом месте, а как стемнеет, двинуться навстречу отряду, который должен атаковать с тыла. Однако, наблюдая за персами, Фемистокл обнаружил, что их главные силы совершенно не готовы к скорой атаке, а потому он, правда, не без некоторого труда, убедил Еврибиада в том, что лучше нанести внезапный удар по главным силам персов.

— Но ведь мы на совещании решили сделать все по-другому? — слабо сопротивлялся Еврибиад.

— Больше совещаться уже нет времени! Вы наш предводитель, и вы должны решиться!

— Хорошо, я согласен! — вздохнул Еврибиад. — Будем действовать по твоему плану, но запомни, что в случае поражения виновным станешь ты!

— Хорошо, — усмехнулся Фемистокл, — зато в случае нашей победы победителем будешь ты!

По команде с флагманской триеры греческий флот двинулся вперед. Персы, завидев приближающихся к ним эллинов, пришли в недоумение.

— Эти греки лишились остатка рассудка! Нападать на нас со столь ничтожными силами — все равно что идти с палкой против льва!

Заревели трубы, и персы начали огибать эллинов с двух сторон. Медленнее иных двигался отряд греков-ионян, против их воли включенных в состав персидского флота и не желавших драться со своими собратьями. Зато на других кораблях царило воодушевление. Каждый мечтал пленить триеру и получить богатый царский подарок.

Внезапно для персов эллины разом развернули форштевни своих триер к врагу, а кормы сдвинули вместе. Теперь перед ошарашенными персами был единый, ощетинившийся таранами бастион, к которому было практически невозможно подступиться.

— Разбейте их! Оттесните хотя бы одного! Ищите щель в рядах! — неслось с персидских кораблей. Огибая греков с двух сторон, две колонны персов сошлись на контркурсах. Чтобы случайно не протаранить друг друга, им пришлось отворачивать в разные стороны. Возникла неразбериха. Этим и воспользовались греки.

— Нам пора вперед! — воскликнул Фемистокл.

— Но что скажет Еврибиад? — спросили его…

— Он все знает и одобряет, а если чего еще не знает, то узнает совсем скоро!

— На весла! — закричали кормчие афинских триер. — Навались!

Отбивая ритм, ударили барабаны. Афинские корабли понеслись вперед. За ними коринфские, мегарские и остальные. Мощными гребками греки разогнали свои триеры, и те с полного хода таранили невольно подставившие им борт корабли. Хорошая цель нашлась почти для каждого! В этот момент на сторону греков перешел с небольшим отрядом своих кораблей Антидор с Лемноса. И хотя на общий расклад сил его переход никак не влиял, моральный эффект этого шага был огромен. Перебежчиков приветствовали громкими криками восторга. Уже спустя каких-то полчаса сражение превратилось в самую настоящую свалку, где каждый сражается за себя, не забывая, однако, при случае помочь и терпящему рядом бедствие товарищу.

Персы дрались ожесточенно. Постепенно они пришли в себя, и большое численное превосходство через какое-то время стало давать себя знать. Но греки и не собирались драться до конца. И Фемистокл, и Еврибиад прекрасно понимали, что чем больше затянется сражение, тем сильнее будут у них потери. Тем более что сгущавшие сумерки также препятствовали погоне за греческими триерами. А потому, когда персы начали что-то предпринимать, вновь заиграли флейты, и греческие триеры так же стремительно, как они только что атаковали, разом развернулись и понеслись вспять. И вновь это стало полной неожиданностью для персов. Их огромный, но плохо сплаванный и разноязыкий флот не был способен к столь быстрым маневрам. Когда же отрядные начальники наконец навели порядок и выстроили свои отряды, греки были уже далеко, и преследовать их было совершенно бессмысленно.

Результаты боя были блестящими! Эллины захватили три десятка боевых кораблей и пленили даже одного из персидских царьков Филаона. Среди греческих моряков особо отличился афинянин Ликомед, который первым из всех овладел персидским кораблем. Фемистокл лично одарил его наградами за доблесть. Он же добился и того, чтобы перешедший на греческую сторону лемносец Антидор был тут же при всех объявлен афинским гражданином и получил участок земли. Этот участок уже после завершения войны ему выделят на острове Саламин.

По завершении боя греки вернулись к Артемисию, персы повернули к Афетам. В стратегическом плане после боя вроде бы ничего существенно не изменилось. Зато психологически победа дала грекам самое главное — уверенность в своих силах. Почувствовав сладкий вкус победы, эллины уже никогда от него не откажутся. Кроме этого, на подходе к Артемисию греков ждала радостная новость. К ним наконец-то подошли все основные морские силы, собранные в Аттике: четыре с половиной сотни боевых триер. На греческом флоте пили вино и распевали боевые гимны.

Погода в то далекое и памятное лето была на редкость жаркая. По ночам же, наоборот, все время вовсю хлестали короткие, но обильные дожди, словно компенсируя дневную духоту. В ночь же, последовавшую за морским сражением, разразился настоящий ливень с молнией и громом. Под этот ливень и попал передовой отряд, который должен был по персидскому замыслу пройти в тыл грекам и атаковать их в спину. Очередное ненастье застало персов у евбейских утесов в проливе Еврипа. Корабли, гонимые ветром, один за другим выбрасывало на прибрежные камни. Понеся ощутимые потери и не выполнив поставленной задачи, передовой отряд повернул вспять. Хорошо задуманное, но прескверно исполненное предприятие не принесло персам ничего, кроме новых потерь.

А еще через день тела павших в бою прибило к главным силам персидского флота. Персам приходилось крючьями вытаскивать многочисленные трупы из воды, так как те мешали работе весел, набиваясь десятками между ними. Среди покойников многие находили родственников и друзей. Все это действовало удручающе. Вновь начались разговоры о плохих знамениях и несчастьях, преследовавших флот: о шторме и массовых крушениях у Пелия, о неудачном сражении и о последнем страшном ливне и неудаче передовою отряда.

Однако персам надо было что-то предпринимать. Узнав о бездарно проигранном бое, Ксеркс, вне всякого сомнения, начал бы искать и казнить виновных. Ему крайне необходим был новый генеральный бой, причем бой победный. А потому на третий день персы, не дожидаясь новой атаки греков, сами двинулись вперед.

Эти события совпали по времени с событиями при Фермопилах. Там, теряя в бесплодных атаках тысячи и тысячи своих воинов, Ксеркс пытался любой ценой прорваться через узкое прибрежное дефиле. Но все было напрасно. Греки стояли насмерть. Тогда был найден предатель малиец Эпиальт, который козьими тропами вывел отряд «бессмертных» полководца Гидарна в тыл грекам. Видя, что все кончено, Леонид приказал всем бывшим при нем грекам уходить, а сам остался со своими тремя сотнями спартанцев на старом рубеже, где и принял геройскую смерть.

Греческий флот в это время встречал неприятеля у Артемисия. На триерах царило полное спокойствие и уверенность. Выстроившись по ходу движения в широкую дугу, персы начали медленно окружать эллинов. С учетом понесенных персами потерь и подошедших к грекам резервов силы противников были примерно равными.

И вновь, как уже не раз с начала похода, персов подвела чрезвычайно низкая морская выучка и полное отсутствие сплаванности между отдельными отрядами. Пытаясь держать строй, их корабли то и дело сбивались в кучи, а потом, ломая весла, тратили немало времени, чтобы расцепиться и разойтись. Однако все торопились вперед, подгоняемые не только и не столько жаждой славы и подвига, сколько страхом наказания.

Схватка была на редкость жестокой и упорной. Греки, воодушевленные предыдущим успехом, соревновались друг перед другом в храбрости. Персы, озлобленные чередой преследующих их неудач, жаждали реванша любой ценой.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.