Глава 2. Как и почему слабела наша страна. План «Лиоте»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 2. Как и почему слабела наша страна. План «Лиоте»

На следующий день после похорон Иосифа Виссарионовича, 10 марта 1953 года, по радио объявили о новом составе правительства. Председателем Совета Министров стал Маленков, а первым заместителем Председателя Совета Министров СССР был назначен Берия, который по совместительству стал также главой Министерства внутренних дел, принявшего на себя и функции упраздненного с этого момента МГБ.

Всего три месяца Берия пробыл на посту, но успел за этот короткий срок провести акцию, которая разжигала, по сути, национальную вражду. Он взялся «вычищать» из руководящих органов союзных республик русских людей, объясняя это тем, что надо давать национальным кадрам укреплять себя во власти. И то же самое происходило с нерусскими кадрами в России, к примеру, в органах безопасности были авторитетные чекисты, уважаемые люди, не русские по национальности. К примеру, был чекист, армянин по национальности, но он не знал своего языка, так как родился и вырос в Москве. Отправили в Ереван… Это была акция, обесценивающая профессионализм человека, ставящая на первое место национальность. Перетряхивание кадров осуществлялось шумно и демонстративно.

Взялся Берия и за установление связей с Югославией, посылал своих людей к Тито, а также за освобождение врачей, пострадавших во время кампании, которую начинал Рюмин. Освобождение – гуманная миссия, но он явно использовал ее для того, чтобы затеять следом новый крупный политический процесс против своего предшественника по должности Игнатьева и тех, кто его поддерживал. Берии надо было утвердиться в глазах общественности в качестве лидера страны, а для этого предстать в роли гуманиста по отношению к невинным жертвам и непреклонного борца с нарушителями законности.

Хрущев остановил эти активные шаги, так как слишком уже было очевидно, что Берия может ему закрыть дорогу во власть. Остановить прыткого и ретивого Берию на его пути к ведущему месту в руководящем государственном аппарате Хрущеву удалось с помощью Маленкова. Арест Берии в июле 1953 года не вызвал в органах безопасности тяжелых настроений, переживал только руководящий состав, возвращенный им же самим в МВД, в то недолгое время, когда он возглавлял органы…

После смерти Сталина было два важных выступления, которые способствовали росту авторитета новых руководителей партии и государства. Была обнародована программа Маленкова, его речь на пятой сессии Верховного Совета. Программа предусматривала плавное исправление перекосов в развитии промышленности в пользу товаров народного потребления (так называемой группы «Б») за счет сокращения расходов на тяжелую промышленность (группа «А»), прежде всего на оборонную промышленность, ни в коей мере не ослабляя при этом военной мощи государства. В сентябре 1953 года на пленуме ЦК КПСС с обстоятельным докладом о развитии сельского хозяйства выступил Хрущев. Названные выступления Маленкова и Хрущева были в русле тех идей, которые за год до своей смерти уже высказывал Сталин. Мне и сегодня думается, что если бы не ушли от решения задач развития государства, путями, изложенными в докладах уже нового руководства страны, жизнь Советского Союза сложилась бы совсем иначе.

* * *

Укрепляя собственную власть, Хрущев, видимо, не мог или не хотел прогнозировать, к каким тяжелым последствиям для страны это приведет. Власть укреплялась, прежде всего, усилением влияния партийного аппарата не только на политическую и государственную жизнь страны, но и на хозяйственно-экономическую деятельность. Известно, что при Сталине на семнадцатом съезде ЦК были ликвидированы функциональные отделы партии. К ним вернулись в военное время, но после победы эти отделы снова были ликвидированы. Партия должна была быть именно политическим органом, она управляла агитацией и пропагандой, партработой, иностранными делами, а вся власть уходила в Советы. Теперь же Хрущев укрепил отраслевые отделы Центрального комитета КПСС (сельскохозяйственной, тяжелой, легкой, оборонной промышленности, финансов, здравоохранения и другие). Практически они дублировали соответствующие отделы Совета Министров, подменяли их и Госплан, но не снимали с них ответственности за практические результаты текущей работы. По существу, Хрущев подчинял себе Совет Министров, превращал его лишь в исполнительный орган, лишенный власти. Партия же становилась обладательницей всех полномочий власти, но это была совершенно безответственная власть, потому что, с одной стороны, без партии ничего нельзя было решить, с другой – когда решали неправильно – отвечал Совет, а не партия. Таким образом, произошла подмена советской власти на партийную, и Советы все время отодвигались все дальше и дальше от управления государством, особенно в регионах.

Но и сама партия ликвидировалась в том ее виде, в каком она была прежде, – шло фактическое ее раздвоение на сельскую и промышленную. Иначе и быть не могло – ведь когда руководящие партийные звенья стали превращаться в хозяйственные, а политические работники – в хозяйственников, должен был поменяться и подход к кадрам. Возглавлять городские и районные комитеты КПСС должны были лучшие (а значит, и остро необходимые для промышленности своих районов) кадры из инженеров, металлургов, машиностроителей, шахтеров, нефтяников и других рабочих профессий – с одной стороны. Соответственно, обкомы и райкомы партии в сельских районах возглавляли агрономы, ветеринары и т. д. Силу федеральной власти разрушали и Совнархозы, которые появились еще до ХХ съезда партии, а впоследствии стали виновниками тяжелого состояния сельского хозяйства.

Все десятилетие своего правления Хрущев как будто специально ускорял процесс перерастания крестьянства в рабочий класс. Колхозы заменились совхозами, так называемые трудодни, по которым прежде оплачивался труд крестьянина, сменила заработная плата. При этом сельского жителя лишили приусадебных земельных участков, индивидуального крупного рогатого скота, прежде всего коров. То есть мясо, молоко и другие продовольственные продукты теперь крестьянин вынужден был покупать в магазине, как городской житель. Ликвидировалась также промысловая кооперация – это привело к исчезновению многих товаров, продававшихся в магазинах промкооперации. Удержать ситуацию удалось только в Белоруссии, так как процессу этой ликвидации воспротивились первые лица республики Н. Мазуров и Л. Машеров. Но и в других союзных республиках все это вместе взятое вызывало настроения сепаратизма и, конечно же, содействовало стремлению к независимости от Москвы.

Политика превращения крестьянства в рабочий класс отчетливо проявилась и в период освоения целинных и залежных земель. Там создавались только совхозы, и если поначалу эта широкомасштабная акция Хрущева действительно решила на какое-то время вопрос хлеба для страны, то потом земля не выдержала многолетней пахоты. Степь не могла по заданию Хрущева взять и превратиться в пахотные земли. И именно во время кампании по освоению целины нашей стране впервые пришлось закупать хлеб за границей. О нехватке урожая в то время свидетельствует такой факт: уже к 1962 году в Москве стали продавать хлеб, начиненный горохом. За мясными продуктами выстраивались очереди… Если бы, как предлагал в свое время В. М. Молотов, найденные для целины деньги были бы направлены на развитие земледелия в центральной России, то страна была бы действительно обеспечена зерном, а главное – не оголилось бы пространство черноземных земель. Массовый отъезд трудоспособного и самого пассионарного населения на освоение целины уже невозможно было обратить вспять.

* * *

Необдуманных, во всяком случае необъяснимых с точки зрения элементарной логики, поступков у Хрущева было немало и во внешней политике. Это – огромные траты на строительство различных объектов в зарубежных странах, далеких от государственных интересов СССР. Конечно же, следовало помогать Кубе и социалистическим странам в Европе, но строить стадион в Джакарте, вкладывать космические суммы денег для строек в Египте, Алжире, Гане, Сирии, заведомо зная, что они не принесут нам укрепления позиций в этих государствах, было абсолютно бессмысленно. Однако деньги, необходимые СССР, шли в эту прорву, а наша экономика тем временем начала давать серьезные сбои.

Необъяснимым, с точки зрения логики, был и один из первых внешнеполитических шагов Хрущева в восстановлении отношений с Тито. Конечно, надо было укреплять наши отношения с Югославией, но не первым же делом. Наш самый преданный союзник, Албания, почувствовал себя при этом глубоко оскорбленным. Первую утрату доверия к Советскому Союзу в дружественных нам странах я увидел впервые именно там в 1957 году (позже, уже в 80-х годах, таких тенденций было немало). Албания – интересная страна, там можно было уехать в самые дальние ее уголки одному и не чувствовать при этом, что ты – не в России. Все могли и с радостью общались на русском языке, у них было уделено серьезное внимание преподаванию русского. Был также специальный день солидарности, и если он совпадал с партийным собранием – оно велось на русском языке. Но у Албании были очень непростые отношения с Югославией. До Хрущева СССР занимал в этом конфликте сторону Албании. И вдруг Хрущев, посетив Югославию, простил Тито все обиды, предав, таким образом, маленькую героическую Албанию, которую никто не приглашал в переговорные процессы. И Албания от нас отшатнулась, ушла.

Восстановление отношений с Тито вызвало настороженность и целого ряда других социалистических государств. Кроме того, лидеры ведущих коммунистических партий мира – Тольятти, Торез, Ибаррури – отнеслись к этому шагу с явным неодобрением, это была первая трещина в доверии к СССР дружественных по отношению к нам стран, основа будущих расколов. Способствовал этому и резкий разрыв с Китаем. Приказом из Москвы в одночасье, без предупреждения китайских властей, были отозваны несколько тысяч специалистов, помогавших поднимать, а где-то и создавать промышленность Китайской народной республики. Конечно, набиравший силу и авторитет в коммунистическом мире Китай также допускал резкие выпады против того, что происходило в СССР после смерти Сталина: в частности, эта страна категорически не принимала решений ХХ съезда партии о необходимости борьбы с «культом личности».

Хрущев называл себя «верным ленинцем», но работы Ленина знал плохо. В этой книге уже говорилось о предупреждении Ленина по поводу Китая. Напомню, Ленин говорил, что мы, победив в Октябрьской революции и став во главе Коминтерна, не должны зазнаваться, что надо быть готовыми к тому, что через какое-то время центр коммунистического движения может переместиться в Индию или в Китай. Иного мнения были троцкисты, вспомним, что по их суждениям двигателем мировой революции могла быть только Россия.

Вообще во многих решениях Хрущева, которые с точки зрения здравой логики не поддаются объяснениям, просматривался отход к троцкизму. Ключ к разгадке его поведения дал мне в свое время преподаватель марксистской философии одного из московских вузов, с которым нас связывали дружеские отношения. Хрущев в то время только еще возвращался из Киева в Москву, появились сообщения о том, что он избран первым секретарем Московского обкома и горкома КПСС. Еще жив был Сталин, и обсуждая назначение Хрущева, мой собеседник рассказал о том, как поплатился за то, что в 20-х годах голосовал за троцкистскую резолюцию, – его исключили из партии. Но вместе с ним на том же заседании за ту же резолюцию голосовал Хрущев, и голосовал он еще так же дважды. Но его из партии никто не исключал. Объяснял это положение дел мой собеседник тем, что «память о Надежде Аллилуевой Сталин никогда не выбросит из своей души». Дело в том, что в те далекие годы, когда шли голосования за троцкистские резолюции, Хрущев учился вместе с Надеждой Аллилуевой в партийной академии, они дружили. Она не раз приглашала его в свою кремлевскую квартиру, она же и познакомила Хрущева со Сталиным. Сохранились даже воспоминания об их совместных обедах в годы жизни Аллилуевой. Доброе отношение к Хрущеву у Сталина было именно благодаря Надежде. Ее памяти, как рассказывают близко общавшиеся с ним люди, он никогда не изменял. В частности, именно так свидетельствуют рассказы приемного сына Сталина, Артема Сергеева, который жил в довоенное время в их семье.

А ведь по сторонникам Троцкого были нанесены сильные удары в тридцатые годы. Интересно, что в репрессиях против троцкистов участвовал и Н. С. Хрущев, работая в московских партийных органах, а затем с 1938 года занимая пост первого секретаря ЦК Компартии Украины.

Но сейчас не о репрессиях, а о том, что в решениях и действиях Н. С. Хрущева после прихода на пост руководителя партии почувствовался возврат к троцкизму. Помнится, что в пятидесятые годы одна из активных троцкисток Ядвига Козловская (три ее брата погибли в годы репрессий, но она осталась жива после многих лет заключения в лагерях) на собрании, обсуждавшем проблемы культа личности, подчеркнула, что, если бы в конце двадцатых годов партия пошл по пути развития страны, намечаемого после ХХ съезда, то троцкисты вряд ли бы выступили против ее генеральной линии.

* * *

ХХ съезд партии, прославивший себя осуждением культа личности Сталина, состоялся спустя всего три года после смерти Иосифа Виссарионовича, в феврале 1956 года. За эти три года Хрущев успел окончательно «убить» роль Советов всех уровней, безграничная власть принадлежала теперь уже партийным органам. Повторюсь: это была безответственная власть в прямом, а не в переносном смысле, так как она не была ответственна перед народом. И если руководители всех Советов (краевых, областных, городских и сельских) переизбирались в соответствии с Конституцией СССР, то руководители партийные были назначенцами, то есть их на посты определяли решениями партийных органов, избирать их могли только члены КПСС. Эпоха Советов как власти народа, органа народной власти практически закончилась, они больше ничего не решали в реальности. Все это помогало Хрущеву закрепиться во власти, подготовить сенсационный «съезд века».

В первые дни работы ХХ съезда речь шла о дальнейшем развитии народного хозяйства, о задачах и решениях шестого пятилетнего плана. Сенсация произошла в последний день работы, 25 февраля на закрытом утреннем заседании. Заседание началось уже после того, как зал покинули приглашенные на съезд представители зарубежных коммунистических партий. Им руководил не избранный делегатами рабочий президиум, а Президиум ЦК КПСС. Вот в таком необычном режиме и выступил Хрущев с закрытым докладом «О культе личности и его последствиях». Выступление изобиловало перечислением многочисленных фактов преступлений второй половины 1930-х – начала 1950-х, вина за которые возлагалась на Сталина.

Первое, что вспомнилось, когда я услышал об этом, так это безутешные рыдания Хрущева в Колонном зале, когда там устанавливали гроб с телом Сталина. Даже сегодня готов поверить в искренность этих слез, но с еще большим доверием отношусь к тому, что написала об этом, как это ни странно, не советская и даже не российская, а американская журналистка Энн Аппельбаум. К 50-летию ХХ съезда в номере газеты «The Washington Post» от 22 февраля 2006 г. она так прокомментировала выступление Хрущева: «Это была длинная и не очень правдивая речь, сделанная за закрытыми дверями перед руководством страны, слушавшими ее с каменными лицами… Речь была полуправдой. Хрущев рассказал о многих преступлениях Сталина, но ловко умолчал о преступлениях, в которых обвиняли его самого… Целью доклада Хрущева было не только освобождение соотечественников, но и консолидация личной власти и запугивание партийных оппонентов, которые, все без исключения, также принимали участие в репрессиях с большим энтузиазмом».

В Советском Союзе подлинное содержание доклада скрывалось. Лишь летом 1956 года позволили читать его на закрытых партийных собраниях, после того как он уже появился в печати США. Страна знала об этом докладе по рассказам и комментариям делегатов съезда в интерпретации их личного понимания. Так появлялись слухи, сплетни, домыслы. В такой обстановке сложно было ориентироваться даже тем, кто поддерживал саму идею подобного доклада. А ведь немало было руководителей во всех областях хозяйственной и политической жизни, в том числе и в ЦК партии, и в КГБ, которые не принимали и не могли принять критику Сталина, бывшего на протяжении многих лет символом величия государства. Так это чувствовало подавляющее большинство населения нашей страны и немало людей за пределами Союза.

В партии наступил молчаливый раскол, не было никакой продуманной разъяснительной пропагандистской работы.

* * *

Прямым следствием всего этого стали события, случившиеся в марте 1956 года в Тбилиси. В этом городе после смерти Сталина образовалась традиция: 5 марта, в день смерти вождя, массы людей шли к его монументу, который был воздвигнут еще при его жизни в парке на берегу реки Куры. Люди по дороге пели «Сулико», «Ласточку», шли с цветами и венками. Так чтили память Сталина и в 1954, и в 1955 году, так же готовились к этому всенародному дню скорби и в 1956 году. Но тут пришла весть о докладе Хрущева, а поскольку, как уже говорилось, доклад нигде не публиковался, вести до Тбилиси долетели в искаженном, неприглядном виде – говорили, что съезд в Москве оскорбил личность Сталина. Волна негодования охватила людей, особенно эмоционально восприняла ситуацию студенческая молодежь. ЦК партии Грузии, перестраховываясь, выдали команду запретить изготовление и продажу венков для возложения к монументу Сталина. Это еще больше подогрело страсти, приумножило и без того немаленькие ряды защитников вождя. Изобретательные студенты стали в массовом порядке заказывать венки на вымышленных покойников: «дяде Вано», «дедушке Серго», «бабушке Маквелле», а затем выводили эти надписи и писали взамен: «И. В. Сталину». Вузы бурлили, но никто не знал, как в такой ситуации успокоить молодежь, как вести себя в ситуации, когда отмечать годовщину смерти Сталина нельзя, а сказать почему нельзя – никто не может. Даже приехавший для участия в конференции грузинского комсомола в Тбилиси первый секретарь ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепин молчал и к студентам не пошел. Понятно, что и он не знал, как вести себя.

5 марта у монумента на берегах Куры собрались сотни тысяч тбилисцев. Звучали призывы к непослушанию Москве. Кто-то выступал против Хрущева, кто-то проклинал Микояна, были и те, кто призывал к объявлению независимости Грузии. Начались беспорядки, обстановка потребовала ввода войск и объявления осадного положения города. Но митинг у монумента продолжался.

Мне пришлось увидеть Тбилиси 6 марта. Был командирован в составе группы сотрудников, направленной главой КГБ СССР И. А. Серовым для наведения порядка в столице Грузии и помощи местным чекистам. Было нас 16 человек, группу возглавлял заместитель Председателя КГБ С. С. Бельченко. Это была достаточно представительная команда – заместители начальников двух ведущих управлений, ответственные сотрудники.

Город жил напряженной жизнью. Митинг продолжался и у монумента, и у здания, где разместилась делегация Компартии Китая, приехавшая в Грузию сразу после ХХ съезда. Члены этой делегации под руководством видного китайского коммуниста Чжу Дэ были гостями съезда, и потому митингующее население скопилось у их особняка с просьбами выступить перед монументом. Китайцы особняка не покидали, а на следующий день, 7 мая, покинули город, увозя с собой массу листовок, записок и обращений от собравшихся негодующих тбилисцев. Позже китайцы высказали свои оценки событиям в Тбилиси в газете «Жэньминь жибао». Редакционная статья этой газеты, написанная в защиту Сталина, была через какое-то время перепечатана газетой «Правда», потому что в то время осложнять отношения с Китаем советское руководство еще не было готово. Более того, Хрущев выступил на приеме в китайском посольстве, где положительно высказался о Сталине. «Мы Сталина в обиду не дадим», – сказал он, и никто ничего не мог понять: с одной стороны, тот же самый человек с трибуны съезда обвиняет Сталина в злодеяниях, с другой – там, где за Сталина вступаются, говорит, по сути, «мы за него». Двойственность, присущая троцкистам, отталкивала от него многих…

Приехав в Тбилиси, мы окунулись в события, стремясь понять, что происходит, а главное – понять, что делать. Трудность, опять-таки, была в том, что даже мы – представительная команда КГБ – не знали настоящего содержания доклада Хрущева, нас с ним никто не ознакомил. Аргументировать призывы и просьбы, не говоря о требованиях, прекращать стихийную волну протестов приходилось чисто интуитивно, ориентируясь только на свое представление и понимание происшедшего на съезде. Это было непросто. До сих пор в памяти разговор с Маквеллой Окрориридзе, умной собеседницей, редактором газеты «Сталинское племя», издававшейся в Гори, родном городе Сталина. Она активно выступала на митингах, призывала к защите имени Сталина и непризнанию доклада Хрущева, явно пользуясь большим авторитетом и поддержкой митингующих в Гори и в Тбилиси. Она могла помочь успокоить людей, но она объясняла мне свою мотивацию вот так: «Я родилась в Гори. Наш дом рядом с домом Сталина. Я окончила школу имени Сталина, университет имени Сталина. Была пять лет сталинской стипендиаткой. Писала диплом на тему о трудах Сталина. Издаю газету «Сталинское племя». Как я могу выступать против Иосифа Виссарионовича?» Аргумент у меня был всего один: «Не могу оценивать вашу биографию и даже осуждать сегодняшнее поведение. Но если мы пойдем против партии, которую воспитал Сталин, а такое станет возможным, если не успокоить людей, то не будет ли это антисталинским шагом?» Путано, но что еще можно было сказать в такой ситуации?

Урезонить Маквеллу удалось, позже она много сделала для недопущения волны протеста против доклада Хрущева. Но ведь эта славная женщина была только одной из тех, кто звал людей к митингам в защиту имени Сталина, не зная при том доподлинно, в чем его обвинили на съезде. Аргументы для их успокоения приходилось подбирать индивидуальные в каждом конкретном случае. Они не повторялись при встречах с офицерами национальной грузинской дивизии в Кутаиси, на авиазаводе в Рустави, на беседах со студентами Госуниверситета и других вузов. Но аргументы находились и у нас, и у грузинских чекистов, контакты налаживались.

В первый же день приезда, помимо изучения обстановки в городе и выработки мер для прекращения массовых митингов, нам было нужно разобраться с задержанными на улицах Тбилиси в ночь на 6 марта, когда вводилось осадное положение в Грузии. Таких оказалось более четыреста человек. К утру 8 марта их осталось всего 26. Это были активисты, призывавшие к антиобщественным акциям, они грозились устроить массовые беспорядки. Остальных освободили, и это сразу изменило обстановку в городе. Нам стало легче осуществлять меры по восстановлению спокойной городской жизни.

Удалось даже уговорить руководителей ЦК Компартии Грузии выйти на площадь к митингующей толпе, как раз вернулся со съезда первый секретарь ЦК КПГ Мжаванадзе. Их встретили на митинге без восторга, но спокойно. Для того чтобы облегчить состояние людей, разрядить обстановку, разрешили местным газетам публиковать портреты Сталина, со словами, посвященными годовщине его похорон.

9 марта вышли газеты с портретами, но именно в этот день все-таки грянул кризис. На митинге появилась группа воинствующих экстремистов во главе с выходцем из города Сталинири (ныне Цхинвали), фамилия его с течением времени выпала из памяти. Группа стала звать толпу к захвату Дома связи на проспекте Руставели, с тем чтобы, используя радио, призвать мировые державы к поддержке митингующих в Тбилиси. Затея удалась, и примерно к пяти часам вечера многотысячная толпа направилась вверх по Александровскому спуску к Дому связи. Где-то на полпути раздался пистолетный выстрел. Стрелял тот самый выходец из Сталинири. Это был первый выстрел за все прошедшие дни, и он взвинтил толпу. Передние ряды в остервенении ворвались в Дом связи, смяв дежуривших на входе солдат Советской армии. Призывы толпы были неоднородны: кто-то требовал доступа к радиопередатчикам для обращения к иностранным государствам, кто-то спешил отправить телеграмму Молотову, поздравляя его с днем рождения, кто-то звал искать место, где хранились деньги Дома связи.

Выше первого этажа здания никому прорваться не удалось, но накал страстей на первом этаже был просто неописуем. Это привело к жертвам: когда толпа, оттеснив солдат, прижала их к стене, один из экстремистов приставил вилку к горлу солдата и стал ею давить. Солдат нажал на курок автомата, раздалась очередь. Часть пуль поразила людей, отрикошетив от потолка, а часть вылетела из ствола автомата, не удержанного и опущенного солдатом.

Погиб 21 человек. Больше жертв не было. Так трагически завершились события в Тбилиси, с 10 марта митинги прекратились, город перешел к обычному ритму жизни…

О событиях в Тбилиси написано много и освещают их по-разному. Но я рассказываю только то, что видел сам и что знаю.

* * *

ХХ съезд партии имел и другие далеко идущие последствия. После него Запад резко активизировал пропагандистскую кампанию против СССР, усилил помощь антисоветским элементам внутри страны. Как уже говорилось, после пяти лет планомерных изысканий для атомной войны с СССР американским политикам стало ясно, что военными действиями нас разгромить не удастся. Это стало очевидно в 1950 году, и тогда родился новый план разрушения Советского Союза – холодная, или, как ее еще называли, психологическая война. Уже тогда в директиве США СНБ 20-1 говорилось о том, что «психологическая война чрезвычайно важное оружие для содействия диссидентству и предательству среди советского народа; она подорвет его мораль, будет сеять смятение и создавать дезорганизацию в стране…».

И все-таки к активной своей фазе холодная война при жизни Сталина не переходила. Возникает вопрос: как этот план вообще мог появиться еще при жизни Сталина, когда, казалось бы, именно с психологической стороны разрушить веру советских людей в правильности их устройства жизни было просто невозможно? Ответ в слове «Лиоте» – помните, в начале этой книги я просил вас сделать «узелок на память», запомнить это слово? История такова: французский генерал по фамилии Лиоте во время войны в Алжире, приказал своим войскам высадить деревья вдоль дорог. Он мечтал о прохладе и объяснял, что в тени деревьев можно будет спрятаться от палящего солнца Алжира. Его не понимали – эти деревья вырастут лет через 50, саженцы не дадут сейчас передышки от жары. Лиоте ответил, что на смену ему и его солдатам придут другие. Под кронами деревьев, в прохладе, они с благодарностью вспомнят о них.

Взяв эту историю как метафору, иностранные спецслужбы в 50-х годах разработали план под кодовым названием «Лиоте». Это был первый серьезный документ холодной войны, он пришел из Англии, так же как и первый клич к этой войне (имею в виду, конечно же, речь Черчилля в Фултоне). План «Лиоте» предусматривал далекую перспективу – он не был рассчитан на скорую удачу, скорее, исходил из того, что говорит наша пословица: «Вода камень точит». Цель в плане была обозначена достаточно четко – постепенное изменение государственного строя в СССР, развал нашей страны.

Американцы пошли еще дальше, они разработали механизм длительного разрушения Советского Союза, он состоял из двух разделов. В первый входило ведение массированной, широкомасштабной работы, направленной на подрыв государственного строя изнутри. К этому разделу были привлечены ранее существовавшие и вновь созданные центры, которые выделили особо три направления: компрометация компартии как руководящего органа страны с целью полного ее развала и ликвидации; разжигание национальной вражды; использование авторитета церкви.

Во второй раздел входил план максимального наращивания новейших видов вооружений, чтобы втянуть СССР в тяжелейшую гонку вооружений и истощить экономически. Был также разработан так называемый «проект демократии», который предусматривал широкомасштабную помощь тем кругам в СССР и в странах Восточной Европы, которые находились в оппозиции к правящему режиму. Помощь планировалось предоставлять в виде денежных средств, вооружения, типографского оборудования, предусматривалось необходимое снаряжение для подрывной деятельности и осуществления тайных операций, вплоть до физического устранения неугодных лиц.

Смерть Сталина послужила сигналом: английские и американские спецслужбы с большей уверенностью принялись реализовывать планы изменения государственного строя в нашей стране. Серьезные усилия предпринимались не только по линии разведок, но и по линии государственных структур. Сразу после смерти Сталина, летом 1953 года, появилось первое послание президента США Эйзенхауэра к советскому народу, опубликованное в центральных газетах СССР, в том числе в ведущем в то время издании «Правда». Оно выдавало глубинные расчеты американских политиков, было одним из первых таких нажимов идеологического плана, когда начали пробовать, насколько теперь, после смерти Сталина, устойчива советская власть.

* * *

Удар Хрущева на ХХ съезде партии по эпохе Сталина открыл возможность Западу иными глазами взглянуть на, казалось бы, нерушимое государство, каким они видели СССР. Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес в своей книге «Мир или война» (на русском языке она вышла примерно в 1957 году) сказал: «Мы истратили много миллиардов долларов за последние пять лет, готовясь к возможной войне с использованием бомб, самолетов и пушек. Но мы мало тратили на «войну идей», в которой терпим поражение, не зависящее ни от какой военной силы». И до этого высказывания, и после ведомство его брата, тогдашнего директора Центрального разведывательного управления США Аллена Даллеса, на «войну идей» имело солиднейшие ассигнования, только «войной идей» называлось финансирование и формирований групп и отдельных лиц, которые соглашались вести антисоветскую деятельность.

Сегодня уже не раз цитировалось высказывание этого главы ЦРУ о том, где они таких людей собирались искать: «…Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания…». И если вспоминать 90-е годы, то можно видеть, что все это было осуществлено…

Одновременно с громкими заявлениями начали создаваться специальные структуры в НАТО, в его координационных центрах появлялись подразделения по организации психологической войны, появилась широкая сеть целенаправленных радиостанций. Был создан комитет радио «Свобода», который полностью финансировал конгресс США. В этом комитете трудилось немалое число сотрудников американских спецслужб – они имели там официальные должности. Вещание было организовано на 22 языках (с учетом, практически всех народов, населявших СССР и ряд социалистических стран). Деятельность этого радиокомитета шла по двум направлениям: с одной стороны, радиопропаганда, в которой умело использовались все промахи и просчеты лидеров партии и государства. Шло «промывание мозгов», и делались прямые призывы к открытой борьбе с существующим коммунистическим режимом. С другой, по существу, шла агентурная работа, поиск сообщников, объединение их в группы, оказание им материальной помощи, с тем чтобы они создавали внутри страны так называемые «очаги сопротивления», которые способны были бы в нужный момент выступить с поддержкой тех, кто возьмет на себя смелость начать открытую борьбу. В программе комитета говорилось о том, что его целью, наряду с прочим, является необходимость добиваться конструктивных изменений в СССР. Это был один из серьезных центров идеологической диверсии. Именно диверсии, а не только пропаганды.

В те же годы возродился и вновь возник ряд антисоветских центров. Получил новое дыхание Народно-трудовой союз – НТС, он стал наследником основанного в 1932 году НТСНП (Национально-трудового союза нового поколения). Это было молодежное крыло белогвардейской военной организации, созданной в эмиграции офицерским корпусом белой армии после Гражданской войны. С момента образования организация категорически и воинственно показывала свою непримиримость с советским строем. В отличие от многих эмигрантов, которые в годы Второй мировой войны, несмотря на непризнание советского строя, поддерживали СССР в войне с фашизмом, члены НТС появлялись на оккупированных немцами территориях и призывали советских людей выступать против СССР.

В 1990-х годах энтэсовцы стали выглядеть героями, до сих пор во многих кругах России им оказывается почет и уважение… Но для того, чтобы составить о них подробное представление, стоит прочитать убедительные свидетельства бывших активистов этого движения – Черизова, Брунста и других. Они приводят секретные протоколы совместных заседаний английской и американской разведок, из которых видно, что с определенного момента англичане прекратили финансирование НТС. Его содержание полностью взяли на себя США. Словно какой-то инвентарь, одна разведка передала другой эту организацию, руководству НТС было лишь объявлено о смене хозяина… Дело в том, что англичане хотели иметь от НТС за свои деньги побольше «невозвращенцев». ЦРУ не разделяло этой позиции, оно считало, что агентам надо платить за любую антисоветскую акцию, какой бы она не была: пропагандистской, провокационной, шпионской или любой другой.

Можно привести немало документов, раскрывающих деятельность американских и английских спецслужб, но сегодня их уже вполне достаточно обнародовано. В откровенности инструкциям американских спецслужб для своих адептов на территории СССР не откажешь, там, к примеру, говорилось: «Каждому социальному бунту или недовольству необходимо немедленно придавать национальный характер. Национально-политические цели должны быть доминирующими мотивами, даже если первопричина была не в этом…».

* * *

Именно на период хрущевского правления приходится самая интенсивная фаза холодной войны, массированная атака со всех возможных точек прицела. 17 июля 1959 года сенатом и палатой представителей США в конгрессе был принят закон об освобождении порабощенных наций (Public Law 86–90). Он был одобрен и утвержден президентом Эйзенхауэром, и это уже был не зондирующий нажим на советское руководство. Закон показывал высокую степень активной, открытой войны.

В предисловии к моей книге приводились расширенные цитаты этого закона, напомню, что СССР там назван «обширной империей», представляющей собой зловещую угрозу «цитадели человеческой свободы» в лице, конечно же, США. Именно в слове «обширная» и спрятан смысл вечного зова многих держав воевать с Россией, превратить ее в мелкие кусочки. Этот закон создал правовую базу для вмешательства Америки во внутренние дела Советского Союза. И этот закон, второе название которого, напомню, в самой Америке звучит как «Закон о расчленении России», жив до сих пор и позволяет вмешиваться США теперь уже во внутренние дела как России, так и отдельных, получивших в 1991 году независимость государств – бывших республик СССР, а также и всего Содружества (СНГ) в целом…

Активность холодной войны при Хрущеве легко объяснима тремя причинами: во-первых, неожиданность удара по сталинскому времени привела к растерянности внутри самого СССР, к началу расслоения советского общества. Во-вторых, непродуманность концепции развития страны привела к шараханью даже в таком вопросе, как дальнейшие оценки Сталина (то он злодей, то «мы его в обиду не дадим»). В-третьих, оказались несостоятельными все попытки Хрущева наладить экономику – весь его десятилетний период пребывания у власти сопровождался непоследовательными, подчас взаимоисключающими решениями. Потому иностранные разведки легко находили в СССР недовольных, обиженных людей, способных сознательно, а зачастую по недомыслию сотрудничать с центрами психологической войны.

Позже, уже при Брежневе, западные спецслужбы вбросили в страну название для таких людей – «диссиденты». И это было не случайно – надо было найти красивую форму, маску, под которой можно было бы скрыть мотивы, а чаще цели тех, кто выступал в СССР против существовавшего конституционного строя, кто встал на путь сотрудничества с западными центрами холодной войны. Даже ненавидевшие страну «наниматели» таких людей не скрывали презрительного к ним отношения, достаточно еще раз обратиться к цитате одного из таких специалистов-идеологов Алена фон Шарка, который достаточно цинично обнажал ситуацию: «Если государство Советский Союз предпримет какие-либо шаги против подобного рода отщепенцев (так именует автор диссидентов, действующих против строя своей страны. – Авт.), необходимо как можно шире афишировать эти меры как несправедливые, чтобы вызвать, с одной стороны, сочувствие к ним, к отщепенцам, а с другой – недовольство коммунистической системой».

Уже не раз в интервью и в книгах приходилось мне и многим моим коллегам объяснять действительное значение этого слова – «диссидент», но по-прежнему то здесь, то там (не так, правда, часто, как это было в 90-х) говорится с некоторым придыханием о том, что вот этот или тот человек в советские годы был диссидентом – так, будто диссидент «звучит гордо». Это было очень хитро придумано – вбросить такое слово в СССР, потому что словом «диссидент» стали называть всех несогласных с чем-либо и всех инакомыслящих. Но с последними-то как раз КГБ никогда не боролся, такой терминологии в документах, в частности 5-го управления, которым я руководил, не существовало. Инакомыслием мы не занимались. Мы были против тех, кто практическим действием посягал на конституционный строй СССР. Поэтому в органах КГБ всегда избегали этого слова, дабы не углублять изобретенную западными спецслужбами подмену понятий. Однажды все-таки ошибся Андропов, читая доклад, но после этого установленному порядку не изменяли ни разу. Инакомыслящих от диссидентов необходимо категорически отделить, против первых не возбуждалось уголовных дел, так как они не вели противозаконных действий…

Под маской инакомыслящих диссиденты верно служили целям холодной войны. Эти цели они формулировали как бы сами, но на самом деле выполняли то, что настойчиво внедрялось западными спецслужбами и различного рода антисоветскими центрами.

* * *

По сути, подменой понятий спецслужбам Запада удалось защитить диссидентов, поднимая шум по поводу преследования инакомыслящих. Истоки этого движения в том периоде, который с легкой руки Эренбурга принято называть «оттепелью». Речь, опять же, идет о так называемом процессе демократизации, начавшемся после ХХ съезда партии. Демократизация – это очень здоровый процесс, если речь идет о большей гласности, гражданских свободах, но руководители нашего государства под этим словом спрятали всю неясную для них самих внутреннюю политику. Этот процесс как вышел в те годы из-под контроля, так и продолжает развиваться до сих пор.

Как уже было сказано, после ХХ съезда в рядах самой партии не было никакого понимания событий. Часть коммунистов сказали бы «да» кому угодно. Они и подчинились Хрущеву в силу партийной дисциплины. Это честные люди, но инертные и послушные, неспособные к действиям, к выражению собственного мнения. Вторая часть была «против», но делала это молчаливо, ушла в глухую оборону. Но появилась и третья часть, коммунисты, которые не только пошли с Хрущевым, но и забежали вперед: они рьяно требовали идти дальше по пути разоблачений, выражая недоверие членам Политбюро, которые работали когда-то со Сталиным и оставались и теперь в его составе. И вот это было, как выяснилось, испытание, к которому никто не был готов. Хрущев принимал решения одно импульсивнее другого, что свидетельствовало о его глубочайшей растерянности. Ему хотелось дозированных разоблачений, в Президиуме ЦК еще оставались Молотов, Каганович, Маленков, Ворошилов… И начались внутрипартийные репрессии. Неуверенность и растерянность Хрущева стоила партийных билетов генералу Григоренко и физику Орлову. Оба встали впоследствии во главе группы диссидентов.

Также базу будущих диссидентов составили те, кто скрывал свое недовольство советской властью и вдруг подумал: «Пришло время!». Под их влияние попало некоторое число молодых людей, с подростковой протестностью и романтическим нигилизмом. Но постепенно так складывалась уже не оппозиция режиму, а группы, готовые к борьбе с существующим строем. Первое антисоветское выступление (массовое распространение в Москве листовок против коммунизма) относится к лету 1957 года. Группа, установившая связь с редколлегией польской ревизионистской газеты «Попросту» и возглавляемая аспирантом МГУ Краснопевцевым, была достаточно большой, активно готовила выступление против власти. У них была примитивная содержательная основа, но в 1957 году это все-таки было впервые. И были первые серьезные репрессивные меры после ХХ съезда, которые, конечно же, вошли в резкий диссонанс с заявлениями Хрущева о том, что в стране больше нет политических репрессий и заключенных. Возникло противоречие: если человек выступает против власти, то как разделить, когда он преступник, а когда «политический заключенный»? А ведь через какое-то время к категории последних отнесли шпионов и террористов.

Дело группы Краснопевцева, последовавшее по времени сразу после событий в Венгрии, заморозило антисоветский дух, которым пропитывался процесс демократизации.

Новый взрыв темы культа Сталина произошел на XXI съезде, который был почти весь посвящен этой теме. Уже появлялись значимые произведения советских писателей на эту тему. Но снова складывалась двойственная ситуация: власти, развязывая критику Сталина, призывали убрать практически все, что связано с именем вчерашнего вождя, но к выступлениям общества на ту же тему относились осторожно. Здесь таилась причина копившегося недовольства, прежде всего в среде репрессированных и их близких. Кроме них структурировался слой интеллигенции и молодежи, которые стремились утвердить себя на новой идеологической основе. Кто-то шел по этому пути искренне, кто-то делал карьеру, завоевывал популярность.

Здесь и черпали для себя ресурсы западные спецслужбы: первым диссидентам давали трибуну радио «Свобода», печатные издания НТС и другие антисоветские центры. Хрущев же тем временем, с одной стороны, широко рассказывал о своей встрече с сыном Гамарника, демонстрируя собственное сочувствие к его судьбе, поощрял сына Якира, поддерживал Снегова и Шатуновскую; с другой – громил выставку в Манеже и топал ногами на поэта Андрея Вознесенского. Мне лично пришлось после этого достаточно долго беседовать с поэтом, сидели после выплеска «царского гнева», курили. Такое у него состояние было, мог тоже метнуться не в ту сторону, дров наломать… Вот я и не уходил, пока он не успокоился.

Хрущев, может быть сам того и не замечая, а может быть и замечая, приводил к ситуации, которая создавала благоприятные условия западным эмиссарам для рекрутирования недовольных. Эмиссары западных спецслужб брали «гонимых» под свое «крыло», а значит, под влияние.

* * *

Между тем обстановка внутри СССР все более накалялась. Хрущевым были недовольны даже его выдвиженцы в высших эшелонах власти. После смерти И. В. Сталина Никита Сергеевич Хрущев объявил о необходимости омоложения руководящих кадров партии и государственного аппарата. Люди старше пятидесяти лет, по его словам, уже «уезжают с ярмарки». Следовало ускорить процесс их отъезда, а на «ярмарку» зазывать молодых подготовленных людей. Среди пришедших выделились А. Н. Шелепин, П. М. Машеров, К. Т. Мазуров, В. В. Щербицкий, Н. А. Егорычев, Н. Р. Миронов, А. И. Аджубей, многие другие.

Возражений такая линия не вызывала, если бы ее осуществление не носило аврального характера. Постепенная смена поколений, безусловно, была бы полезной. Хрущев, правда, недолго настаивал на осуществлении объявленной кадровой политики и по мере утверждения во власти стал забывать «дорогу с ярмарки».

На волне демократизации все заметнее стал вырастать культ личности Хрущева. Он все более концентрировал власть в своих руках, поощрял славословие в свой адрес, стал безапелляционен в суждениях и действиях. Все чаще единолично решал важнейшие государственные дела. Вокруг него сложился круг приспешников, среди которых выделялся зять – Алексей Иванович Аджубей, нередко подменявший собой руководство МИД СССР.

Особую тревогу вызывали бесконечные реорганизации, не позволявшие вести дела, отвлекавшие кадры от повседневной работы. Нагляднее всего это проявилось в разрушении структуры Госплана СССР. Планирующий и контролирующий центр заменили отраслевыми структурами, стоявшими далеко от общегосударственных интересов. Развитие отрасли во многом стало определяться пробивной способностью ее руководителя. Пагубным оказалось и отсечение от Госплана проблем снабжения, контроля за ценами, стратегического планирования. Эти функции были переданы Госснабу, Госкомцен, различным государственным комитетам, комиссиям.

Вместе с тем появились тенденции вождизма. Подхалимы сняли фильм «Наш Никита Сергеевич», провозгласили «великое десятилетие» правления Хрущева. Все это вызывало определенную настороженность, порождало сомнения в искренности лидера, объявлявшего одно, а на деле получалось совсем иное.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.